Шторм

— Сука... — выдохнул Миша. Грудь его ходила ходуном, он тяжело дышал. Он повернулся к Матвею, собираясь выплеснуть ему всю накопившуюся злость. Пальцы сжимались и разжимались, складываясь в кулак.

Матвей напрягся, готовясь к удару. Он знал, что заслужил. Знал, что Миша сильнее, что удар будет тяжёлым. Но отступать не собирался.

И в этот момент за гаражами раздался шорох.

Возня. Короткий вскрик — тонкий, детский, оборвавшийся на полуслове. Потом тишина.

Миша молниеносно обернулся на звук, вскинул обрез. Матвей замер, вслушиваясь в тишину.

Несколько секунд — прошла целая вечность.

Из-за угла гаража вышла девочка.

Она шла медленно, не видя их. Ноги её заплетались, каждый шаг давался с трудом. Она вышла на середину дороги, постояла мгновение, покачиваясь, и рухнула лицом в пепел.

В спине у неё торчал нож. Рукоятка — самодельная, обмотанная синей изолентой — отчётливо выделялась на светлом пальто. За гаражом послышался звук чавкающего рта, хруст чипсов.

Миша навёл обрез на гараж. Повернулся к Матвею.

В его глазах не было злости. Не было торжества правоты. Был только тяжёлый, давящий укор. Усталость человека, который знает правила.

— Если бы ты не дал ей еду, — сказал он глухо, — она бы сейчас была жива. Прожила день, другой, неделю…

Матвей смотрел на тело. На маленькую фигурку, распластанную в сером пепле.

Он хотел сказать, что это несправедливо. Что они могли бы ей помочь. Что нельзя просто проходить мимо.

Но слова застряли в горле.

Миша уже поднимал свой рюкзак.

— Идём, — бросил он коротко. — Скоро стемнеет.

Матвей стоял, не в силах пошевелиться.

— Идём! — рявкнул Миша. — Она уже мёртвая. Ты хочешь лечь рядом?

Матвей заставил себя отвернуться. Поднял рюкзак. Пошёл за Мишей.

Он не оборачивался. Но знал, что эту картинку — маленькое тело на пепле, синюю изоленту на рукоятке ножа — он не забудет никогда.

Они ушли. Матвей нёс свою банку помидоров, и она жгла ему руки. Он понял тогда, что Миша не был жестоким. Он был практичным. В их новом мире сентиментальность была раной, через которую вытекала жизнь. И его доля — не награда. Это было горькое лекарство, которое нужно было проглотить, чтобы перестать быть человеком из той фотографии и стать «Крысой». Чтобы выжить.

Вспомнив эпизод с девочкой, Матвей задался вопросом — как бы он поступил сейчас? Оставил бы банку, зная, что она всё равно не жилец? Мысль была тяжёлой и липкой, как подвальная сырость. Он уже не видел бетонную стену перед собой, а вместо неё — девочку, застывшую перед ними…

— Матвей!.. Матвей! — вывел его из оцепенения сдавленный шёпот Жоры. — Ну ты что там застыл? — мужчина в дверях нетерпеливо махнул ему рукой. — Пошли обратно. Надо остальных обрадовать!

Жора поймал его взгляд и резко ткнул согнутым пальцем по направлению к укрытию — мол, шевелись, время не ждёт. В этом жесте была не просто спешка, а нетерпеливость тяжеловоза, уже перешедшая в действие.

Матвей махнул рукой:

— Иду!

И вдруг — через ноги, в кости, в самую сердцевину тела ворвалась вибрация.

Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум. Пфбум.

Восемь ударов. Коротких, мощных, как удары молота по наковальне. Каждый отдавался в бетонном полу так, что пустое ведро в углу жалобно задрожало и подпрыгнуло.

Вибрация шла по конструкциям. По арматуре, замурованной в стены. По полу. По ногам. Матвей почувствовал её раньше, чем услышал.

