Шторм

Шестой, картограф, молча перелистнул верхнюю карту. Его движения были быстрыми и точными. Он что-то отметил карандашом. Голос у него был сухим, без эмоций, как диктор, зачитывающий погоду:

— Отметил. Дом сорок два по улице Труда. Предыдущая метка в этом районе — гаражный кооператив «Факел». Четыре месяца назад обнаружены следы костров, организованное складирование металлолома. Пометил как «Потенциальный ресурс. Требует зачистки».

— Зачистим, — равнодушно бросил второй военный, поправляя автомат. — Как генерал прикажет, так и сделаем. Наведём порядок. Сначала учтём всё, что можно. Людей — в первую очередь. Рабочие руки всегда в дефиците. Пометь ещё: проезд перекрыт обломками зданий, провалами в земле. Подход только пешими группами. Или расчистка спецтехникой.

— Не дадут на ловлю «крыс» технику, — раздалось в эфире. — Пешком придётся идти.

— Да ладно тебе. Зато повеселимся. Может, бабы там будут, — откликнулся кто-то из солдат, и в голосе его послышалась плотоядная усмешка.

— С подвальными бабами связываться опасно. После того случая, когда сержанту откусили…

— Тишина в эфире! — рявкнул старший. — Идём к следующей точке.

Матвея бросило в холодный пот. Это было не просто патрулирование. Это была инвентаризация. Они методично, дом за домом, квартал за кварталом, выискивали и клеймили всё, что ещё шевелилось в этом мёртвом городе. «Проверить», «Ресурс», «Зачистка». Его подвал, его убежище, его дом — было теперь просто вопросом времени, когда они пометят его на своей карте.

Патруль медленно двинулся дальше; картограф постоянно сверялся с домами и делал новые пометки. Они обсуждали подступы, укрытия, потенциальные ловушки — не как жертвы, а как хищники, изучающие территорию будущей охоты.

Вскоре сигнал от них ослаб, связь с ними оборвалась. Матвей отключил сканер.

Жора сжал его руку выше локтя: сила его хватки говорила сама за себя — сиди тихо. Не дыши.

Они просидели, затаившись, ещё десять минут после того, как патруль скрылся из виду, пока эхо их шагов окончательно не растворилось в тишине.

Казалось, прошла целая вечность. Матвей выдохнул струю горячего воздуха. Стекло противогаза тут же запотело. Только тогда он позволил себе пошевелиться. Его ноги затекли, в ушах стучало.

— Слышал? — просипел он, и его голос прозвучал чужим даже для него самого. — Я подключился к их частоте, и тебе транслировал.

— Слышал, — хрипло отозвался Жора. В его глазах, полных животного страха, теперь поселилось и новое понимание.

— Ходят, намечают точки для зачисток.

— Ставим метку, — тихо сказал Матвей, выводя на своей потрёпанной карте не просто «ВОЕН. ПАТР.», а жирный восклицательный знак и короткую черту — направление их движения. — И вторую. Надо знать, куда они идут.

Жора кивнул. В его молчании была вся горечь нового знания: отныне опасность имела не только автоматы, но и карандаш, карту и холодный, расчётливый разум.

— Не забудь ещё девятиэтажку пометить, — напомнил он. — Там люди могут быть. Чужие. Чтобы остальные наши знали. — Он смотрел на неё, изучая, анализируя.

— Пометил… Надо уходить, — сказал Матвей. Но уходить было некуда. Возвращаться с пустыми руками и плохой новостью о патруле с картографом. Он посмотрел на ближайшее уцелевшее здание — бывший сантехнический магазин. Дверь была выломана. — Туда. Переждём, осмотримся. Пусть уйдут подальше.

Жора пошёл первым. Внимательно осмотрел проём, посветил внутрь.

— Чисто.

Они осторожно пробирались среди опрокинутых стеллажей, разбитой сантехники. Помещение было чистым, как скелет — мародёры поработали до них на совесть. Матвей уже мотнул головой в сторону выхода: «Пусто. Идём дальше». Но Жора задержал взгляд на дальней стене, где когда-то, судя по кронштейнам, висели раковины.

