Шторм

Матвей чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым грузом. Ноги гудели, спина ныла, глаза слипались. И на душе было пусто и холодно. Он посмотрел на Ирку. Девочка всё ещё держала обрывок ленты. Свет от печки падал на диоды, и они горели синим. Красиво горели. Бесполезно.

Матвей перевёл взгляд на Петровича. Тот молчал, глядя на огонь. На Веру Павловну — она сидела, опустив плечи. На Валеру — тот виновато прятал глаза.

— Ладно, — сказал Матвей и сам удивился своему голосу. — Не всё же сразу.

Все подняли на него глаза.

— Светодиоды не те — найдём другие. Щётки есть, генератор работать будет. А мы — Он запнулся, подбирая слова. — Мы вернулись. Все. Значит, есть кому завтра выйти наружу.

Петрович посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Верно, — сказал он. — Живы — и ладно. Огород подождёт.

Вера Павловна чуть заметно улыбнулась — устало, но тепло. Валера вздохнул, но уже не так тяжело.

Ирка, ничего не понимая, но чувствуя, что напряжение спало, снова уткнулась в свою ленту. Синие огоньки плясали в её глазах.

Матвей смотрел на неё и думал: «Ради этого стоило рисковать. Ради того, чтобы она сидела здесь, в тепле, и смотрела на огоньки. Чтобы была жива. Чтобы улыбалась».

Всё остальное — потом. Когда-нибудь. Главное — они есть друг у друга.

Печка потрескивала. Где-то за стеной капала вода. Ирка вертела в руках светящуюся ленту. А Матвей сидел и смотрел на них.

Чай уже допили, разговор угасал, усталость брала своё. Вера Павловна собирала кружки, Ирка клевала носом. Валера в который раз ковырялся в лентах, хотя всем было ясно — толку от них нет.

И тут Петрович, молчавший всю дорогу, вдруг заговорил.

— А Матвей наш сегодня герой, — сказал он, глядя на него, — сегодня молодец.

Матвей поднял голову.

— Чего? — не понял он.

— В магазине, — Петрович по-прежнему смотрел на него. — Мы наткнулись на ночлежку «диких». А он взял, дверь закрыл за «дикими». Да так закрыл, что замуровал их там.

Валера отложил ленты, прислушался. Вера Павловна замерла с кружкой в руках. Даже Ирка, почувствовав напряжение, обернулась.

Петрович вкратце рассказал подробности.

— Я когда туда заглянул, — продолжил Петрович, и голос его чуть дрогнул, — у меня чуть сердце не остановилось. Стоят. Рядом. Двадцать «диких», не меньше. Спят стоя, как статуи, глаза закрыты, гадят под себя, но в любой момент могли проснуться. Я думал — всё, хана. Надо сваливать, пока не поздно. Забыть про всё и бежать, пока ноги несут.

Он перевёл дух, взял кружку, отхлебнул уже остывший чай.

— А этот, — Петрович кивнул на Матвея, — хоп — и пошёл, пошёл, пошёл. Арматуру нашёл, дверь закрыл, согнул прут так, что теперь хрен откроешь. Пока они там внутри, наружу не выйдут. Ни сегодня, ни завтра, ни через неделю.

Валера присвистнул тихо.

— Всех запер? — переспросил он.

— Всех, — подтвердил Петрович. — Вся ночлежка. Два десятка тварей, которые сегодня ночью вышли бы на охоту. А теперь сидят в мышеловке.

Семён, дремавший у двери, вдруг подал голос. Хрипло, задумчиво, будто сам с собой разговаривал:

— Наверняка они там друг друга жрать начнут. Через месяца два от силы пара останется. Самые крепкие. Если дверь выдержит.

В гостиной повисла тишина.

Матвей смотрел в стол. Ему не было стыдно. И не было радости. Было только странное, тяжёлое спокойствие. Он сделал то, что должен был сделать. То, что сделал бы на его месте любой, кто хочет выжить.

