Шторм

Он влетел за укрытие, едва не врезавшись в Петровича, и замер, тяжело дыша сквозь фильтр. Петрович уже смотрел в другую сторону, оценивая следующий отрезок.

Так они двигались. Медленно. Осторожно. Как звери, которые знают: один неверный шаг — и ты труп.

Перебежка. Замирание. Осмотр. Сигнал. Снова перебежка.

Город вокруг них был мёртв, но это ничего не значило. Мёртвые города опаснее живых — в них никто не крикнет, не предупредит. Только тишина, пепел и тени. И в каждой щели могла таиться опасность.

Матвей ловил себя на том, что постоянно оглядывается. Привычка, въевшаяся в кровь. Жора учил: «Смотри не только туда, где был, но и туда, где будешь через минуту. И туда, откуда никого не ждёшь».

Опять Жора. Матвей отогнал мысль. Сейчас нельзя. Сейчас надо смотреть.

Они миновали автобусную остановку. От неё осталось только два покосившихся бетонных столба с островом автобуса на месте для посадки.

Петрович замер у угла полуразрушенного магазина, поднял кулак. Матвей застыл, вжавшись в стену. Минута. Две.

Петрович всматривался вдаль, туда, где за пеленой пепла угадывались очертания высоток. Потом медленно, очень медленно, опустил руку и показал жест: «Всё чисто, идём».

Матвей выдохнул.

Следующий отрезок был самым опасным — открытое пространство перед площадью. Там, справа, стоял остов многоэтажки, из которой простреливалась вся территория. Если там кто-то есть — они уже мертвецы.

Петрович смотрел на эту многоэтажку долго, очень долго. Матвей знал этот взгляд — старик просчитывал риски, искал вариант.

— Строить там укрытие, точку наблюдения — опасно. Шторму на этой площади ничего не мешает, он продувает здание насквозь, — прошептал Петрович, изучая чёрные проёмы окон. — До первого Шторма, да, там, скорее всего было пулемётное гнездо, несколько снайперов. Идеальная позиция. Но сейчас — нет, — он вздохнул. — Так что, идём тут.

Матвей посмотрел на здание. Слова Петровича его успокоили.

— Бежим по очереди, малой. Я первый. Ты прикрываешь.

Матвей кивнул, вскинул «наган».

Петрович рванул. Бежал он тяжело, грузно, но быстро — звериная скорость, которую дают годы выживания. Матвей следил за ним и временами поглядывал на окна многоэтажки. Чёрные провалы смотрели на него. Ни одного движения внутри. Ни одной подозрительной тени снаружи.

Петрович достиг укрытия — груды плит за бывшим фонтаном. Замер. Осмотрелся. Махнул.

Матвей побежал. Тяжёлый рюкзак мотало из стороны в сторону. Сердце колотилось где-то в ушах. Он бежал и считал про себя: раз, два, три, четыре, руки выше, шаги тише...

Влетел за плиты, едва не упав. Петрович подхватил его за лямку, удержал.

— Тихо, — прошипел сквозь фильтр. — Следи за дыханием.

Матвей дышал. Тяжело, рвано. Через минуту дыхание выровнялось.

Петрович уже смотрел дальше, на цель. Там, через дорогу, виднелся магазин. «СВЕТОСИЛА». Вывеска покосилась, держалась неизвестно на чём и жалобно скрипела под редкими порывами ветра. Витрины, когда-то сверкавшие чистотой и светом, теперь зияли чёрными провалами. Стёкол не было — ни одного целого. Только осколки по краям рам, похожие на зубы старого, больного зверя. Но коробка здания стояла. Это уже было хорошо.

— Почти на месте, — сказал Петрович. — Ещё один рывок.

Матвей кивнул, поправляя лямки, и поймал себя на странной мысли: они дошли. Без засад, без погони, без новых трупов и без обвалов. Просто дошли. В мире, где каждый выход мог стать последним, это уже можно было считать удачей. Он покосился на дозиметр — жёлтый, стабильный. Ветер шевелил пепел, но не поднимал его в воздух смертоносной взвесью. Даже небо, вечно бурое и хмурое, казалось сегодня чуть светлее.