Что-то было не так. Пропорции. Глубина ниши под кронштейнами слева и справа отличалась на сантиметры, едва уловимо. В полумраке это было почти незаметно. Но его глаз, за годы выживания научившийся читать обман и укрытия, уловил несоответствие.

— Стой, — хрипло сказал он.

Он подошёл и постучал костяшками пальцев по стене правой ниши. Глухой, плотный звук. По левой — отзвук был чуть более пустым, дребезжащим. Двойная стенка?

Не раздумывая, он снял с пояса короткий, крепкий ломик — «фомку», без которой не выходил на разведку. Упёр остриё в едва заметный стык панели, рядом с полом, и нажал всем весом. Раздался сухой, трескучий звук рвущегося гипсокартона и крошащейся шпатлёвки. Гипсокартон поддался, отвалившись куском. За ним зияла чёрная пустота, пахнущая пылью и металлом. Он ещё поработал ломиком и выдрал несколько кусков картона.

Матвей, не проронив ни слова, тут же подхватил фонарь и направил луч внутрь.

И тогда они увидели его.

В тайнике, за фальш-стенкой, лежал металлический ящик. Небольшой, но крепкий, зелёной армейской окраски. Замок был сломан давно, крышка приоткрыта. Жора, затаив дыхание, ломиком откинул её полностью.

Матвей ахнул. Внутри, аккуратно уложенные в ячейки, лежали противогазы. Не «гражданские» модели, а армейские, с надвижными стёклами и боковыми фильтрами. Несколько штук. Рядом — коробки с фильтрами. Не самодельные угольные мешочки, а фабричные, в вакуумной упаковке. Он поднёс к ним дозиметр. В пределах нормы.

Жора не ахал. Он присел, взял один из противогазов, и его толстые, покрытые трещинами перчатки обошли стёкла, проверяя на сколы, потянули за ремни. Это был жест мастера, оценивающего инструмент. Он кивнул Матвею — коротко, деловито. Этот кивок значил больше, чем любые восторги.

— Подфартило, так подфартило, — прошептал он, благоговейно беря один из аппаратов. Он был тяжёлым, холодным, смертельно серьёзным.

— Не все целые, — констатировал он, быстро проверяя. Многие стёкла были треснуты, ремни пересохли и рвались. Но штук шесть выглядели работоспособными. И фильтры… фильтры были главным сокровищем. Они отсчитали четыре самых целых противогаза и две упаковки фильтров. Остальное аккуратно замаскировали обломками и сделали на своей потрёпанной карте пометку — «СКЛАД. ПРГ».

Это меняло всё. Теперь у них был стратегический ресурс. И знание о патруле, который наносит точки на карту для будущих зачисток. Они оправдали выделенную им повышенную порцию перловки и подсластителя.

Они выбрались из-за укрытия не сразу, осторожно, как после миномётного обстрела. Матвей посмотрел в сторону, куда ушли военные, потом на здание с фальш-стенкой, где лежали противогазы. Эта находка теперь казалась не просто удачей. Она была глотком воздуха для приговорённого. Инструментом для того, чтобы хоть как-то сопротивляться тому размеренному, неумолимому давлению, которое надвигалось на их мир.

Они двинулись дальше, обходя место, где видели патруль. Страх придавал сил, ноги несли быстрее, но Матвей всё время косился в сторону той самой девятиэтажки, которую военные пометили на карте.

Дом стоял серой громадой, с чёрными провалами окон и обрушенным углом. На первом этаже окна были забиты изнутри железом — листами, плитами, чем-то тяжёлым. Матвей смотрел на это укрепление и не мог понять: зачем? Зачем те, кто там прячется, сделали такой явный знак? Это же крик: «Смотрите! Здесь живут люди! Есть чем поживиться!»

