Выбор сделает Мальвина

— Проходите, Денис Станиславович вас примет.

Кабинет Лазарева выглядит концентрацией власти в квадратных метрах. Большой стол из темного дерева, кожаные кресла, стеллажи с папками-скоросшивателями. Когда хозяин кабинета поднимается мне навстречу, и я сразу вспоминаю Гевельса. Та же породистая холодность, тот же безупречный костюм-тройка, те же туфли, начищенные до зеркального блеска. Только глаза другие. У Гевельса был лед, у Лазарева — сталь.

— Алина Владимировна, — он кивает, не предлагая сесть. — Чем обязан?

Сама опускаюсь в кресло. Меня не запугать дорогим интерьером и холодным тоном. Я ведь тоже так умею, поэтому все эти манипуляции давно на меня не действуют:

— Мне сказали, вы подали ходатайство по делу Тихомирова. Что вы нашли в деле?

— Всё, что вам нужно знать, вы можете узнать у следователя, — его голос ровный, без эмоций. — Мои отношения с доверителем и мое мнение по делу — адвокатская тайна.

— Ваш доверитель — мой отец, а моя сестра — одна из жертв, — хмурясь, напоминаю я. — Третьей жертвой Тихомирова должна была стать я сама. Я имею право знать!

На губах адвоката появляется кривоватая ухмылочка. Он из тех, кто, как и я когда-то, не умеет улыбаться. И я еще до ответа я понимаю: Лазарев ничего мне не скажет. Я была не права: в холодности и отстраненности он может дать Гевельсу сто очков форы.

— Вы имеете право знакомиться с материалами дела в установленном порядке, — поправляет он. — Через следователя. Или через суд. Но не через меня.

И всё бы ничего, но Пашка сам толком не знает, как искать организатора убийства, а Лазарев, хоть и знает, но молчит. На него не надавить, как на Скворцова, Тетерина или Осипова. Никакие правила угроз не сработают, этот человек не прогнется. И я даже восхитилась бы, не направь он это умение против меня. Поэтому поднимаюсь с кресла:

— Простите, что отняла время. — Извинения по интонации больше похожи на ругательства.

Он не провожает, а я выхожу из кабинета, чувствуя, как внутри закипает злость. Если бы заказчика убийства можно было найти, если бы были какие-нибудь зацепки, он сидел бы на скамье подсудимых рядом с Валентином. Но о том, кто он знают лишь Тихомиров и сам организатор. Вряд ли хоть один из них признается, а значит

— Алина Владимировна! — окликают меня, когда я уже открываю дверь на выход. Та самая девушка с ресепшена. — Давайте, я сделаю вам кофе? А вы пока позвоните отцу и попросите его дать Денису разрешение на разглашение конфиденциальных сведений по делу.

Лазарев мог бы сказать об этом сам, но не стал. И если бы не его секретарша, я ушла бы из бюро ни с чем.

— Спасибо. — Искренне благодарю я. — И за кофе тоже. Я люблю с мёдом, но, если мёда нет, можно с ложкой сахара.

— Найдется, — улыбается она и уходит в кофе-поинт за полупрозрачной перегородкой.

Под шум перемалываемых кофемашиной зерен я звоню отцу. Он занят на каких-то переговорах, но обещает перезвонить Лазареву, как только освободится. Помощница колдует у кофемашины. Ее движения спокойные и уверенные. В маленьких городах совсем другой ритм жизни и она, очевидно, никуда не торопится.

— Ваш кофе, Алина, — она ставит передо мной чашку и представляется. — А меня зовут Ева.

Но едва я собираюсь ответить, открывается дверь кабинета Лазарева. Поняв, что он сейчас уйдет, я подскакиваю с кресла, едва не разлив кофе:

— Денис Станиславович, отец не против, чтобы вы рассказали мне о подробностях по делу Тихомирова!

— Он мне еще не звонил. — Лазарев останавливается. По выражению лица ясно: ему не до меня. И всё же, он снисходит до обещания: — Я уезжаю сейчас, но если приедете вечером, мы поговорим.