Жора моментально собрался. Присел, оглядываясь, сканируя пространство вокруг.

— Слышал? — прошептал он одними губами.

— Не только слышал. Пол так дрожал, что костями чувствовал.

— Что это было? — Жора продолжал озираться, его глаза обшаривали каждый угол, каждый тёмный проём.

— Не знаю. Может, бетонная плита сорвалась? Может… ловушка твоя сработала?

— Нет. — Жора мотнул головой. — Моя ловушка вон там, — он кивнул в сторону двери, ведущей наружу. — А звук пришёл откуда-то оттуда.

Он посмотрел в потолок. Наверх. Потом назад, в глубину подвала.

— И это не обвал. Обвал — это долго, с эхом. Не взрыв — взрыв это волна. А это… — он на мгновение задумался. — Короткая очередь ударов. Технический звук.

Матвей замер, вслушиваясь в наступившую тишину. Жора был прав. Это не природа. Это не случайность. Это звук из мира, который считался мёртвым. Из мира механизмов, машин, работы.

Он посмотрел на Жору.

Тот стоял, напряжённо вслушиваясь, всматриваясь, насторожив все свои чувства. В одно мгновение он превратился в зверя, который вынюхивает опасность. Коренастый, молчаливый мужик лет сорока — сейчас он был именно таким, каким Матвей увидел его впервые. Таким, каким запомнил навсегда.

Когда-то он гонял фуры от моря и до моря, а последние полгода до встречи с Матвеем провёл в аду — на шахтах-плантациях в тоннелях метро, в бункерах, куда «штыки» сгоняли пойманных, пленных и провинившихся. Он сбежал. И его настигли. Другие. Те, кто был не прочь им полакомиться.

Матвей смотрел на Жору у двери и думал, как бы пошла его жизнь, не решив он тогда срезать путь через район, в своё время прозванный «Дворянским гнездом» из-за трёхэтажных кирпичных коммунальных бараков, обильно украшенных лепниной.

Именно там он наткнулся на эту расправу случайно. Жора, прижатый к стене, уже положил троих. Отбивался тяжёлой железной кочергой, вырванной у кого-то из «диких». Движения были чёткими, яростными, механическими. И только когда Матвей выстрелами уложил остальных, стало видно главное: из спины Жоры, чуть ниже лопатки, торчал обломок арматуры. Он стоял, тяжело дыша, не выпуская кочергу, и его взгляд был пуст и дик. Матвей сделал шаг навстречу — и едва увернулся от его быстрого, свистящего удара. Чужак бился до последнего.

Тогда Матвей нарушил правило. Одно из самых главных: не тащи за собой в подвал чужую беду. Он не просто помог — он взял на себя груз почти мёртвого тела. Волок его три километра, петляя и сбивая следы, и всё это время в голове крутился один вопрос: откроют ли ему дверь? Или, увидев раненого незнакомца, Петрович прикажет отнести его куда подальше. Или того хуже — прикажет Матвею самому решить проблему. Окончательно.

Дверь ему не открыли. Петрович приказал решить вопрос. Окончательно. Тогда Матвей пообещал, что будет делиться с чужаком своей долей еды и воды до тех пор, пока тот не начнёт приносить пользу Семье. Через десять минут раздался скрип и дверь отворилась…

Жора выжил. Молчал больше, чем говорил. Но когда встал на ноги, оказалось, что в драке он — скала. Что тяжёлый ящик или неподъёмную плиту он переворачивает как пустую коробку. И что у него есть нюх на тайники. На заначки. Через две недели после выздоровления он в одиночку принёс в подвал настоящую роскошь: несколько килограммов сухого молока в вакуумных упаковках, брикеты прессованного кофе и, самое невероятное, — крупные, нерастаявшие кристаллы кускового сахара. А ещё через месяц он приволок на себе раненого Матвея.