Он перевёл взгляд ниже, на спуск в подвал. Тоже ошибка. Этот вход был виден со всех сторон, как на ладони. Любой, кто пройдёт мимо, сразу заметит — здесь кто-то есть. Ошибка на ошибке. И конец будет закономерен. Военные обложат дом, снесут дверь в подвал, ворвутся на первый этаж. Зачистят всех, кто там прячется. Или, если повезёт, отправят на плантации, или на копание новых пространств под землёй — отрабатывать ресурсы до последнего вздоха.

Перед глазами встала плантация зелени под землёй. Режущий свет каких-то промышленных светильников, чахлые, бледные ростки — и лица людей, которых он, три месяца подряд, приводил туда. Обречённых. Он знал, что с ними будет. Знал — и молчал. Потому что сам выживал.

Матвей дёрнул головой, прогоняя картинку.

Он хотел забыть те три месяца. Не получалось.

«Может, предупредить их?» — мысль прокралась в голову неожиданно, но тут же за ней пришла другая.

Голос Миши. Тот самый, из первого выхода. Холодный, усталый, безжалостный:

«Доброта в этом мире — это щель для смерти. Для тебя, для тех, кому думаешь, что поможешь, и для твоих близких».

Матвей сжал зубы. Миша прав. Он всегда был прав. Девочка с чипсами — тому подтверждение.

Но...

Он посмотрел на дом ещё раз. Представил, как там, внутри, сидят люди. Такие же, как они с Жорой. Кто-то штопает одежду, кто-то греет руки у печки, кто-то, может, играет с ребёнком, чтобы отвлечь от голода. Они не знают, что уже стали мишенью. Что картограф поставил жирный крест на их убежище.

— Плевать, — прошептал Матвей одними губами.

Он прибавил шаг, догоняя Жору, но краем глаза следил, когда напарник скроется за очередным завалом. Как только Жора отошёл подальше, Матвей нырнул за груду битого кирпича, лихорадочно расстегнул карман.

Блокнот. Огрызок карандаша.

Он писал печатными буквами, быстро, чтобы Жора не хватился его раньше времени:

«ВАШ ПОДВАЛ ПОМЕЧЕН К ЗАЧИСТКЕ ШТЫКАМИ. БЕГИТЕ ОТСЮДА»

Прочитав ещё раз, поставил в конце жирный восклицательный знак — чтобы поняли: не шутка.

Вырвал листок. Огляделся. Поднял с земли увесистый камень, обмотал его бумагой, прижал края, чтобы не слетело. Поднял взгляд на подвал. Дверь была метрах в пятидесяти. Подошёл ближе, осталось метров двадцать — не близко, но и не слишком далеко.

Секунда колебания.

Он вспомнил лицо Миши. Потом лицо Жоры. Потом — девочку, падающую лицом в пепел.

Размахнулся и что есть силы швырнул камень в железную дверь подвала.

Грохот разнёсся по мёртвой улице, как выстрел. Камень ударил в металл, отскочил, упал рядом с дверью, бумага осталась на нём.

— Что это? Ты где?! — в наушниках прорезался тревожный голос Жоры, искажённый помехами. — Почему отстал?!

Матвей уже бежал, пригибаясь, перепрыгивая через обломки.

— Иду уже. Подожди.

Он не оглядывался. Сделал — и хватит. Дальше — как будет.

Жора ждал его за углом, сжимая ломик, готовый к любой угрозе. Увидев Матвея, выдохнул, но в глазах остался вопрос.

— Чего там?

— Обвалилось что-то. А у меня нога затекла, — отмахнулся Матвей. — Растирал. Пошли.

Жора хмыкнул, но спорить не стал. Они двинулись дальше, в пепельную мглу, оставляя за спиной подвал с людьми, которые, может быть, спасутся. Или нет.

Но Матвей сделал, что мог.

А Миша... Миша пусть остаётся в прошлом. Там, где чипсы и кровь на пепле.

