Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 4

XII

Поздно ночью, когда лагерь затих, а костры догорели, Эйнар сидел у своего камня и смотрел на обсидиановый осколок первозеркала — тот самый, который подобрал на поле битого стекла.

В его глубине больше не было точки. Только серая, маслянистая тьма. Такая же, как в Чёрном зеркале. Такая же, как в воде колодца мёртвой деревни. Такая же, как пустота, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло.

Он смотрел в эту тьму, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

Голос Магнуса пришёл из трещин в камне — тихий, далёкий, почти неслышный, но каждое слово врезалось в память, как нож врезается в кожу.

— Ты выжил, пустой, — сказал Патриарх, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на вопрос. — Ты выжил, потому что увидел свою смерть в отражении. Ты выжил, потому что твоя пустота показала тебе правду. Но ты не разоблачил Гарма. Почему?

— Потому что правда не всегда нужна, — ответил Эйнар, не открывая глаз. — Потому что иногда ложь сохраняет мир. Потому что если бы я сказал правду сегодня, завтра мы бы уже не говорили. Война. Смерть. Пыль. Я не хочу этого. Я хочу идти к Мельнице.

— Ты прав, — сказал Магнус, и в его голосе появились новые нотки — не уверенность, не надежда, а что-то другое, похожее на сожаление. — Правда не всегда нужна. Но ложь имеет свойство возвращаться. Сегодня ты промолчал. Завтра Гарм ударит снова. И тогда твоя ложь станет твоей смертью. Помни об этом, пустой. Помни, что каждый твой шаг — это чья-то боль. Каждое твоё молчание — это чья-то смерть.

Голос замолк. Эйнар открыл глаза. Небо было серым, пустым, без единого просвета. Камни пульсировали слабым, голубоватым светом, и в этом свете, в этой пульсации, было что-то, от чего ему захотелось закрыть глаза и никогда не открывать.

Но он не закрыл. Смотрел. Слушал. Ждал.

XIII

Ирис не спала. Она сидела рядом, положив голову ему на плечо, и её дыхание было ровным, глубоким — она не спала, просто отдыхала. Набиралась сил перед следующим днём.

— Ты не должен быть один, — сказала она, не открывая глаз. — Даже когда думаешь, что должен. Даже когда кажется, что никто не поймёт. Даже когда боль становится слишком сильной. Я здесь. Я рядом. Я не уйду.

— Я знаю, — ответил он, и в его голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на тихую, спокойную благодарность. — Я знаю, Ирис. Ты — моя тень. Пока ты рядом — я есть. Пока ты жива — я не исчез. Я не забуду. Я запомню. Даже когда всё остальное исчезнет.

Он сжал её руку — холодную, дрожащую, но живую — и закрыл глаза.

А в лагере, у костра, Гарм сидел один, сжимая костяную пясть, и его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел на огонь, на пыль, на пустоту.

Он не спал. Он думал.

— Ты выжил, пустой, — прошептал он, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как проклятие. — Ты выжил сегодня. Но завтра… завтра я придумаю другой способ. Не кубок — копьё. Не яд — сталь. Не тайно — открыто. Я не позволю тебе править моим кланом. Я не позволю тебе стать важнее меня. Я убью тебя, пустой. Или умру сам. Но я не отступлю.

Он поднялся, опираясь на костяную пясть, и пошёл в свой шатёр, волоча её по камню, оставляя на чёрной поверхности глубокие, чёрные царапины.

---

Часть пятая: Тишина перед бурей

XIV

Эйнар проснулся через час от того, что тишина стала другой.

Не пустой, не ожидающей, а той, которая бывает перед рассветом, когда даже ветер спит, а звери затаились в норах, пережидая темноту. Он открыл глаза и увидел, что небо на востоке начало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый день.

Он смотрел на это небо и не чувствовал страха. Только усталость. И надежду. И память о том, что они прошли через прах и пустоту, через осколки и чёрную воду, и не исчезли.

Ирис спала, её лицо было спокойным, почти беззащитным. Эйнар не стал будить её. Он поднялся, отряхнул колени, и пошёл к краю лагеря, туда, где стояли чёрные камни круга.