С тех пор Матвей ему доверял. Настолько, насколько это вообще было возможно в мире, где доверие было роскошью опаснее, чем любой «чёрный» фон. Доверие в новом мире не имело чёткого курса, как соль или банка тушёнки. Его нельзя было взять в долг. Его можно было только заработать или заплатить за него кровью.

Эти мысли, словно дым от буржуйки, рассеялись, едва напарник махнул ему рукой.

Жора стоял у входа в «жёлтую» и махал ему рукой.

— Пошли, надо нашим рассказать. И про стуки, и про окончание Шторма. Надеюсь, Семён нас тут не застукает без масок. Ох и влетит нам…

Матвей кивнул, и они, закрыв все двери, двинулись обратно по бетонному коридору — теперь уже не таясь. С каждым шагом к жилому отсеку тишина внутри Матвея сменялась другим чувством: ответственностью. Теперь нужно было убедить остальных.

Впереди, перегородив коридор, стоял Семён.

Хмурый взгляд исподлобья метал настоящие молнии. Обрез в его руках был направлен прямо в них — не угрожающе, а деловито, по-хозяйски. По лицу, заросшему седой щетиной, ходили желваки. Он стоял вполоборота, опираясь на культю, здоровая нога была слегка согнута — боевая стойка человека, который не привык доверять никому.

— Стоять! — прошептал он, чтобы не будить остальных.

Матвей и Жора замерли на месте, будто наткнулись на невидимую стену.

— Семён, ты чего? — начал Жора, стараясь, чтобы голос звучал миролюбиво. — Это же мы. Свои.

— Заткнись! — Семён приподнял обрез выше, давая понять, что в оправданиях не нуждается. — Руки вверх!

Матвей и Жора послушно подняли руки.

— Обернуться на триста шестьдесят градусов. Медленно.

Пришлось подчиниться. Пока они поворачивались, Матвей краем глаза заметил в глубине коридора ещё одну фигуру. Старший. Он стоял, прислонившись к стене, и на его лице играла едва заметная, понимающая усмешка. Он не вмешивался — наблюдал.

Семён внимательно осматривал их, скользя взглядом по одежде, проверяя, нет ли следов, пятен, чего-то чужого.

— Да мы только на секунду в «серую» заглянули, — попытался оправдаться Жора.

— Молчать! — рявкнул Семён, но в голосе уже не было прежней стали.

Он закончил осмотр, удовлетворённо хмыкнул:

— Чисто.

Затем обернулся, взял у старшего дозиметр и методично, сантиметр за сантиметром, обследовал каждого. Прибор молчал, лишь изредка пощёлкивая в зелёном секторе.

— Чисто! — повторил Семён уже спокойнее, вернул дозиметр и снял палец со спускового крючка.

Жора воспользовался моментом.

— Семён, а ты слышал? — спросил он вполголоса.

— Что? — насторожился тот.

— Восемь ударов. Где-то там, наверху. — Жора кивнул на потолок. — Коротких, мощных. Будто молотом по бетону долбили.

Семён нахмурился, помолчал, прислушиваясь к тишине.

— Слышал, — ответил он наконец. — Ещё бы не слышать. Похоже, что-то мощное долбило по бетону. Только вот что? И где?

Повисла тяжёлая тишина. Мужчины переглянулись, но ответа ни у кого не было.

— Ладно, — прервал молчание Семён, переводя взгляд на Матвея и Жору. — Ну, шалопаи. И зачем выходили в «серую»?

Жора расплылся в улыбке — такой широкой, что, казалось, она вот-вот разорвёт его обветренные губы.

— Шторм стих! — выпалил он, и голова его непроизвольно закачалась, будто подтверждая собственные слова.

Семён и Петрович переглянулись.

— Матвей в перископ смотрел, — добавил Жора, кивая на парня. — Своими глазами видел.

Все взгляды устремились на Матвея. Семён снова сделался хмурым.

— Ты ходил в «серую» без защитного костюма? — спросил он в упор.

Матвей опустил голову, словно ища ответ где-то на бетонном полу.