Глава 3

Они нашли полуразрушенную аптеку. Осторожно, по стандартной схеме — один прикрывает, второй осматривает — начали проверять торговый зал. Пусто. Развороченные витрины, пустые полки, битое стекло под ногами. Зато там, в дальнем углу за разваленной стойкой, виднелась дверь в подсобку, приоткрытая ровно настолько, чтобы внушить и надежду, и подозрение.

Жора жестом — ладонь, резко опущенная вниз, — велел Матвею замереть у косяка, а сам бесшумно скользнул внутрь, вжавшись в стену. Его фонарь выхватывал из темноты груды коробок, опрокинутый стол… и тут луч дрогнул.

На полу, в самом центре комнаты, аккуратно, слишком аккуратно для всего хаоса вокруг, стояли три зелёных упаковки. Даже сквозь пыль Матвей узнал их форму. ИРП. Индивидуальный рацион питания. Армейский. В них могло быть всё: тушёнка, сухари, концентраты, сахар, чай. Недели сытой жизни.

Адреналин ударил в виски. Разум отключился, уступив место слепой, жадной надежде. Матвей, забыв про всё на свете, сделал резкий шаг вперёд, почти прыгнул к богатству, стоящему в комнате.

Жора, не издав ни звука, метнулся к нему, и его рука — тяжёлая, как гиря, — впилась Матвею в предплечье выше локтя. Хватка была такой силы, что Матвей аж присел от боли и неожиданности. Не церемонясь, Жора ещё и дёрнул его назад.

— М-м-м! — только и смог выдавить из себя Жора, принимая на себя вес его тела. Его глаза, широко раскрытые за маской, не смотрели на ящики. Они были прикованы к проёму двери, на уровне колена. Он ткнул пальцем.

Матвей, превозмогая пульсирующую боль в руке и бунт в душе, проследил за его пальцем. Сперва он ничего не увидел. Пыль, тени… Вгляделся. И тогда заметил. Чуть выше пола, перетягивая проём от косяка к косяку, висела тонкая, туго натянутая проволока. Она была матовой, не блестящей, и её почти полностью скрывала серая пелена осевшей пыли. Но один её участок, ближе к краю, был чистым — будто кто-то недавно провёл по ней пальцем, проверяя натяжение.

— Ловушка, — проскрежетал Жора сквозь фильтр, наконец отпуская Матвея. Его голос был сухим и плоским. — На растяжку. Граната или ведро с гвоздями на потолке, а может, ещё что. Копались тут до нас. И поставили капкан на алчных дурней. Вроде нас.

Ледяная волна прошла по спине Матвея, сменив жар азарта. Он представил, как переступает порог, нога задевает проволоку, и с потолка срывается адский грохот, набивающий его тело, лицо ржавым металлом. Он бы даже не понял, что произошло.

Жора уже отходил назад, не поворачиваясь к ящикам спиной, как от спящего зверя. Его лицо под маской было непроницаемым, в его глазах мелькнула знакомая тупая усталость. Усталость от мира, где любая удача — лишь приманка в капкане.

Матвей привалился спиной к стене и медленно сполз на пол. Ноги не держали. Он сидел, вытянув их перед собой, и смотрел в никуда — на пыльный проём, на тени, на ничто. В ушах ещё стоял звон, хотя никакого взрыва не было. Просто адреналин, уходящий из крови, оставлял после себя эту звенящую пустоту.

Он представил, как переступает порог. Один шаг.

Не стал думать дальше.

Растяжка. Вполне возможно, что эту растяжку поставил кто-то из тех, кто жил в подвале девятиэтажки. Один из тех, кого он хотел предупредить о надвигающейся опасности. Матвей усмехнулся.

Жора не умел сидеть просто так. Он медленно ходил, методично водил лучом фонаря по углам, по полкам, по полу — не из любопытства, а по привычке. Руки искали дело. Голова работала. Он не умел просто сидеть после того, как почти умер. Он умел только двигаться дальше.