Магнус ждал его. Не внутри круга — снаружи, прислонившись к холодной, гладкой стене, и его зашитые веки — серебряная нить, грубые стежки, пульсирующий свет — были обращены к востоку, туда, где небо начинало светлеть.

— Ты пришёл, пустой, — сказал Магнус, и его губы не шевелились. Голос шёл не из горла — из пустоты. — Ты пришёл, потому что не можешь иначе. Потому что вчерашнее покушение не остановило тебя. Потому что ты готов умереть, но идти дальше.

— Я готов, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я не умру. Не сегодня. Не завтра. Не от яда Гарма. Я умру, когда дойду до Мельницы. Или не умру — исчезну. Или не исчезну — стану пылью. Но не раньше.

Магнус молчал. Долго. Так долго, что Эйнар начал считать удары своего сердца — раз, два, три, четыре, пять.

— Гарм ударит снова, — сказал Патриарх, и в его голосе появились новые нотки — не усталость, не спокойствие, а что-то другое, похожее на предупреждение. — Не тайно — открыто. Он обвинит тебя в колдовстве. Он потребует изгнания. Он сделает всё, чтобы настроить против тебя всех — и своих, и моих. Будь готов, пустой. Завтра начнётся не битва — суд. А суд в Пустоте — это смерть. Или исчезновение. Или то и другое вместе.

— Я готов, — повторил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти.

Магнус кивнул — медленно, тяжело, как кивают, когда слышат то, что знали, но надеялись не услышать.

— Тогда иди, — сказал он. — И готовься. Завтра ты будешь не пророком — обвиняемым. А обвиняемые в Пустоте не живут долго. Или живут, но не помнят, кто они. Или помнят, но не хотят вспоминать. Неважно. Завтра всё решится.

Эйнар кивнул — коротко, резко, как отдают честь, — и пошёл обратно в лагерь, к Ирис, к своим спутникам, к тем, кто ждал его.

XV

Он не знал, что завтра Гарм пойдёт ва-банк. Не знал, что его публичное обвинение в колдовстве заставит даже союзников усомниться. Не знал, что Ирис посоветует ему уступить, а он откажется. Не знал, что выйдет к толпе один, без оружия, без защиты, без страха.

Он знал только одно: сегодня он пережил покушение. Сегодня он спас себя и мир, который строил. Сегодня он стал не просто пустым — он стал тем, кто видит смерть в отражениях и отворачивается.

И это знание было тяжелее любого клинка.

Но он нёс его. Как нёс свою пустоту. Как нёс память о тех, кто рассыпался. Как нёс надежду, которая, может быть, когда-нибудь станет настоящей.

А в лагере, у чёрного камня, Рун и Брин сидели спиной к спине. Они не спали. Они ждали рассвета. И в их ожидании, в их молчании, в их общей тени, было что-то, от чего Эйнару стало тепло.

Не любовь — принятие.

Не прощение — смирение.

Не надежда — готовность.

Они были готовы. К смерти. К исчезновению. К пустоте.

Потому что у них не было выбора.

Как у него.

Как у всех.

Ирис подошла к нему, взяла за руку. Они стояли на краю лагеря, глядя на восток, где небо светлело — бледной, болезненной желтизной, которая обещала тяжёлый день.

— Завтра мы идём к Мельнице, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

— Завтра, — ответил он.

— Ты боишься?

— Да, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Но я иду.

— Я с тобой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на клятву. — До конца. Что бы ни случилось.

Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они стояли так до рассвета, слушая, как пыль поёт — тихо, далёко, почти не слышно.

А вдали, на юго-востоке, в серой, маслянистой дымке, чернели очертания Мельницы. Она ждала. Она всегда ждала.

Но она знала: они придут.

Не завтра — послезавтра.

Или через неделю.

Или через год.

Но придут.

Потому что пустой не остановится.

Потому что его тень стала короче, но его воля — длиннее.

Потому что он нёс на себе не только свою судьбу — судьбы тех, кто поверил ему.

И это бремя было тяжелее любого яда.