— Дурень! — прошипел Семён, и в этом слове было столько горечи, сколько другие не вкладывали в целые речи. — Учу вас, учу — и всё без толку.

Он сплюнул на пол, растёр плевок ногой — жест, означавший крайнюю степень разочарования.

— Ну всё, довольно нравоучений, — раздался из глубины коридора голос старшего. Он шагнул вперёд, и тусклый свет упал на его лицо, изрезанное морщинами. — Пойдём в тепло. Там им наставления по полной выдашь и новость обсудим.

Он развернулся и первым направился к двери в гостиную. За ним, пряча улыбки, потянулись остальные. А Матвей, проходя мимо Семёна, поймал на себе его тяжёлый взгляд — и понял: выговор ещё будет. Но не сейчас. Сначала — новость. Сначала — надежда.

Пройдя коридор, они вернулись в общий жилой отсек — тесную комнату, которую между собой называли «гостиной». Здесь пахло цементом, дымом от буржуйки и вечным, въевшимся в стены запахом перловки. Тусклый свет самодельной лампы выхватывал из полумрака узлы, ящики, импровизированные лежанки с занавесками, свисающими с потолка.

Старший поднял всю Семью. Люди выползали из своих углов, кутаясь в одеяла, потирая глаза, но когда услышали новость — сон как рукой сняло.

За чаем разговор был недолгим. Матвей говорил сбивчиво, но горячо: Шторм стих, ветер улёгся, пепел почти не летит — он сам видел в перископ. Нужно выходить. Проведать обстановку, осмотреть ловушки, может, найти что-то полезное.

Петрович слушал молча, хмурил брови, прикидывал риски. Потом кивнул:

— Идите. Только быстро и осторожно. Чуть что — сразу назад.

Семён, всё ещё хмурый после происшествия в коридоре, не стал возражать. То ли решил, что выговор подождёт, то ли понимал: сейчас не до нравоучений. Главное — новость. Главное — надежда.

Им с Жорой выделили повышенный паёк — чуть больше перловки, чем всем остальным, чуть больше сахарозаменителя к чаю. Мелочь по меркам прошлого мира, но здесь это значило многое: доверие. Поддержку. Веру в то, что они сделают всё как надо.

Матвей чувствовал на себе взгляды. В них было и беспокойство, и надежда, и что-то ещё — то самое чувство общей судьбы, которое держало их вместе крепче любых стен.

Семён так и не заикнулся о нарушении. Может, забыл. А может, не хотел портить им выход наружу. В конце концов, они рисковали не ради забавы. Они рисковали ради всех.

Затем они с Жорой в присутствии Семёна принялись за тщательную проверку защитных костюмов. За время вынужденного безделья Семён заставлял их делать это регулярно — чтобы не теряли навык, чтобы руки помнили каждую застёжку, каждый шов. Но перед настоящим выходом наружу проверка была особой. Ритуалом, от которого зависела жизнь.

Они осматривали каждый сантиметр: лямки, стяжки, места соединений. Проверяли герметичность, целостность ткани, крепление баллонов. Жора работал молча, сосредоточенно, его толстые пальцы двигались с неожиданной для такой громадины ловкостью.

Семён стоял рядом, опираясь на костыль, и зорко следил за каждым их движением. Изредка он подавал короткие команды:

— Шов на левом рукаве проверь. И клапан на спине — не заедает?

Матвей послушно проверял. Всё было в порядке.

Наконец Семён удовлетворённо кивнул:

— Приемлемо.

Он выдержал паузу, ещё раз окинул их цепким взглядом и скомандовал:

— Надевайте костюмы.

Сам он тоже начал натягивать свой — облегчённый, предназначенный для работы в «серой» зоне. Сегодня ему предстояло провожать их до самого порога. По его поведению было видно — он устал от безделья. От того, что приходится сидеть в четырёх стенах и проедать припасы.