— Пошли, — сказал Петрович и первым шагнул из-за укрытия.

Матвей двинулся за ним, держа палец на спусковом крючке.

Впереди возвышалась цель. Здание стояло. Стены держали крышу. Значит, внутри могло что-то сохраниться.

Петрович замер у угла, прижавшись спиной к стене, и поднял руку — кулак. Стоп.

Матвей застыл за ним, тяжело дыша сквозь фильтр. Пробежка через открытое пространство вымотала, но адреналин ещё гулял в крови, не давая расслабиться.

Петрович повернул голову и показал жест: рука у шлема, пальцы растопырены, потом резко сжались в кулак и указали на Матвея.

«Осмотрись. Я прикрываю», — Матвей кивнул, хотя Петрович и не видел — только почувствовал движение.

Он отделился от стены и медленно, шаг за шагом, двинулся вдоль фасада, сканируя пространство.

Слева — пустая улица, заваленная обломками. Справа — остов вдавленного в стену грузовика, давно превратившегося в ржавый скелет. Прямо — дверной проём, чёрный, как вход в преисподнюю.

Он старался смотреть не только глазами. Он слушал. Каждый шорох, каждый скрип, каждое движение пепла под ветром. Нюхал воздух сквозь фильтр — бесполезно, химия забивала всё, но привычка осталась.

Ничего.

Ни движения. Ни звука. Ни тени в окнах. Ни «диких», ни «штыков», ни зарослей «веселухи», ни шума надвигающегося Шторма.

Матвей вернулся к Петровичу и показал жест: раскрытая ладонь, опущенная вниз — «чисто».

Петрович кивнул и первым шагнул к двери.

Глава 16

Дверь в магазин «СВЕТОСИЛА» когда-то была стеклянной, в алюминиевом профиле. Теперь от неё осталась только нижняя часть — погнутая, искорёженная, сорванная с петель и отброшенная в сторону. Мародёры поработали на совесть в первые дни. Или, может, не мародёры, а просто люди, спасавшиеся от того, что творилось снаружи. Какая теперь разница.

Петрович остановился на пороге, заглянул внутрь. В темноте ничего не было видно.

— Будь готов ко всему, — сказал он, и голос в наушниках прозвучал глухо. — Внутри могло всякое завестись.

Матвей кивнул. Оружие поднялось само собой, ствол смотрел в чёрный проём. Палец лёг на спусковую скобу.

Петрович шагнул внутрь первым.

Матвей — за ним, стараясь ступать бесшумно, но пепел, наметённый в дверной проём, противно хрустел под ногами. Они вошли в магазин.

Тьма сомкнулась вокруг, глухая и плотная. Только слабый свет сочился сквозь выбитые витрины, рисуя на полу длинные, косые полосы. Петрович включил фонарь на шлеме. Матвей за ним. Жёлтые лучи заметались по стенам, выхватывая из темноты остатки того, что когда-то было магазином электротоваров.

Перевёрнутые стеллажи. Битое стекло под ногами. Груды коробок, рассыпавшихся и истлевших. Провода, свисающие с потолка, как мёртвые лианы.

Пыль. Пепел. Тишина.

Матвей сделал шаг вглубь и замер, прислушиваясь. Где-то в глубине здания что-то капало. Ровно, мерно, как метроном. Больше ни звука.

— Работаем, — тихо сказал Петрович. — Быстро и тихо. Я ищу щётки, всякое по электрике, ты — светодиоды. Если что — сразу ко мне.

Матвей кивнул и двинулся в левую сторону зала, туда, где когда-то, судя по остаткам рекламы, лежали лампы и светильники.

Фонарь прыгал по стенам, выхватывая руины цивилизации. А он всё слушал. Слушал тишину, которая могла взорваться в любую секунду.