Его взгляд, скользя по разгромленному помещению в поисках хоть чего-то полезного, упал на дальний угол, заваленный обломками гипсокартона и пустыми коробками от лекарств. Оттуда торчал уголок чего-то плоского, тёмного, с едва угадывающейся сеткой.

— Смотри-ка, — вдруг сказал он негромко.

Матвей, всё ещё дрожа, поднял взгляд. Жора стоял у дальней стены, у груды мусора. Он держал в руках что-то плоское, тёмное.

Это была шахматная доска. Не самодельная, как у них в подвале, а фабричная, дорогая. Деревянная, в тёмном лаковом коробе с защёлкой. Фигурок не было. Но сама доска, с ровными чёрно-белыми клетками, лежала перед ним как артефакт из другого измерения.

Жора потряс коробку. Пыль осыпалась, открывая гладкую, холодную поверхность.

— Фигур нет, — констатировал Жора и посмотрел на Матвея с видом человека, который всё равно возьмёт. — Семён обрадуется. Возьмём?

Обрадуется. Ещё как. Не только Семён. Матвей подумал, что в их подвале вторым врагом после голода была скука. И шахматы для них были не просто игрой. Старший, Петрович и страж у ворот, Семён, во время Шторма, склонившиеся над расчерченной химическим карандашом фанерой, не развлекались — они размышляли. Каждый о своём. Иногда делясь историями. Иногда травили анекдоты.

Для других, вроде жены Петровича, глухонемой девочки Ирки, наблюдение за игрой было гипнозом. Монотонные перемещения фигурок уводили сознание от рёва ветра снаружи и урчания внутри желудка. Это была медитация, защита от безумия.

А вот Жора…

Как-то раз Семён, от скуки и нервов, вытащил свою главную ценность: самодельные шахматы. Фигурки были вырезаны из пробок и кусочков резины, раскрашены химическим карандашом. Доска — расчерченный кусок фанеры. Он был фанатиком игры и обыгрывал всех, кроме Петровича, который играл с холодной, убийственной расчётливостью.

В этот день Семён решил «поучить» Жору. Тот обычно молча наблюдал за игрой, сидя в своём углу и натирая оружие куском замши.

— Жора! — позвал Семён, расставляя фигуры. — Давай, разомнём мозги. А то у тебя в голове одни мускулы скоро останутся.

Жора медленно поднял взгляд, покосился на доску, потом на оживлённое лицо Семёна. Кивнул и тяжело поднялся. Он сел напротив, его огромные, покрытые шрамами руки смотрелись рядом с крошечными фигурками нелепо и немного угрожающе.

— Правила объяснять? — снисходительно спросил Семён.

— Видел, — буркнул Жора.

Они начали играть. Вернее, начал Семён. Он быстро развил атаку, весело постукивая своими пробковыми фигурками по фанере. Жора двигал фигуры медленно, с паузами, будто не думал над ходом, а просто выбирал, какую фигуру не жалко потерять. Он потерял коня, потом ладью. Семён уже предвкушал быструю победу.

И вот тут Жора, который до этого играл так, будто пытался забить гвоздь шахматной королевой, сделал ход. Не вперёд. Не в сторону. Он своей уцелевшей ладьёй взял пешку Семёна.

Семён фыркнул: «Ну, взял и взял…» — и сдвинул другую пешку, уведя её от удара. Следующим ходом Жора этой же ладьёй, пройдя по вдруг опустевшей клетке, поставил шах. Семён отвёл короля. Ещё ход — и ладья, совершив немыслимый зигзаг, встала рядом с неприятельским ферзём. Жора молча указал на него толстым пальцем.

— Как?! — ахнул Семён. — Ты же… ты не так ходишь! Ладья только прямо!

Жора нахмурился. Его брови, густые, как щётки, сошлись.

— А почему? — спросил он хриплым голосом.

— Правила такие! Шахматные!