— Молодец, Матвей, — тихо сказала Вера Павловна.

А Петрович уставился на огонь.

— Запомни, — сказал он негромко. — Такие вещи запоминаются. И не только нам. Ты сегодня не просто дверь закрыл. Ты нас спас. И ещё неизвестно, сколько людей эти твари завтра не сожрут благодаря тебе.

Матвей кивнул.

Наверху было уже темно. А здесь, внизу, было светло, тепло.

Все разошлись.

Валера уполз в свой угол, унося разочарование и щётки — единственную реальную добычу этого дня. Вера Павловна долго ворочалась за занавеской, но потом дыхание её выровнялось — уснула. Ирка сопела рядом с ней, прижимая к себе обрывок светодиодной ленты — притащила в кровать, будто это игрушка.

Матвей на своей койке лежал тихо, но Петрович знал — не спит. Глаза в потолок, мысли где-то там, в магазине, у двери с «дикими». Или у той ямы, где Жору потерял.

Петрович лежал на спине и смотрел в темноту.

Спать не хотелось. Вернее, хотелось — дико, до ломоты в костях, — но сон не шёл. Мысли крутились, как белка в колесе, и остановить их было нельзя.

Светодиоды. Проклятые синие диоды, которые оказались не теми.

Он представил, как Валера сидит сейчас у себя и, наверное, тоже не спит. Тоже думает. Тоже ищет решение. Валера — мужик умный, он что-нибудь придумает. Может, эти ленты можно перепаять. Может, диоды там всё-таки работают, просто спектр чуть другой, и для зелени хватит. Может

Петрович зажмурился.

«Может» — это для дураков. Для тех, кто надеется на чудо. А он, Петрович, за свою жизнь выучил: чудес не бывает. Бывает только то, что ты нашёл, выменял, отбил с боем. А если не нашёл — значит, нету.

Он вспомнил, как Вера Павловна смотрела на эти ленты. Как руки её дрожали, когда она их трогала. Она так редко чему-то радовалась, так редко позволяла себе надеяться. А тут — засветилась вся, как та лента в руках у Ирки.

Ирка.

Мысль кольнула остро, как арматура, что проткнула Жору.

Если у них не будет нормального света для огорода, зелень не вырастет. Не будет витаминов. А без витаминов — хана всем. Цинга.

Петрович знал, что такое цинга. Видел один раз, ещё в первые годы, когда прибился к одной группе. Мужик там был, лет сорока, здоровый, крепкий. А через два месяца без зелени — зубы выпали, дёсны кровоточили так, что он плевался красным. Ещё через две недели слёг и больше не встал.

Сдох. Просто сдох от того, что жрать было нечего, кроме перловки и консервов.

Они протянут. Мужики протянут. Вера, Валера, Семён, Матвей, он сам — они всё выдержат. Но Ирка

Она маленькая. Хрупкая. Она и так весит, как воробей. Если цинга начнётся — она сляжет первой. Первой.

Петрович сжал кулаки под одеялом. До скрежета пальцев, до боли.

Он представил: Ирка лежит на койке, бледная, губы в крови, зубы шатаются. Смотрит своими большими глазами и молчит. Она всегда молчит. А он стоит рядом и ничего не может сделать.

Сердце забилось чаще, в висках застучало.

— Твою мать, — прошептал он одними губами.

Теперь это будет с ним всегда.

К грузу ответственности, который он тащил каждый день — за воздух, за воду, за тепло, за свет, за еду, — добавился ещё один камень. Тяжёлый, острый, как осколок стекла.

Мысль о том, что если они не найдут эти треклятые диоды, Ирка умрёт.

Она будет висеть над ним, как Дамоклов меч. Зудеть где-то в затылке, не давать спать по ночам, дёргать каждый раз, когда он смотрит на девочку. Она будет с ним везде: в вылазках, в «жёлтой», за едой, в редкие минуты покоя.