— Не планировала оставаться здесь до вечера, — нехотя признаюсь я, понимая, что кажется, всё же придется изменить планы.

— Дэн, можно я ей расскажу? — внезапно вмешивается Ева. — Ну пожалуйста! Уверена, Малинин будет не против.

На неё Лазарев смотрит иначе. Сталь мгновенно исчезает из взгляда, а уголки губ приподнимаются в улыбке. Надо же, он умеет улыбаться. Наблюдая за ними, я делаю глоток кофе с мёдом —ничуть не хуже, чем у Виктории.

— Хорошо, — неожиданно легко соглашается адвокат и я понимаю: он вообще на что угодно согласился бы, если бы Ева его попросила.

Судя по кольцам на безымянных пальцах обоих, эти двое женаты, а судя по взглядам, жестам и мимике — друг на друге. Когда перед уходом Ева вручает Лазареву стакан с кофе, поднявшись на носочки, целует в уголок губ и желает удачи в суде, я понимаю, что не ошиблась.

— В деле есть несоответствия, — как ни в чем ни бывало говорит она, когда за адвокатом закрывается дверь. — Денис их нашел еще до суда. Сперва судья не принял их во внимание, потому что все доказательства были косвенными, а подсудимый признавал вину. Но прения получились очень жаркими. Денис умеет выводить людей на эмоции. И Тихомиров проговорился, что Арину убил по чужому указанию.

У меня перехватывает дыхание:

— Он назвал имя?

— Нет. — Ева с сожалением качает головой. — Он быстро взял себя в руки. Вывернулся. Сказал, что не знает. Ему дали контакт и сказали, что нужно сделать. Он сделал.

Валентин солгал. Он точно знает заказчика, просто в очередной раз направил всех по ложному следу.

— И теперь дело вернули, чтобы найти того, кто ему заплатил, — констатирую я. — Только как искать никто не знает. Тихомиров теперь молчит, а больше улик нет.

Кажется, Лазарев знает ничуть не больше Пашки и полученная от Евы информация ничего не стоила. Я успеваю подумать, что зря приехала, но собеседница тихо и серьезно добавляет:

— Тихомиров действительно молчит, но одна улика всё же есть. Из того, что удалось узнать в прениях, Денис сделал вывод, что заказчик убийства Арины как-то связан с Меркурием.

Это кажется странным и глупым. Потому что в отличие от Ри, ни я, ни Саша Власова с Меркурием связаны не были. И в том, что сам процесс убийства был Валентину в удовольствие, я не ошиблась. Может он и «проговорился» специально? Соскучился? Придумал для меня новую игру в угадайку?

Я благодарю Еву за кофе и информацию, которая теперь никак не выходит у меня из головы. Лазарева провожает меня до выхода, а потом я спускаюсь на подземную парковку с тяжелой головой и еще более тяжелым сердцем.

С одной стороны, нельзя позволять себе поддаться на очередную удочку Тихомирова и включиться в новую игру по правилам убийцы. Но с другой, если он не солгал и проговорился случайно, значит кто-то заплатил за смерть моей сестры. Этот кто-то до сих пор на свободе. И, возможно, совсем рядом.

В прокуратуру я еду длинной дорогой. Объезжаю набережную, дом, в котором жила по соседству с Костей, улицу Свиридова, с которой связано слишком много болезненных воспоминаний. Мысли о Тихомирове и его уловках хорошо отгоняют непрошенные флешбеки. Я просто еду и невидящим взглядом смотрю на дорогу прямо перед собой.

К счастью, с прокуратурой ранящих воспоминаний почти не связано. Приземистое здание встречает меня запахом казенных коридоров и тишиной, которая кажется почти родной после стеклянного аквариума Талассы. Здесь я понимаю, как работает система. Здесь я знаю, что говорить и как себя вести и ощущаю себя почти комфортно.