Сборы прошли быстро, до автоматизма, въевшегося в тело. Матвей натянул куртку, поверх неё — потёртый, латаный-перелатаный защитный костюм, собранный из того, что удалось найти в разных местах. Осмотр костюмов, проверка стяжек, глухой щелчок соединения шлангов. Он привычно проверил место соединения шланга с маской — там вечно травило. Короткий, шипящий обмен словами по рации.

— Жора, проверка связи. Приём.

Из динамика под ухом, заглушённого тканью, в ответ пробивалось:

— Слышу отлично. Удачи.

Дежурный у двери после проверки и согласования пароля для возвращения выпустил их в шлюзовую — «серую комнату». Затем он прильнул к перископу и долго изучал, что происходит вокруг выхода наружу.

— Чисто, — сказал он, не отрываясь. — Приготовиться к выходу.

Тяжёлая дверь отъехала, впустив не свет, а густую, неподвижную серо-жёлтую муть. Дохнуло холодом и тишиной — не живой, природной, а мёртвой, словно звук из горла выпотрошенного существа. Они сделали шаг. И шаг этот был не просто выходом из укрытия. Это был прыжок в чужую стихию. В новый мир, который уже не был их миром. Дверь бесшумно захлопнулась за спиной, оставив их наедине с шелестом пепла.

Глава 2

Матвей остановился на пороге убежища, зажмурился на секунду и сделал глубокий вдох, уперевшись в стекло своей маски. Его тело, закованное в слои брезента и резины, кожей помнило эту странную, щемящую пустоту — открытое пространство. Даже сквозь свинец и фильтры оно ударило по нервам, заставляя сердце биться чаще, а ладони — сжиматься в кулаки внутри перчаток.

Жора уже был чуть впереди, медленно шёл пригнувшись. Он методично водил головой из стороны в сторону, сканируя подходы к их дому: завалы, тени окон, линию крыш. Его поза была напряжённой, собранной, как у пружины.

— Чисто! — его голос прозвучал в наушниках хрипло, но чётко. И в этом одном слове слышалось не просто подтверждение. Слышалось облегчение. Звериное, физическое облегчение от того, что можно наконец делать дело, а не гнить в четырёх стенах, отмеряя время бесконечными партиями в замызганные карты или самодельные шахматы. От того, что твоя жизнь снова зависит от твоих глаз, твоих ног и твоей решимости, а не от растягивания слизи из круп на неопределённое время.

Шторм перепахал всё. Знакомые улицы стали неузнаваемы. За время, пока он утих, пепел успел лечь тонким слоем по земле. И по колено там, куда не добирался ослабший ветер. Если Шторма не будет дольше, в некоторых местах пепел достигнет уровня первых этажей.

А пока можно было видеть голые участки дороги. Большинство бетонных фонарей было вывернуто с корнями и откинуто к стенам домов, словно спички. Остовы машин были отполированы. Некоторые — до зеркального блеска. Воздух висел неподвижно, тяжёлый и густой от пыльной взвеси.

За время Шторма Матвей отвык от маски. Дышать было тяжело, и каждый вдох казался противоестественным, как будто лёгкие наполнялись не воздухом, а чем-то другим. Он посмотрел на дозиметр на запястье. Стрелка упрямо держалась в начале жёлтой зоны. Норма. Новая норма нового мира.

Они вышли наружу — и первым делом надо было проверить ловушки. То, что охраняло их жизнь, покой, сон. Шторм мог порвать тросы, забить ямы мусором, сместить плиты. Всё это следовало оценить, почистить, починить, и как можно быстрее, пока другие ещё отсиживались по норам, боясь высунуть нос наружу.

— Первая яма забита кусками асфальта и мусором, — отрапортовал Жора, нагибаясь и вытягивая из ловушки тяжёлые обломки. — Сейчас почищу, посмотрю, что со штырями внизу. Если нормальные — прикрою и замаскирую.

Матвей кивнул, уже направляясь к следующей точке.