Он уже чувствовал этот зуд. Вот он, уже прямо сейчас, свербит где-то под черепом. Петрович перевернулся на бок, пытаясь устроиться поудобнее. Не помогло.

За стеной капала вода в отстойник. Кап. Кап. Кап.

Каждая капля — как напоминание: время идёт. Ресурс тает. Цинга ближе.

А диодов нет.

Петрович снова перевернулся на спину, уставился в потолок. Тени от печки плясали на бетоне, складываясь в причудливые узоры.

Где-то там, за стенами, лежал мёртвый город. В нём было всё. Были фитолампы. Были склады с семенами и удобрениями. Всё это где-то было.

Надо только найти. Найти, достать, принести. Рискнуть. Снова.

Петрович вздохнул тяжело, всей грудью. Закрыл глаза.

Завтра будет новый день. Новые планы. Новые риски.

А пока — надо спать. Надо отдыхать. Потому что завтра снова вставать и снова искать способ, как спасти тех, кто спит рядом и даже не знает, как близко смерть.

Он уснул под утро, так и не найдя ответа.

Но мысль осталась. Она никуда не уходила. Она затаилась. Она ждала.

Глава 19

Новое утро наступило как обычно. Почти.

Матвей осознал, что проснулся, от простых, человеческих звуков — не от крика внутри головы и не от оглушительной тишины, давящей снаружи. Вера Павловна возилась у печки, позвякивала посудой. Он открыл глаза, уставился в потолок. Загудела вентиляция. Где-то справа зашуршало. Кашлянул Петрович.

Матвей лежал, глядя на трещину в побелке. Обыкновенная трещинка. Таких сотни, если вглядеться. Но увидел он её впервые. Только сейчас.

«Вот так живёшь — и не замечаешь обычных вещей, которые окружают тебя каждый день. Где взяли известь для этого потолка? Кто его белил? Семён, Петрович или те, кто вышел из подвала и никогда уже не вернулся? Их нет, а их работа осталась. Даже такая — просто побеленный потолок».

Он помолчал, вглядываясь в белёсую трещину, которая тянулась от угла к углу, как старая, забытая рана.

«А что останется после меня? Вспомнят ли добрым словом? Или вздохнут с облегчением, узнав, что меня больше нет?»

Матвей повернулся к свисающей с перегородки ткани — старому одеялу, которое отделяло его угол от общего пространства. Приоткрыл занавеску.

Ирка уже сидела на своём стуле, теребя край обивки, и смотрела на него своими большими, серьёзными глазами. Он моргнул ей. Она улыбнулась — беззвучно, одними уголками губ — и махнула рукой: «Давай! Вставай!» Потом указала на стол: «Сейчас кушать будем!»

Матвей кивнул, задвинул занавеску.

Из дальнего угла доносились голоса. Валера что-то ворчал про «вчерашнюю нагрузку» и «старые кости». Семён кашлянул и выругался сквозь зубы — привычно, без злости, скорее для порядка.

Матвей откинул одеяло, сел. Потёр плечо — привычная ломота никуда не делась. Потом, уже инстинктивно, помассировал ступню, прогоняя ноющую боль, которая стала такой же частью утра, как тиканье дозиметра на стене.

Натянул свитер, штаны, сунул ноги в самодельные чуни — и вышел в гостиную.

Там было тепло. Пахло дымом, кашей и чем-то ещё, неуловимым, что называлось «дом».

За столом уже сидели. Вера Павловна разливала по кружкам «чай» — тёплую воду, подкрашенную сушёными листьями и чуть подслащённую сахарозаменителем из квартиры ЗОЖника. На столе дымились миски с кашей — перловка, заправленная остатками вчерашнего кошачьего корма и щепоткой соли. Отдельно, на дощечке, лежали тонкие ломтики какой-то сушёной травы — Вера Павловна называла это «приправой» и утверждала, что это очень полезно.