Но он нёс его.

КОНЕЦ ГЛАВЫ 46

ГЛАВА 47. В ЗАПАДНЕ

Часть первая: Утро после яда

I

Эйнар проснулся от того, что тишина стала другой.

Не той, вязкой и липкой, как застывшая смола, которая давила на него последние дни. И не той, пустой и ожидающей, которая предшествовала «звенящему часу». Новая. Острая. Словно кто-то невидимый натянул тетиву огромного лука и замер, целясь прямо в его сердце. Тишина, в которой каждый звук — шорох пепла под чьей-то ногой, скрип позвонков в остывающем костре, редкий, отрывистый кашель старейшины — казался неестественно громким, почти болезненным.

Он лежал на спине, глядя в серое, пустое небо Плато, и чувствовал, как чёрный, гладкий камень под спиной отдаёт холод, которого не было в воздухе. После вчерашнего покушения — если этим тихим, почти незаметным актом можно было назвать покушение — лагерь Детей Бурь и Стражей затих. Не успокоился — затаился. Как зверь перед прыжком. Как нож перед ударом. Как ложь перед тем, как стать правдой.

Он пошевелил пальцами левой руки — они гнулись легко, почти безболезненно. Шрам, который оставил нож Стража, стал тонким, серебристым, похожим на тот, что украшал левую щёку Ирис. Два шрама — две памяти, две встречи со смертью, которая не взяла их, потому что они были нужны друг другу. Или потому, что смерть в Пустоте слишком занята, чтобы забирать всех подряд. Или потому, что пустота внутри него отпугивала даже смерть.

Он сел, опираясь на здоровую руку. Отцовы сапоги привычно обхватили голени — старая, потрескавшаяся кожа скрипнула, но не подвела. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе, в ножнах из берёсты. Всё было на месте. Он проверил каждую вещь, как делал каждое утро, — механически, почти не думая. Привычка, которая держала его в этом мире, не давала провалиться в пустоту, где нет ни времени, ни боли, ни надежды.

Ирис не спала. Она сидела в трёх шагах, прислонившись спиной к чёрному камню, и смотрела на восток, туда, где небо начинало светлеть бледной, болезненной желтизной. Её лицо было бледным, почти прозрачным, и в его глубине, под тонкой, потрескавшейся кожей, пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Под глазами залегли глубокие тени — она не спала всю ночь. Или спала, но сны не давали ей покоя. На левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся, но оставил после себя странный, светящийся шрам.

— Ты не спал, — сказала она, не оборачиваясь. Голос её был ровным, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалось напряжение — то самое, которое бывает у зверя, когда он чует опасность, но не знает, откуда она придёт.

— Не спал, — ответил он, поднимаясь и отряхивая колени. Пыль — серая, маслянистая, поющая — поднялась в воздух тонкими струйками, закружилась, запела тихо, почти неслышно. — Думал.

— О чём?

— О том, что Гарм не успокоится. Вчера он пытался убить меня тайно. Сегодня… сегодня он сделает это открыто. Я чувствую. Дар не показывает — тело знает. Кости знают. Та пустота, что внутри меня, — она сжимается, как перед броском.

Ирис повернулась к нему. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — он увидел то, чего не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Согласие. Она знала. Она тоже чувствовала.

— Вчера ночью, когда ты спал, — сказала она, и голос её стал тише, почти шёпотом, — Гарм собрал своих старых воинов. Не всех — только тех, кто помнит его молодым. Тех, кто убивал вместе с ним. Тех, кто обязан ему жизнью. Он говорил с ними долго. Я не слышала слов — только голос. Тон. Он не просил — он требовал. Не уговаривал — приказывал.

— Что он им сказал?

— Не знаю. Но когда они вышли из его шатра, их лица были бледными. Даже у тех, кто не бледнел никогда. Даже у Хьялмара. Даже у Руна. Они смотрели на меня, и в их глазах было… не ненависть. Сомнение. Гарм заставил их сомневаться в тебе. Он не говорил, что ты враг — он говорил, что ты колдун. Что ты привёл сюда пепельных волков. Что ты привёл Стражей. Что ты хочешь не спасти — подчинить. Заменить его власть своей.