— Ок. Я ко второй.

Эту ловушку он знал особенно хорошо — сам обезвреживал её перед Штормом. Сматывал натянутую проволоку, помогал опускать тяжёлый кусок бетона с торчащей арматурой в яму, чтобы ветер не раскачал и не оборвал трос. Всё это делалось наспех, под завывание приближающейся бури.

Сейчас трос был на месте. Кусок бетона лежал в яме, присыпанный свежим слоем пепла. Матвей проверил шкивы, крепления на балконной плите, с которой свисала конструкция. Всё выдержало. Даже ржавчина не взяла.

— Жора, твой «маятник» цел, — крикнул он в рацию. — Надо взвести для «приёма гостей».

Эту штуку придумал Жора — простую и злую. Тяжёлый груз на тросе, скрытый в тени разрушенной стены. Стоит задеть растяжку — и многотонная плита с арматурой сметает всё на своём пути. Пару раз «маятник» уже встречал «диких».

Жора, пыхтя, подбежал к своей конструкции. Осмотрел, удовлетворённо хмыкнул и схватился за трос.

— Раз, два, три-и-и-и! — он потянул, перебирая руками, натягивая систему шкивов, поднимая смертельный груз в боевое положение.

Матвей подскочил, схватил проволоку, продетую в металлический палец-стопор, натянул до упора и зафиксировал.

— Готово. Отпускай.

Жора отпустил трос. Маятник замер на высоте, готовый к броску.

Ещё минут двадцать ушло на инспекцию остальных ловушек. Некоторые требовали серьёзного ремонта — там порвало тросы, там обрушилась маскировка. Матвей делал пометки на потрёпанной карте, чтобы потом, вернувшись, сказать механику, какие запчасти понадобятся.

Наконец он выпрямился, оглядел серый, притихший мир и довольно выдохнул в фильтр:

— Всё. Отмучились, Жора. Настало время для настоящей прогулки.

Жора, стоявший у своего «маятника», сжал огромный кулак и с энтузиазмом поднял руку вверх.

— Вперёд, Крыса! — прохрипел он в ответ.

Ловушки были на месте. Дом — под защитой. Можно идти дальше.

Они шли вдоль стен, стараясь слиться с ними, иногда проваливаясь в пепел, с трудом вытаскивая ноги. Маршрут был рискованным — в сторону бывшего промышленного района, который раньше обходили стороной из-за большого количества следов «диких». Но супермаркеты и аптеки в центре их микрорайона были давно и дочиста разграблены. Сегодня задачи копаться в жилых домах не было. Нужно было идти дальше. Глубже. Исследовать новые территории.

Матвей замер у угла обрушившейся остановки. Дозиметр на запястье, обычно лениво пощёлкивающий раз в пять секунд, вдруг выдал сухую, тревожную дробь. Он скользнул взглядом по серой стене. Там, в глубокой трещине бетона, расплывалось жирное пятно. Оно было ярко-рыжим, почти неоновым на фоне пепельной хмури, с тонкими, похожими на капилляры, тёмно-синими прожилками.

— Ржавчина земли, — сказал Матвей через фильтр маски и ткнул рукой. — Только вылезла. Скоро здесь «веселуха» закрепится или «могильный бархат».

Жора обернулся на голос и проследил за его рукой.

Они не знали, что это такое, но за пять лет выучили правило: видишь эту яркую дрянь — уходи. Мох рос только там, где «фонило» нещадно. Казалось, он высасывал невидимую смерть из атмосферы, превращая её в свою ядовитую плоть. Жора взял на метр левее, обходя пятно по широкой дуге. Даже смотреть на него долго не хотелось — было в этой неестественной яркости что-то жадное, торжествующее. Матвей последовал за ним.