Матвей сел на своё место, взял ложку, подвинул миску. И поймал себя на мысли, что уже с утра думает об этой каше.

Не потому что голоден. Голоден он был всегда — это стало фоновым состоянием, как дыхание. А потому что приём пищи теперь был событием.

В мире, где все развлечения свелись к бесконечным партиям в засаленные карты, к шахматам с самодельными фигурками из пробок и к разглядыванию одних и тех же старых журналов, найденных в развалинах, — еда, кроме всего прочего, стала главным ритуалом.

Они обсуждали её. Вспоминали, что ели когда-то. Планировали, что будут есть, если найдут. Каждая ложка каши, каждая крошка сухаря имели значение. Даже этот жалкий завтрак — он был не просто топливом. Он был точкой отсчёта. Якорем, который держал их в расписании, не давал провалиться в бесконечную серую муть, где дни сливаются в один сплошной мрак.

Матвей смотрел, как Ирка старательно вылизывает ложку, как Валера жуёт медленно, с закрытыми глазами, будто пробует деликатес, как Петрович отламывает крошечный кусочек сушёной травы и кладёт в рот, смакуя.

«Мы сошли с ума, — подумал он без горечи. — Мы превратились в людей, для которых завтрак — это театр».

Но, наверное, именно это и значило — оставаться людьми. Находить радость в том малом, что осталось.

Каша кончилась быстро. Съели её молча, сосредоточенно, но когда последняя ложка была выскоблена, тишина сменилась лёгким, почти домашним оживлением.

— Спасибо, Вера Павловна, — первым подал голос Матвей, отодвигая пустую миску. — Очень вкусно.

— Спасибо, мать, — поддержал Петрович, и в его обычно хриплом голосе вдруг прорезались тёплые, почти ласковые нотки. — Сытный завтрак — половина удачного дня. А у тебя он сегодня — царский.

Валера откинулся на спинку стула, довольно поглаживая живот, хотя съел он от силы ложек пять. Но это было не столько насыщение, сколько ритуал — возможность почувствовать себя человеком, за одним столом, в тепле.

— И правда, Вера Павловна, — добавил он, причмокнув. — Прямо как в той жизни ну, вы понимаете.

Семён промолчал, но коротко кивнул и даже улыбнулся одними уголками губ.

Вера Павловна молча собрала миски, вытерла стол тряпкой — старательно, до скрипа, будто в этом простом действии был свой, отдельный смысл. Ирка помогла ей, аккуратно сложив ложки в жестяную банку. Звякнул металл — и этот звук на секунду перекрыл даже потрескивание углей в печке.

— Ещё чай есть, — сказала Вера Павловна, выпрямившись и окинув взглядом сидящих. — Кому добавки? Только без сахара уже. Последнее досыпала сегодня.

— А давай! — Петрович решительно поднялся, взял свою кружку и, не спеша, направился к печке, где на краю стояла кастрюля с заваренными отростками. Помешал, налил себе, понюхал, довольно хмыкнул. Повернулся к столу, держа кружку в обеих руках, словно священную чашу.

— Мужики, тут на всех хватит, — сказал он, поднося кружку к лицу. Сделал маленький глоток, зажмурился от удовольствия — не притворного, а настоящего, того, что бывает, когда после долгого холода находишь что-то тёплое.

— Вкуснотища! Сегодня Вера в ударе. Превзошла сама себя.

Он сел за стол, поставил кружку перед собой и с наслаждением потянул носом горьковатый, травянистый пар.

Валера с Семёном переглянулись. И, не сговариваясь, поднялись. По очереди подошли к печке, налили себе — Валера осторожно, чтобы не расплескать, Семён чуть грубовато, но с той же неторопливой важностью. Вернулись, уселись. Чиркнули кружками, будто чокались — не громко, почти неслышно, но все заметили этот жест.

— Хорошо посидели, — сказал Валера, грея ладони о керамику. — Давно так не собирались.