Эйнар молчал. Смотрел на восток, на бледную, болезненную желтизну, которая разливалась по горизонту, как чернила по мокрой бумаге, как масло по воде, как кровь по снегу. Внутри, под рёбрами, дар пульсировал — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Он не ошибается, — сказал Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, но в этой ровности, в этом спокойствии, была горечь. — Я действительно хочу заменить его власть. Не свою — другую. Власть правды. Власть памяти. Власть тех, кто смотрит в пустоту и не отводит глаз. Он чувствует это. И боится. А страх делает его опаснее.

— Не опаснее, чем ты, — сказала Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную уверенность. — Он боится потерять клан. Ты боишься потерять себя. Разница есть. И она в твою пользу.

II

Брин подошла к ним, когда свет из трещин в камне стал чуть ярче — наступило утро Плато, если это можно было назвать утром.

Она шла медленно, опираясь на обломок копья, и её доспех трещал при каждом шаге. Чёрный, маслянистый, покрытый трещинами, он пульсировал слабым, голубоватым светом, но не так, как вчера. Тише. Усталее. Как будто сама мысль о том, что сегодня может случиться что-то страшное, высосала из него последние силы. Из трещин сочилась пыль — серая, маслянистая, поющая, но не та, громкая песня, которую Эйнар слышал в «звенящий час», — другая. Тихая, почти неслышная, похожая на шёпот, на вздох, на прощание.

Рядом с ней, в двух шагах, шёл Рун. Его лицо было бледным, почти белым, и под кожей пульсировали голубые жилки, как трещины на старом льду. Топор висел на поясе, и его пальцы — толстые, кривые, с чёрной каймой под ногтями — сжимали древко так, что костяшки побелели. Он не смотрел на Брин. Смотрел на Эйнара. И в его взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечным зрачком — не было ненависти. Был вопрос. «Почему ты? Почему она смотрит на тебя, а не на меня? Почему ты стал важнее, чем вождь? Почему ты не умер вчера?»

Брин остановилась в трёх шагах от Эйнара, перевела дыхание. Её грудь — под треснувшим, пульсирующим доспехом — вздымалась тяжело, с присвистом. Пыль из трещин сочилась быстрее, когда она дышала, и Эйнару показалось, что он слышит не только её дыхание — он слышит, как её тело рассыпается. Медленно, неотвратимо, как рассыпаются кости под тяжестью времени.

— Гарм зовёт на Совет, — сказала она, и голос её был слабым, едва слышным, как шёпот пыли. — Не на пир — на суд. Сегодня утром. У большого камня. Там, где вчера стояли столы. Он сказал, что будет говорить о тебе. О твоём даре. О твоей пустоте. О том, что ты — угроза для всех. И для Детей Бурь, и для Стражей. Он требует, чтобы ты предстал перед всеми.

— Требует? — переспросил Эйнар, и в затылке пульсировало — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Требует, — повторила Брин, и в её глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — мелькнуло что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Предупреждение. — Он уже собрал своих воинов. И многих из Стражей. Магнус не мешает — он сказал, что это не его дело. Что кланы должны решать сами. Что он будет только смотреть.

— Смотреть? — спросила Ирис, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на холодную, расчётливую ярость. — Он будет смотреть, как Гарм убивает пустого? Он будет смотреть, как рушится всё, что мы построили? Он будет смотреть, как его собственные Стражи переходят на сторону вождя, потому что он не сказал им ни слова?

— Он слеп, — ответила Брин, и в её голосе появились новые нотки — не горечь, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную констатацию факта. — Но он видит больше, чем зрячие. Он видит, что если он вмешается сейчас — начнётся война. Не суд — резня. Не слова — кровь. Он не хочет крови. Он хочет, чтобы вы решили сами. Или не решили — но хотя бы попробовали. Я не знаю. Я не пророк. Я только Хранительница, которая слишком долго ждала и наконец дождалась своего конца.