— Глупые правила, — заключил Жора. — Моя ладья — это фура. — Он ткнул пальцем в фигурку. — Видишь, на кабину похожа. А фура, если штурмана нет и дороги нет, едет где хочет. По целине. Объезжает ямы. — Он ткнул пальцем в поле, где стоял слон Семёна. — Вот яма. Его объехал. — Потом ткнул в поле, куда поставил шах. — А тут дорога прямая вышла. Вот и приехал.

В подвале повисла тишина. Матвей, наблюдавший за игрой, сначала затих, а потом из его горла вырвался сдавленный хрип — первый признак смеха за многие недели. Жена Петровича фыркнула в своём углу, зажав рот фартуком.

Семён был пунцовым от возмущения.

— Это не фура! Это ладья! Она по прямым и перпендикулярам!

— Плохая у тебя тогда фура, — невозмутимо ответил Жора, разглядывая доску. — Сломается. Моя — проходимее. Моя теперь твоего ферзя задавила. Он на дороге стоял. Сам виноват.

Петрович, который делал вид, что не слушает, поднял голову от карт. В уголке его сурового рта дрогнула мышца.

— Семён, — сказал он глухо. — Ты играешь в шахматы. А он — в выживание на фуре. По его правилам, он тебя только что на обочину выкинул и бензин из бака слил. Сдавайся.

По тесному подвалу прокатились раскаты хриплого смеха.

Жора, услышав это, кивнул Петровичу с таким видом, будто тот только что озвучил непреложную истину, и едва заметно усмехнулся.

С тех пор Жору в шахматы не звали. Но иногда, когда Семён начинал слишком уж занудно рассуждать о теории дебютов, ему напоминали про ладью-фуру. И Матвей ловил на лице Жоры едва уловимую усмешку. Он сидел в своём углу, протирал свой ломик и, кажется, мысленно гонял по воображаемому бездорожью целый парк непобедимых фур-ладей, которые ходили как хотели.

Лёгкая усмешка, вызванная воспоминанием, замерла на губах Матвея. Его взгляд упал на рваный проём двери, за которым ждал Жора, и снова стал острым и собранным.

Матвей поднялся. Ноги уже держали. Он подошёл к Жоре и молча взял доску, убрал в рюкзак — движением коротким, без раздумий.

Жора смотрел на него.

— Возьмём, — сказал Матвей.

Жора помолчал секунду. Кивнул.

Он застегнул рюкзак. Доска легла на спину, рядом с найденными противогазами. Инструменты для тела и инструмент для духа. Один без другого в их долгом заточении был бесполезен. Нужно было выжить, и нужно было остаться собой. И они, «Крысы», цеплялись за свою человечность, как за последний тайник. Не из сентиментальности. Из прагматизма. Тот, кто забывал, кто он, очень скоро забывал и зачем он — и переставал быть полезным Семье.

— Всё? Идём дальше? — хрипло спросил Жора, уже стоявший в проёме.

— Всё, — отозвался Матвей, поправляя лямку и последний раз окинув взглядом комнату с её смертельной растяжкой. — Идём. Тут больше ничего нет. Только призраки и ловушка.

Они вышли из аптеки, унося с собой не только рюкзаки, но и этот странный трофей — символ порядка из мира хаоса. И Матвей ловил себя на мысли, что этот плоский ящик в рюкзаке весит куда больше, чем кажется. Он нёс не доску. Он нёс один из кирпичиков их хрупкого, подземного миропорядка.

Пригибаясь, осматриваясь, шли дальше. Медленно, внимательно всматриваясь и вслушиваясь, иногда перебегая пустые пространства. Прошло около часа.

И тогда они увидели её.

Высотка. Вернее, то, что от неё осталось. Восемнадцатиэтажная башня, когда-то новенькая, с голубым остеклением. Верхние этажи были оплавлены и срезаны, будто гигантским ножом. Средние — зияли чёрными дырами выбитых взрывной волной окон. Но нижняя часть, под толстым слоем пепла и мусора, казалась… целой. И главное — перед ней стояла нетронутая штормом автостоянка, а на ней — несколько раздавленных, но узнаваемых фургонов с логотипами сетевого супермаркета.