«Вот уж кто понимает разницу между живым и мёртвым», — мелькнуло у него в голове. Он вспомнил, как Жора впервые увидел их подземный огород. Он, присев на корточки, почти полчаса молча наблюдал за жухлыми ростками под сиреневым светом ламп, будто пытался расшифровать послание. Потом потрогал один бледный стебелёк подушечкой грубого пальца, осторожно, как касаются чего-то бесконечно ценного.

«Хрупкое», — хрипло выдавил он тогда. И в этом слове был не страх, а обет. Признание долга. Потому что всё хрупкое в этом мире требовало защиты. От шторма, от радиации, от голода, от таких вот ядовитых пятен, которые в защите не нуждались. Они только расползались. Этот рыжий мох был полной противоположностью хрупкого зелёного ростка — он не был хрупким, он излучал опасность.

Матвей достал карту. Надо пометить, чтобы в следующий раз знать, к какой стороне улицы лучше прижиматься.

Жора шёл первым, прокладывая путь. Матвей смотрел по сторонам, пытаясь сопоставить остатки ориентиров с картой в голове. Город-призрак. Ни звука, кроме хруста пепла под ногами, собственного хриплого дыхания в противогазе и изредка шума ветра.

Они шли около часа. Матвей время от времени отмечал на карте дома, к которым можно будет вернуться, осмотреть их внимательно, квартира за квартирой. Он старался пометить не только дом, но и указать места обрушения, через которые можно было попасть в дома, не заходя в подъезд, не поднимая шума. А пепел с неба продолжал падать, накрывая город тишиной.

Именно тишину и нарушил далёкий, но отчётливый звук. Лязг металла. Приглушённая команда. Жора вздрогнул и резко поднял руку. Они оба замерли, затаившись за грудой кирпича, бывшей когда-то стеной павильона. Из тумана, в сотне метров, вышли шесть человек.

Не «дикие». В военной форме. Камуфляж, не самодельный, а фабричный, потрёпанный, но целый. Автоматы на груди. Трое шли впереди, строем, не спеша, не шаря по развалинам, как мародёры. Двое замыкали. Они патрулировали. Один что-то говорил в рацию. Матвей не разобрал слов, но тон был спокойным, деловым. Холодный пот стекал по его спине под слоями одежды. «Штыки». Они были уже так близко.

Патруль остановился в пятидесяти метрах, у перекрёстка. Военные с оружием наготове осматривали подъезды и крыши. Но был и ещё один, шестой. На шее, через ремень, у него висел небольшой плоский столик-планшет. На нём лежала стопка потрёпанных карт и несколько цветных карандашей.

Матвей осторожно вынул из кармана пластиковую коробочку — простейший самодельный сканер, собранный на ардуино их механиком, а по совместительству — электриком, электронщиком и ещё много кем. Достал из отсека на груди провод с разъёмом, подключил к коробке. На ней замерцал зелёный индикатор, ожил крошечный дисплей. Он нажал кнопку. Цифры на экране побежали, сменяя частоты. В шлеме раздалось тихое шипение, свист — сканер шарил по эфиру, ища работающие передатчики.

Через три секунды в наушниках прорезался голос. Чёткий, без помех — военные работали на короткой дистанции, без шифрования, не боясь, что их услышат.

— ...Идёт она, значит, голая, прикрывается полотенцем, а я делаю вид, что сплю. Проходит мимо, на цыпочках, а я ка-а-к вскочу! Она визжит, полотенце от страха выбросила...

Жора рядом тихо фыркнул, но тут же замер.

— Хватит эфир засорять! — ворвался командный голос, жёсткий, режущий. — Не в пивнушке. Тут тебе и башку прострелить могут. Следить за проёмами!

Солдаты замолчали, направили автоматы в сторону ближайших разрушенных домов.

Один из военных, похожий на старшего, кивнул на ближайшую девятиэтажку, у которой обрушился один угол.

— Вон та высотка. Подвал. Дверь в него целая. Закрыта. И окна на первом этаже забиты изнутри металлом. Свежая работа. Ставь «Проверить с группой». Возможно, гнездо «крыс».