— Ага. Давно. Со вчерашнего ужина, — сказал Семён на полном серьёзе.

— Погода располагает, — усмехнулся Петрович, кивнув в сторону стены, за которой с вечера выл ветер.

Матвей смотрел на них, слушал этот неспешный, почти мирный гул голосов и думал: «Вот она, настоящая роскошь. Не еда, не тепло — а это. Минута, когда все живы, когда никто не торопится, когда можно просто сидеть за столом и пить чай. Пусть даже и пустой».

Он допил свой, поставил кружку на стол и решил, что добавки ему не надо.

— Ну что, — Петрович отодвинул пустую кружку к себе, дождавшись, пока остальные рассядутся. — Мужики, давайте-ка помозгуем за чаем. Надо обдумать план на будущее. Куда нам с Матвеем путь прокладывать.

Валера сразу подобрался — выпрямился, положил руки на стол, будто собирался не чай пить, а чертёж защищать. Матвей молча кивнул. Семён сделал суровое лицо — то самое, какое у него появлялось, когда речь заходила о чём-то серьёзном. Вера Павловна, не проронив ни слова, понятливо увела Ирку за занавеску. Девочка оглянулась на Матвея, беззвучно спросила глазами: «Скоро?» Он чуть заметно кивнул — и она скрылась за тканью.

Карта лежала на прежнем месте, исчёрканная новыми пометками — крестиками, кружочками, стрелками. Каждая закорючка напоминала о вылазке, о риске, о том, что когда-то здесь ещё можно было найти еду, а теперь — только пепел и тишина. Петрович взял карандаш, жирно перечеркнул прямоугольник «Светосилы» крест-накрест и вывел рядом корявыми, но разборчивыми печатными буквами: ДИКИЕ.

— Хотим мы того или нет, — сказал он, обводя взглядом сидящих, и в голосе его прозвучала та самая тяжёлая, въевшаяся в кости усталость, которую он никогда не показывал при чужих, — но в нашем районе, таком привычном и обшаренном вдоль и поперёк, всё меньше мест, где мы не были. Надо расширять зону вылазок.

Матвей, вспомнив, как на прошлом задании дополнительные баллоны мешали двигаться, били по спине при каждой перебежке и норовили съехать набок, хмуро заметил:

— С дополнительными баллонами не очень-то побегаешь. Лишний вес нехилый. А если ещё и груз на обратном пути — так вообще коленки откажут.

Петрович кивнул — согласие, подкреплённое собственным опытом, когда каждое лишнее железо врезалось в рёбра.

— Вот поэтому, — он ткнул карандашом в карту, оставляя короткую серую чёрточку, — предлагаю организовать нычки с заправленными баллонами. На расстоянии двух-трёх часов ходьбы. Чтобы можно было прийти, сбросить пустой, подключить полный и идти дальше налегке. Как этапные пункты.

Он перевёл палец в направлении, куда они ещё ни разу не совались, — дальше, за границу обжитого пространства, туда, где даже их следы терялись в пепле.

— Вот тут, например. Заодно прошвырнёмся по новому месту. Пощупаем, понюхаем, что там и как. Смотрите, что тут имеется.

Он обвёл пальцем большой прямоугольник на карте. Все, кто сидел за столом, подались вперёд, вглядываясь в потёртую типографскую бумагу, на которой когда-то были нарисованы парки, скверы, детские площадки — а теперь только пустые контуры.

— Зимний сад, — прочитал Петрович вслух, и в голосе его мелькнула нотка сомнения, смешанная с любопытством. Он прищурился, глядя на механика. — Валера, твой профиль. Что скажешь?

Валера потянулся к карте, поднялся со стула, опираясь на край стола. И в глазах его загорелся знакомый огонёк — тот самый, с которым он брался за решение новых вызовов, за создание механизмов, которые, казалось, уже никто не мог оживить.