Она замолчала, развернулась и пошла обратно в лагерь, не дожидаясь ответа. Рун — за ней, молча, как тень, как цепь, как приговор. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. И в этом пересечении, в этой черноте, было что-то, от чего Эйнару стало холодно.

III

Ирис подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы — тонкие, бледные, с обломанными ногтями — были холодными, но не обжигающими — просто холодными, как лёд, как вода, как пустота. Он не отстранился. Стоял, смотрел на восток, на бледную, болезненную желтизну, и чувствовал, как дар внутри пульсирует — ровно, спокойно, в такт его сердцу. Не видение — уверенность. Он знал, что должен сделать. Знал с того самого мгновения, как открыл глаза.

— Ты пойдёшь? — спросила Ирис. Это был не вопрос — утверждение.

— Пойду, — ответил он. — Не потому, что Гарм требует. Потому, что если я не пойду — они решат, что я струсил. Что я боюсь правды. Что я — не пророк, а трус. А трусов в Пустоте не слушают. Трусов убивают. Или изгоняют. Или забывают.

— Тогда я пойду с тобой, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не страх, не усталость, а что-то другое, похожее на спокойную, холодную решимость.

— Нет, — ответил он, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Ты останешься здесь. Если меня убьют — ты должна идти дальше. К Стене. К Буре. К Двери. К Мельнице. К ответу. Ты должна рассказать им, что случилось. Ты должна закончить то, что мы начали.

— Я не пойду без тебя, — сказала она, и в её голосе появились новые нотки — не гнев, не ярость, а что-то другое, похожее на отчаяние. — Я — твоя тень. Пока я рядом — ты есть. Если я уйду — ты исчезнешь. Или не исчезнешь — станешь пылью. Или станешь пылью, но не будешь петь. Я не хочу, чтобы ты стал пылью. Я хочу, чтобы ты жил. Или хотя бы умер, зная, что я была рядом.

Она замолчала. Эйнар молчал. Только пыль пела — тихо, далёко, почти не слышно.

— Хорошо, — сказал он наконец, и голос его был тихим, почти шёпотом, но в этой тишине он прозвучал как сдача. — Идём вместе. Но если начнётся бой — ты уйдёшь. Не будешь защищать меня. Не будешь умирать за меня. Просто — уйдёшь. Обещай.

Ирис смотрела на него долго, изучающе. В её глазах — тёмных, глубоких, с красными прожилками на белках — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Протест. Она не хотела обещать. Она хотела сражаться. Умирать. Защищать. Но она знала: если она не пообещает сейчас — он не возьмёт её с собой.

— Обещаю, — сказала она, и слово это прозвучало странно, чужеродно в этом месте, где обещания были цепями, а цепи — смертью. — Но если ты умрёшь — я нарушу обещание. Я приду за тобой. Даже в пустоту. Даже в Мельницу. Даже к Наблюдателю. Я приду.

Она сжала его руку — холодную, дрожащую, но живую, — и они пошли к лагерю, к большому камню, к суду, к смерти или оправданию.

---

Часть вторая: Среди двух кланов

IV

Когда они подошли к большому камню, лагерь уже был на ногах.

Это был не тот камень, на котором пировали вчера, — другой. Большой, плоский, чёрный, отполированный до тусклого, маслянистого блеска тысячами ног, которые ступали по нему много лет. Или много веков. Или вечность. Камень лежал в центре естественного амфитеатра, образованного чёрными, гладкими скалами, которые уходили вверх, в серое, пустое небо, и вниз, в такую же серую, пустую землю. На этом камне не было ни пыли, ни пепла, ни памяти. Только пустота. И ожидание.

Воины Детей Бурь стояли слева от камня — в серых шкурах, с топорами и копьями, с лицами, которые были бледными, почти белыми в тусклом, голубоватом свете. Их было много — два десятка, не меньше. Все — отборные, проверенные в боях, те, кто не боялся ни медведя, ни человека, ни даже пустоты. Но сегодня в их глазах был страх. Тот самый, который они не могли показать, но который выдавали дрожащие пальцы и слишком частое дыхание. Они боялись не Эйнара. Они боялись того, что он скажет. Боялись, что правда, которую он принёс, окажется страшнее любой лжи.