Они двинулись вглубь магазина, перешагивая через обломки и груды рассыпавшегося товара. Фонари на шлемах выхватывали из темноты груды мусора: пустые стеллажи, битое стекло, истлевшие коробки с когда-то яркими этикетками.

Матвей шёл первым, держа оружие наготове. Петрович прикрывал сзади, то и дело оглядываясь на вход. Где-то в глубине здания всё так же мерно что-то капало. Кап. Кап. Кап. Этот звук здесь, в мёртвой тишине, казался почти живым — и от этого ещё более жутким.

Они миновали ряд с кабелями — бухты проводов валялись на полу, перепутанные, покрытые слоем пыли. За ним начинался отдел светильников. Матвей уже представил, как они найдут целые лампы, диоды, и дело сделано.

Но судьба любила подкидывать сюрпризы.

Он вышел к прилавку — массивному, когда-то стеклянному, теперь перевёрнутому набок. И замер.

— Петрович, — выдохнул он в рацию. Голос сел, стал хриплым. — Тут это

Из-за прилавка, из трещин в бетонном полу, сочилась она.

«Веселуха».

Рыжий мох тянулся длинной, извилистой полосой, уходящей вглубь зала. Он стелился по полу, карабкался на стены, лез на потолок, покрывая их причудливыми разводами, похожими на сеть капилляров. Местами он рос клочьями — пушистыми, почти красивыми, если не знать, что это такое. Но в полутьме, при свете фонарей, он казался чем-то чудовищно чужим. Ядовито-рыжий, с тёмными прожилками, он слабо мерцал — то ли отсвечивал от ламп, то ли действительно светился сам, как гнилушка.

Матвей вспомнил, как Вера Павловна рассказывала про свечение, которое видела из подвала. Вот оно. Вблизи это выглядело ещё страшнее.

— Плохой знак, — прошептал Петрович, останавливаясь рядом.

Он смотрел на эту полосу мха, и даже сквозь стекло шлема было видно, как побелели его губы. Рука с обрезом дрогнула и снова замерла.

Матвей сглотнул. В горле пересохло.

— Она тут везде, — сказал он, обводя фонарём стену. — Перекрывает проход вглубь.

Петрович молчал, оценивая. Потом тихо выругался — протяжно, многоэтажно, но без злости, скорее с обречённостью.

— Если эта дрянь тут разрослась, значит, фон должен быть приличный, — сказал он, косясь на дозиметр.

Матвей взглянул на запястье. Прибор щёлкал чаще, чем снаружи. Стрелка дрожала, перевалив середину жёлтого уровня, уверенно двигаясь к границе жёлтого и красного.

— Подбирается к красному, — доложил он.

— Значит, долго нам тут нельзя, — Петрович уже взял себя в руки. Голос стал жёстким, деловым. — Смотри, вон там, справа, проход есть. Чистый. — Он указал рукой. — Если по стеночке, можно обойти эту гадость.

Матвей присмотрелся. Действительно, справа, вдоль стены, оставалась узкая полоса чистого пола. «Веселуха» подходила к ней вплотную, но не переступала. Почему — бог весть. Может, воздух другой. Может, с бетоном что то не то.

— Идём, — скомандовал Петрович. — Только осторожно. Не наступи. И не дыши глубже, чем надо. — Он усмехнулся собственной шутке. — Хотя с фильтрами-то — но тут же осёкся, вспомнив, как недавно Матвей надышался концентрированной дряни из склада.

Они двинулись вдоль стены, стараясь держаться как можно дальше от рыжих зарослей. Матвей чувствовал, как по спине ползёт холодок. Рассказ Семёна всплыл в памяти со всей отчётливостью: Сашка-электрик, зашедший в подвал, проросший изнутри «веселухой», улыбающийся мёртвой улыбкой, и при этом живой. И рассказ Петровича про него, когда он обнимал скелет в яме.

Мох был совсем рядом. Метр, не больше.

Матвей видел каждую деталь: тонкие, похожие на нити отростки, влажные, блестящие, будто покрытые слизью. Они тянулись из трещин в полу, карабкались по стене, и в дрожащем свете фонаря казалось, что они слегка шевелятся. Медленно, ритмично, будто дышат.