Матвей и Жора переглянулись. В глазах у каждого горела одна и та же мысль. Логистический центр. Дистрибуция. Там могло быть что-то. Консервы. Крупы. Вода в бутылях. А сколько всего таили квартиры…

Но идти к ней нужно было через открытое пространство, хорошо просматриваемое с верхних этажей. И время поджимало — свет мерк, жёлтая зона могла в любой момент смениться красной с наступлением вечера и изменением скорости, направления ветра.

— Ставим метку, — тихо сказал Матвей, выводя на карте у сердца жирный крест и букву «В» — «высотка». — Надо обследовать, пока погода позволяет.

Жора кивнул. Они оглядели мрачную громадину, сулившую и опасность, и надежду.

Они крались к высотке, как волки к стойбищу — низко, используя каждую складку местности, каждую груду плит и каждый скелет машины как укрытие. Шторм, стихнув, оставил после себя мёртвую тишину, и каждый их шаг отдавался в ушах предательским хрустом. Матвей ловил себя на том, что задерживает дыхание, будто от этого зависит, увидят их или нет.

Высотка вблизи оказалась ещё более чудовищной. Оплавленные края перекрытий наверху свисали, как струпья. Сквозь рваные раны фасада виднелись тёмные провалы этажей. Но низ, укреплённый монолитным стилобатом, стоял непоколебимо. И вело туда — в самое чрево — зияющее отверстие грузового входа. Ворота были сорваны с петель и смяты в металлический бантик где-то внутри.

Они вошли. Темнота поглотила их сразу. Фонарики на лбах вырезали из мрака узкие туннели света: развороченный вестибюль, искорёженные рамки турникетов, ошмётки когда-то белых стен, покрытые граффити отчаяния первых недель катастрофы. Воздух внутри стоял неподвижный, пыльный, пахнущий влажным бетоном и чем-то ещё — сладковатым и протухшим.

Жора показал жестом: тихо. Звуки здесь гуляли по пустым шахтам лифтов и лестничным пролётам, усиливаясь многократно. Они двинулись дальше, вглубь здания, туда, где по логике должны были быть склады.

— Смотри, Матвей, — Жора указал на обрывок грязной бумаги, лежащей у входа. — Мародёры или кто похуже… Пахнет странно. Чем-то сладким, как подгнившие яблоки, и медью.

Матвей осмотрел бумажку и тут же отстранился. Дозиметр в кармане недовольно пискнул.

— Это мох, Жора. «Веселуха». Дикие сушат эту рыжую дрянь и курят. Сумасшедшие. Там же радиации столько, что мозги в кисель должны превратиться через неделю.

— И точно… Видать, их это устраивает, — хмуро ответил Жора. — Говорят, от этой дряни они боли не чувствуют. И страха тоже.

Всё было разворовано до них. Пустые металлические полки. Раскрытые, поваленные шкафы. Раскуроченные холодильные камеры. Оставалась надежда на верхние этажи. После того как часть здания обрушилась, забраться туда было проблематично. А значит, шанс что-то там найти — повышался. Но рисковать сегодня они не решились. Требовалось снаряжение, которого у них с собой не было.

Матвей вновь достал импровизированную карту, дописал под последней меткой: «Треб. альп. снар.».

Он запрокинул голову, осматривая верхние этажи, пытаясь понять по состоянию стен, не побывал ли там уже кто-нибудь. Стоит ли планировать туда подниматься? Не найдя ничего подозрительного, он обвёл последнюю метку кругом и спрятал карту.

— Возвращаемся в подвал, — передал он по рации. — Завтра вернёмся со снаряжением и проверим, чем тут можно поживиться.

— Принято! — с воодушевлением ответил Жора. — Предлагаю обратный путь пройти слева, вдоль здания, и выйти к аптеке. Может, на что путное наткнёмся.

— Добро, — подтвердил Матвей, и они двинулись по намеченному маршруту.