Стражи стояли справа — в чёрных, потрескавшихся доспехах с белыми нашивками, опираясь на копья. Их было меньше — десяток, не больше. Их лица — бледные, морщинистые, с глубокими складками вокруг глаз и ртов — были непроницаемы. Но в их глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — было что-то, чего Эйнар не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Стыд. Они стыдились того, что их союзник — вождь Детей Бурь — собирался судить пустого. Или стыдились того, что не могли защитить его. Или того и другого вместе.

Между ними, на самом большом камне, сидел Гарм.

Он был не в шкуре — в доспехе. Чёрном, маслянистом, из обсидиановых пластин, скреплённых той же чёрной, маслянистой смолой, что держала кости лагеря. Доспех был старым — Эйнар видел это по потрескавшимся краям, по потускневшей поверхности, по следам от ударов, которые не смогли смыть ни время, ни пыль. Но он всё ещё держался. Как сам Гарм. Как его власть. Как его страх.

Рядом с ним, на меньших камнях, сидели старейшины — семеро стариков и старух с морщинистыми лицами, с седыми, свалявшимися бородами, с глазами, которые смотрели на огонь (хотя огня не было) и не видели ничего. Или видели слишком много. Или видели то, что не хотели видеть.

Сайга сидела в стороне, на самом краю амфитеатра, прислонившись спиной к чёрной скале. Её лицо было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии, в этом счастье, было что-то, от чего Эйнару стало не по себе. Она не смотрела на Гарма — смотрела на небо, серое, пустое, без единого просвета, и в её мутных, почти белых глазах отражалась пустота. На шее висел осколок первозеркала — тот самый, который она дала Ирис крошку, — и он пульсировал в такт её дыханию, в такт её сердцу, в такт песне пыли, которая всё ещё звучала где-то на границе слышимости, тихая, далёкая, но живая.

V

Рун и Брин стояли у подножия большого камня, не касаясь друг друга. Их тени — длинная, чёрная, правильная, и короткая, бледная, почти невидимая — лежали на чёрном камне, пересекаясь в одной точке. Рун смотрел на Гарма. Брин смотрела на Эйнара. И в её взгляде — светлом, почти бесцветном, с точечными зрачками — было что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не надежду, не усталость. Поддержку.

Она не могла говорить — не имела права. Но она смотрела. И этого было достаточно.

Хьялмар стоял в первом ряду воинов, опираясь на боевой посох. Его лицо было бледным, измождённым, с глубокими царапинами на щеке — след от копья Стража, которое прошло в волосе от смерти. Но в глазах — светлых, почти бесцветных, с точечными зрачками — не было усталости. Была тревога. Та самая, которую он не мог показать воинам, но мог позволить себе здесь, в тишине, перед судом. Он смотрел на Эйнара, и в его взгляде было что-то, похожее на поддержку. Или на сочувствие. Или на то и другое вместе.

Он не подошёл к Эйнару — не мог. Гарм смотрел. Гарм ждал. Гарм считал. Каждое движение, каждый взгляд, каждое слово — всё было на счету.

Эйнар шагнул вперёд, в пустое пространство между воинами и Стражами. Остановился в двадцати шагах от Гарма. Ирис осталась на границе амфитеатра — не вошла в круг, но и не ушла. Она была рядом. Как обещала.

— Ты пришёл, пустой, — сказал Гарм, и голос его был низким, спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась ярость — глухая, тяжёлая, как удар топора. — Я думал, ты сбежишь. Или спрячешься. Или попросишь своих Стражей защитить тебя. Но ты пришёл. Один. Без оружия. Без защиты. Без страха. Это… смело. Или глупо. Или то и другое вместе. Неважно. Ты здесь. И это главное.

— Я здесь, — ответил Эйнар, и голос его был ровным, спокойным, как у человека, который не боится смерти. — Не потому, что ты приказал. Потому, что я должен быть здесь. Потому, что если я не приду — вы не услышите правду. А правда — это единственное, что остаётся, когда всё остальное исчезает.