Он смотрел на них и не мог оторваться. Завораживающее, липкое очарование смерти.

«Не смотри на это», — раздалось в голове так отчётливо, что Матвей вздрогнул.

Голос Жоры. Хриплый, насмешливый, чуть с ленцой — такой, каким он был при жизни.

«Смотри под ноги, балбес.»

Матвей перевёл взгляд на пол. И вздрогнул. Ещё немного, и он бы наступил на мох. Он сдвинул ногу. Чистый бетон. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Краем глаза он видел рыжее марево, но заставлял себя смотреть только вниз, только на серую, безопасную поверхность.

«Так-то лучше, — одобрил голос. — Всегда смотри, куда ставишь ногу. Всегда! Эта рыжая дрянь только для тех, кому жить надоело.»

Матвей сглотнул. Голос звучал так реально, так близко, что хотелось обернуться, проверить — а вдруг? Вдруг Жора стоит там, в темноте, за спиной, и ухмыляется своей обычной ухмылкой?

— Молодой! — голос Петровича ворвался в уши резко, грубо, разрывая наваждение. — Ты чего застыл? Нет времени думать! Воздух тает!

Матвей зажмурился. Сильно, до разноцветных кругов перед глазами. Потряс головой, будто пытаясь вытряхнуть из неё лишнее. Вдохнул поглубже — насколько позволял фильтр. Выдохнул.

— Принято, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И пошёл. Глядя только под ноги. Так, как велел Жора.

Они миновали опасный участок и вышли в относительно чистый зал. Здесь «веселуха» тоже была — пятнами, клочьями, но не такими густыми. Видимо, фон здесь был слабее.

«Пригнись!» — заорал Жора где-то в глубине живота. Матвей инстинктивно согнулся.

С потолка, прямо над ним, словно лиана, свисал провод, облепленный мхом.

«Дурень! — шёпотом прохрипел голос Жоры. — Один глаз под ноги смотрит, второй на всё вокруг. А ты оба под ноги вылупил.»

— Извини, — вырвалось у Матвея.

Петрович остановился, опёрся рукой о стеллаж, тяжело дыша.

— Ты о чём, молодой? — спросил он.

Матвей прикусил губу, зажмурился.

— Я это я сам с собой. Извинялся, что не вижу в темноте, как кошки, — солгал первое, что пришло в голову.

Петрович ухмыльнулся, двинулся, обходя свисающие провода.

— Пронесло, — выдохнул он, обойдя их. — Давай искать быстро. И сваливаем отсюда, пока эта дрянь нас не достала.

Матвей кивнул, но взгляд его ещё секунду скользил назад, туда, где в темноте мерцало рыжее зарево. Ему показалось, что в сплетении проводов, свисающих с потолка, показалось лицо Жоры.

Матвей отвернулся, мотнул головой, отгоняя видение, и шагнул в зал.

Работать. Надо работать.

Магазин встретил их запахом. Сырость, плесень и что-то сладковатое — приторное, тошнотворное, от чего даже сквозь фильтр подступало к горлу — обволокло их. Матвей поморщился, но промолчал. Вдыхай не вдыхай — выбора всё равно нет.

Внутри было хуже, чем снаружи.

Перевёрнутые прилавки, стеллажи валялись на полу, перегородив проходы. Битое стекло хрустело под ногами, несмотря на все попытки ступать бесшумно. Груды какого-то хлама — коробки, упаковки, детали, названия которых они не знали, — громоздились в углах. Всё покрыто слоем пыли и пепла, занесённого сквозь выбитые витрины.

Матвей взглянул на запястье. Дозиметр пощёлкивал чаще, чем снаружи, стрелка дёргалась, но пока держалась в жёлтом секторе.

— Фон близок к границе с красным. Терпимо, — сказал он в рацию.

Петрович кивнул, не оборачиваясь. Он уже сканировал пространство, прикидывая, с чего начать.