— Постой-ка — он провёл пальцем по бумаге, будто пытаясь нащупать невидимую связь с тем местом. — Там же раньше и пальмы росли, и всякие тропические цветы. Это ж целый комплекс оранжерей был. Я по телевизору репортаж видел, ещё до всего этого.

Он обвёл рукой вокруг — то ли показывая масштабы, то ли просто не находя слов, чтобы передать, насколько это было грандиозно.

— Они же там это всё как-то освещали. Там должны быть лампы. Специальные, для растений. — Голос его зазвенел от нетерпения, того самого, что заставляет забыть об осторожности. — Может, и...

Он замер, боясь сглазить, боясь, что если договорит — мечта рассыплется, как та карта, которую они перечертили уже сотню раз.

Все молчали. Только печка потрескивала, да где-то за стеной ветер выл свою бесконечную песню. А Валера стоял, вцепившись пальцами в край стола, и в глазах его горела надежда — хрупкая, почти смешная, но настоящая. Та, ради которой стоило идти в неизвестность.

— Может, и светодиоды с нужным спектром там есть? — подхватил Петрович, и в голосе его неожиданно прорезалось что-то мальчишеское, почти азартное. — Да может, даже целые фитолампы где-нибудь в грязи валяются, ждут, когда мы их найдём? — Он мечтательно покачал головой, глядя в потолок, будто пытался разглядеть сквозь бетон тот самый зимний сад. — Красиво излагаешь, Валера. Красиво.

Семён, сидевший на своём обычном месте у двери, с обрезом на коленях, хрипло вставил своё слово. Голос его прозвучал как скрежет ржавого замка:

— Красиво-то красиво. Только кто туда полные баллоны таскать будет? У нас людей раз-два и обчёлся. Ты, да Матвей. Да я, но я теперь, сам знаешь, не шибко-то ходок.

Он похлопал себя по культе — не жалуясь, а скорее констатируя факт, как о погоде или о том, что фильтры скоро менять. Жест был привычным, почти машинальным, но в нём читалась вся горечь человека, который когда-то ходил наравне со всеми, а теперь вынужден сидеть у порога.

В гостиной повисла пауза. Только печка потрескивала, выбрасывая в трубу снопы искр, да где-то за стеной ветер вздыхал, набираясь сил перед долгой ночью. И в этой тишине Валера, всё ещё вдохновлённый миражом зимнего сада, подал голос — негромко, но твёрдо:

— Я я могу ходить наружу.

Все обернулись к нему. Валера сидел, выпрямившись, расправив плечи, и смотрел на Петровича с такой надеждой, будто речь шла не о смертельном риске, а о путёвке в санаторий, о которой он мечтал последние три года. Пальцы его нервно теребили край скатерти, но голос не дрожал.

Петрович вздохнул. Тяжело, протяжно, всей грудью — так вздыхают перед тем, как принять решение, которое может стоить жизни.

— Валера, — сказал он негромко, но в этом голосе не было привычной жёсткости. — Ты у нас главный механик. Без тебя тут всё развалится. Воздух, свет, вода — всё на тебе. Если с тобой что случится — мы тут все просто сдохнем в темноте и вони. Ты это понимаешь?

Валера потупился, уставившись на свои руки — покрытые шрамами, с намертво въевшейся в кожу копотью, с пальцами, скрюченными артритом. Но в глазах его надежда ещё теплилась, как уголёк в пепле.

— Понимаю, — тихо сказал он. — Но я тоже хочу быть полезным. Не только здесь, внизу. Я ведь когда-то и на высоте работал, и на крышах лазил, пока ноги носили. Я не разучился. — Он поднял взгляд на Петровича. — Просто дайте шанс.

Петрович смотрел на него долго, очень долго. Может быть, целую минуту. В комнате было слышно, как на раскалённой печке потрескивает чугун, как Ирка возится за занавеской, не в силах усидеть на месте. Потом старик махнул рукой — устало, но не без надежды:

— Чёрт с тобой.