— Работаем, — коротко бросил он. — Быстро.

Они разошлись в разные стороны, но держались в пределах видимости. Свет фонарей прыгал по стенам, выхватывая из темноты всё новые и новые свидетельства разгрома.

Матвей двинулся в сторону отдела светильников — там, где на уцелевших баннерах ещё можно было разобрать буквы. Но надежда таяла с каждым шагом.

Люстры, когда-то висевшие под потолком, валялись на полу, разбитые вдребезги. Лампочки — обычные, бытовые — были переколоты, будто кто-то специально прошёлся по ним палкой. Стёкла хрустели под ногами, и каждый шаг отдавался в тишине противным скрежетом.

Он перебирал обломки, водил фонарём по полкам, заглядывал в ящики. Ничего. Обычные лампы накаливания, галогенки, пара разбитых люминесцентных трубок. Фитоламп не было.

— Есть что? — спросил Петрович из другого конца зала.

— Пока пусто, — отозвался Матвей.

Он продолжал искать, но с каждой минутой отчаяние росло. Валера, конечно, был теоретиком, а не практиком. Он не учёл простой вещи: обычные люди не покупают фитолампы в обычных магазинах. Их заказывают через интернет или берут в специализированных точках. А здесь — обычный магазин электротоваров для обычных нужд обычного дома.

Матвей остановился, опёрся рукой о стеллаж, перевёл дух. Сердце колотилось, хотя физической усталости почти не было. Это было другое — страх, что всё зря. Что они рисковали, шли через «веселуху», тратили кислород — и всё впустую.

Он посмотрел на потолок, на стены, на груды мусора вокруг. Где здесь можно найти синие светодиоды? В какой щели они могли заваляться?

И тут из рации донёсся голос Петровича. Спокойный, деловой, без тени отчаяния:

— Есть щётки. И инструмент всякий.

Матвей обернулся. Петрович стоял в отделе электроинструментов, держа в руках какую-то коробку. В ней лежала дрель в пластиковом кейсе. Рядом было несколько целлофановых упаковок с щётками. Петрович уже ковырялся в них.

— Графитовые, — сказал он, вытаскивая маленькие чёрные брусочки. — Новые. Несколько разных пакетов возьму. Валера сам разберётся, что нужно.

Матвей кивнул. Хоть что-то.

Он вернулся к поискам, но энтузиазма поубавилось. Петрович, закончив с щётками, подошёл к нему.

— Что тут?

— Пусто, — Матвей обвёл рукой разгромленный отдел. — Ламп нет. Всё перебили. А фитолампы здесь могли и не продавать.

Петрович помолчал, оценивая обстановку.

— Валера, конечно, расстроится, — сказал он наконец. — Но мы не затем сюда шли, чтобы руки опускать. Смотри вон там, — он указал на подсобку в глубине зала. — Если что и могло уцелеть, то там.

Матвей посмотрел на дверь подсобки. Обычная, деревянная, обитая железом. Закрыта.

— Может, заминировано? — спросил он.

— Может, — пожал плечами Петрович. — Но не похоже. Мародёры в первые дни всё крушили, на растяжки времени не было. А после сюда мало кто совался — вон «веселуха» у входа кого хочешь отпугнёт.

Он шагнул к двери, прислушался. Матвей встал рядом, держа оружие наготове.

Тишина. Только капает где-то вода.

— Открываем? — спросил Матвей.

Петрович посмотрел на него, и даже сквозь стекло шлема было видно, как блеснули его глаза.

— А ради чего мы сюда шли?

Матвей отодвинул ногой груду упаковочного картона, освобождая проход к двери. Старая, деревянная, обитая железом. И приоткрытая — на палец, не больше.

Матвей замер, прислушиваясь. Из-за двери — ни звука. Только всё та же капель где-то в глубине здания.

Он обернулся к Петровичу. Тот уже стоял рядом, вглядываясь в щель.

— Я первый, — одними губами сказал Петрович и показал жест: ладонь, прижатая к груди, потом вперёд.

Матвей кивнул, отступил на шаг, давая Петровичу пространство, и вскинул оружие, целясь в дверной проём.

Петрович осмотрел косяк, затем, как мог, через щель, осветил внутри.

— Чисто. Не вижу растяжек. — И толкнул дверь ногой — резко, неожиданно. Та с противным скрипом распахнулась, ударившись о стену. Петрович, не ожидая этого, присел от неожиданности. Затем осветил проход, всмотрелся в поисках ловушек и нырнул внутрь, пригибаясь, держа обрез наготове.

Матвей пошёл за ним.

В подсобке было темно. Даже темнее, чем в зале. Фонари на шлемах заметались по стенам, выхватывая узкое помещение, заставленное стеллажами. Коробки. Много коробок. До самого потолка. Какие-то были вспороты. Из них кишкой были вывалены провода разного сечения. Из каких-то порезов свисала пластмасса дешёвых светильников.

Пахло здесь иначе — бумагой, картоном, старой пылью. И ни капли той сладковатой вони, что тянулась из зала.

— Чисто, — выдохнул Петрович, опуская обрез.

Матвей прошёл вглубь, водил фонарём по полкам. На глаз — ничего особенного. Бытовая техника, запасные части, какие-то уценённые товары.

И тут луч упёрся в надпись.

Коробки. Целая стопка. На боку каждой — крупно, типографским шрифтом: «LED лента, 12В, RGB, 5м».

Матвей замер. Сердце ёкнуло, забилось где-то в горле.

— Петрович, — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сюда.

Петрович подошёл, встал за плечом. Посмотрел на коробки, на надпись.

— Это то? — спросил он.

— Не фитосвет, — ответил Матвей, уже вскрывая верхнюю коробку дрожащими руками. — Но там должны быть синие светодиоды. RGB — это красный, зелёный, синий. Если есть синие диоды — Валера что-нибудь придумает. Я так думаю.

Он разорвал картон, запустил руку внутрь. Пальцы нащупали тугие мотки ленты. Он вытащил одну, поднёс к глазам, направил фонарь.

Мелкие, квадратные светодиоды сидели на гибкой полосе ровными рядами. Белые, жёлтые, красные — и синие. Много синих. Целые, не повреждённые, не выпаянные, не разбитые.

Матвей смотрел на них и не верил своим глазам.

— Есть, — выдохнул он. — Петрович, они есть.

Он обернулся. Петрович стоял рядом, смотрел на ленту, и даже сквозь мутное стекло шлема было видно, как у него дрогнули уголки губ.

— Бери всё, — сказал он коротко. — Все коробки, сколько унесём.

Матвей кивнул и, не теряя ни секунды, начал заталкивать коробки в рюкзак. Ленты были лёгкими, но места занимали много. Он набил свой рюкзак до отказа, потом принялся набивать другой.

— Хватит, — остановил его Петрович, когда второй рюкзак тоже раздулся до предела. — Не надорвись. Нам ещё тащить это обратно. И баллоны, и дрель, и щётки. И я тут ещё автоматы на 16 и 32 ампера положил. А то Валера жаловался, что от короткого замыкания у нас беда может случиться.

Матвей остановился, посмотрел на груду коробок, оставшихся на стеллаже. Жалко было бросать. Но Петрович прав — не унести.

— Запомним место, — сказал он. — Если надо будет, ещё сходим.

Петрович хмыкнул:

— Если надо будет. А сейчас — валим отсюда, пока эта дрянь у входа не передумала нас пропускать.

Он закинул рюкзак на плечи, проверил обрез и первым двинулся к выходу из подсобки.

Матвей застегнул последний клапан, оглянулся на оставшиеся коробки и шагнул за ним, уже представляя, как они выберутся наружу, как Вера Павловна будет разглядывать ленты, как Валера начнёт паять. Мысль о возвращении согревала, отодвигала страх на задний план.

И в этот момент пришёл звук. Снаружи. Из торгового зала.