Валера встрепенулся, глаза его заблестели, но Петрович сразу осадил его, подняв палец:

— Таскаться с собой далеко я тебя не возьму. Ты стар, Валера, для марш-бросков по развалинам, сам знаешь. Но если хочешь глотнуть «свежего воздуха», так и быть, проветришься.

Валера распрямился, даже привстал со стула, будто боялся, что старик передумает.

— Можешь выходить наружу, — продолжал Петрович, загибая пальцы, — и помогать менять фильтры на внешке, подшипники смазывать, винты снимать и ставить, проводку чинить, уплотнители подкручивать. Всю ту бесконечную работу, что ты каждую неделю заставлял нас делать в Штиль. Но — или со мной, или с Матвеем. Один — ни ногой. Согласен?

Валера закивал так радостно, что даже Семён, обычно хмурый и недоверчивый, усмехнулся в свои седые усы. На мгновение его лицо смягчилось, и он вдруг показался не суровым стражем, а просто старым уставшим человеком, который тоже когда-то мечтал выйти на свет.

— Согласен! — выпалил Валера. Голос его звенел от нетерпения, как натянутая струна. — Как раз сегодня надо обслужить ветряк на крыше! — Он схватился за край стола, будто собирался немедленно встать и бежать.

— Кто со мной пойдёт? — обвёл он взглядом сидящих.

Матвей поднял руку, не дожидаясь, как отреагирует Петрович. Жест получился спокойным, даже будничным — словно он вызывался не на смертельный риск, а на очередную рутинную работу.

— Я схожу. — Его голос прозвучал ровно, без тени бравады. Просто — надо, значит, пойду.

Петрович кивнул, и в этом коротком движении головы было всё: и принятое решение, и снятая с души тяжесть, и молчаливое доверие тем, кто остался.

Семён снова стал каменным — его лицо вновь приняло привычное, непроницаемое выражение стража, который не позволяет себе ни улыбки, ни слабости. Только желваки чуть заметно двигались под щетиной.

А Валера сиял. По-настоящему, по-детски, так, что даже тусклый свет подвала, казалось, стал ярче. Он не улыбался — он светился изнутри, как новогодняя гирлянда, которую наконец-то включили после долгих лет забвения. Пальцы его, только что сжимавшие край стола, теперь лежали спокойно, и мелкая дрожь, мучившая его последние дни, куда-то ушла.

— Семён, — Петрович кивнул в сторону старшего стража, — бери Валеру и снаряди ему костюм на выход. Чтоб чики-пуки всё было. Чтоб не скрипело, не пропускало и не подводило. Как только ты это делать умеешь.

Он сказал это буднично, почти небрежно, но все, кто знал Петровича, услышали в его голосе то самое — уважение к труду механика и заботу, которую он никогда не выказывал напрямую.

— Не переживай, — отозвался Семён, поднимаясь. В голосе его прозвучала привычная хрипотца, но теперь в ней не было враждебности. — Снаряжу Валеру. Проведу инструктаж по полной. Как для себя сделаю. — Он покосился на механика, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на одобрение. — И чтоб, значит, не только костюм, но и голова на месте была. А то знаю я вас, умников.

— Семён, ты это — Валера замялся, не зная, как выразить благодарность. — Поаккуратнее, ладно? Я, может, в первый и последний раз.

— В первый — не последний, — отрезал Семён, но беззлобно. — Сделаем так, чтоб ты ещё сто раз захотел выйти. Ну, пошли. Времени в обрез.

Он махнул рукой, приглашая механика следовать за ним, и направился к выходу из гостиной, опираясь на костыль. Валера торопливо засеменил следом, путаясь в собственных ногах от нетерпения, и в дверях они скрылись — два старика, один из которых потерял ногу, но не потерял уважения к себе, а другой — нашёл в себе мужество, чтобы впервые за три года шагнуть наружу.