Шорох.

Матвей замер. Рука, ещё секунду назад поправлявшая лямку, застыла на месте. Он повернул голову к двери подсобки, прислушиваясь.

Шорох повторился. Теперь яснее — кто-то двигался по битому стеклу. Медленно. Осторожно. Скрип-хруст, скрип-хруст.

Матвей взглянул на Петровича. Тот уже выключил фонарь — тьма стала абсолютной, хоть глаз выколи. Матвей сделал то же самое, и темнота накрыла их с головой, плотная, как одеяло.

Они стояли, не дыша. Только сердце колотилось где-то в горле, и этот стук казался оглушительным в мёртвой тишине.

Рука Петровича нащупала его локоть, сжала — сильно, до боли.

«Стой! Замри».

Матвей замер, превратившись в камень.

Глава 17

Стоя в абсолютной темноте подсобного помещения, Матвей вслушивался в звуки, доносившиеся из торгового зала. Сердце колотилось, дыхание стало хриплым. Но это не мешало.

Звук приближался. Скрип стекла под ногами — теперь совсем рядом, метрах в десяти от двери подсобки. Кто-то или что-то двигалось среди руин, шуршало картоном, задевало стеллажи.

И хрипло дышало. «Кхе-е хи-и-им, кхе-е хи-и-им».

Матвей представил, как эта тень крадётся в темноте, и по спине пополз холодок. Он уже хотел сместить вес тела на другую ногу.

— Замри! — шёпот Жоры остановил его.

Потом звук стал удаляться. Скрип-хруст, скрип-хруст — но теперь тише, дальше.

Затем раздался скрип металлической двери. Противный, заунывный, он разнёсся по пустому магазину и затих.

Тишина.

Матвей считал про себя. Пять секунд. Десять. Тридцать. Минута. Две. Три.

Ни звука.

Петрович дышал рядом — тяжело, с хрипом, но старался делать это бесшумно. Его рука всё ещё сжимала локоть Матвея.

— Уходим, — прошептал он наконец. Голос в наушниках прозвучал тихо.

Они включили фонари. Свет резанул по глазам, Матвей прищурился, привыкая, и шагнул к выходу из подсобки.

«Смотри под ноги!» — вспомнил он урок Жоры.

Первое, что бросилось ему в глаза, когда он посмотрел на пол, — следы.

На пыльном, заваленном мусором полу чётко отпечатались их собственные следы, подошвы — знакомые по сотням вылазок. Они вели от двери к стеллажам, путались, возвращались.

А рядом — другие.

Матвей замер, направив луч вниз. Босые ноги. Отпечатки пальцев, пяток, сводов. Много. Целая дорожка следов, уходящая в сторону, противоположную выходу. Она начиналась прямо у зарослей «веселухи» и шла через центр далее.

Некоторые уже присыпало пылью — старые, оставленные давно. Но были и свежие. Совсем свежие — пыль вокруг них ещё не осела, края чёткие.

Матвей сглотнул. Они зашли вдоль стенки, где не было следов. И в пылу поисков в зале они не обращали внимания на пол. А надо было. Надо было смотреть под ноги всегда.

Он поднял руку, показал Петровичу жест: «Опасность». Потом указал на следы. Петрович посмотрел, и даже сквозь стекло шлема было видно, как напряглось его лицо. Он повёл фонарём по направлению следов.

Луч упёрся в дальний угол торгового зала. Там, за грудами хлама, виднелась тяжёлая металлическая дверь. Чёрная, массивная, с ржавыми петлями. Приоткрытая. Совсем чуть-чуть — на ладонь.

Все следы вели туда.

Петрович медленно, очень медленно, шаг за шагом, двинулся к двери. Матвей прикрывал, держа наган наготове. Каждый шаг давался с трудом — ноги будто налились свинцом.

Петрович подошёл к двери. Замер. Стоял долго, не решаясь заглянуть. Потом чуть наклонился, заглянул в щель — и тут же отпрянул, вжался в стену, будто его ударило током.