Князев тоже привычно в своем кабинете, словно не прошел год с нашей последней встречи. Он не изменился — рыжий, в очках, с совершенно неподобающей прокурору улыбкой до ямочек на веснушчатых щеках.

— Мы с Анисой даже поспорили, приедешь ты или нет, — говорит он вместо приветствия, и я невольно улыбаюсь в ответ.

— И кто победил?

— Я, конечно. — Он поправляет очки, и ямочки становятся глубже. — Она до сих пор тебя недооценивает.

— А ты?

— А я знаю, на что ты способна, Алина. — Князев кивает на стул, приглашая сесть. — Не переживай о жалобе. Я уже отказал. У Вертинской аллергия на орехи, о которой она никого не предупредила. А Аниса уже объяснила Аурелии, что не станет ее защищать, если ей теперь прилетит иск от Меркурия за клевету.

— Так просто? — я сажусь, чувствуя, как напряжение начинает отпускать. Елисей из тех людей, которые вертят этот мир своей неуемной энергией и заразительными улыбками. Семенов такой же. И Ри. Была. — Значит, я могла не приезжать?

— Нет, ты молодец, что приехала. — Он смотрит на меня с хитринкой. — Потому что моя жена теперь должна мне желание. Ну и у твоей крысы всё хорошо, если тебе вдруг интересно.

Шуша. Мне становится стыдно, что в водовороте последних дней я совсем забыла про белую крысу, которую оставила Савелию. Глупый, но такой родной комочек шерсти.

— Я рада, — говорю я, и это чистая правда. — Передай Савке спасибо.

— Передам.

Князев не торопится. Он говорит об Анисе и о том, что они назвали дочь Верой. О дне рождения Савелия. О деле Тихомирова и о том, что дал указания искать группу. Об оперативниках, которые сейчас по его выражению «землю носом роют». Елисей будто специально подбирается близко-близко к упоминанию Семенова, но ни разу не произносит его имени.

Это вызывает глухое раздражение, застрявшее неприятным комом в горле, где-то между ключицами. Я приехала сюда, боясь услышать о Косте, а теперь жажду этого упоминания больше всего на свете. Прощаюсь резко, не дослушав. Встаю, говорю, что мне пора, что в Меркурии ждут дела. Князев не удерживает. Только смотрит на меня из-под очков, и я чувствую его взгляд покалывающими мурашками на спине.

У меня нет причин оставаться. Ситуация с Вертинской разрешилась благополучно, и я должна уехать. Чем скорее, тем лучше. Похвастаться отцу, что решила проблему одним щелчком пальцев, быстрей и лучше, чем его хваленый Корсаков. А Костю я отпустила. Смирилась что он выбрал не меня. Пусть будет счастлив так и с той, с кем считает нужным.

И всё же, у двери я останавливаюсь. Если не спрошу сейчас — не спрошу никогда. И буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь.

— Как дела у Семенова? — спрашиваю я, и мой голос звучит так ровно, будто я о погоде или планах на выходные спросила.

Не оборачиваюсь, чтобы не выдать эмоциями, что Костя до сих пор мне небезразличен. Не перенесу ни жалости, ни сочувствия.

— Почему ты интересуешься? — Князев не удивлен. Кажется, он ждал этого вопроса.

— Просто хочу знать, что он жив-здоров. Что у него всё хорошо.

Стою спиной к нему и напряженно слушаю, как Князев молчит. Секунду. Две. Десять. Почти минуту. Приходится обернуться и лишь тогда Елисей тихо и серьезно произносит:

— А если не хорошо?

Закрываю глаза. Сердце пропускает удар, потом начинает биться так часто, что я чувствую пульс в висках. Вот она — еще одна причина задержаться.

Глава 7. Осколки на полу

Don't Speak — Epic Trailer Version Hidden Citizens, Tim Halperin

Квартира Князевых утопает в разноцветных шарах и гирляндах. Еще в коридоре меня накрывает волной детского смеха, музыки и отчаянного рева — кажется, кто-то не поделил игрушку. Замираю на пороге, чувствуя себя неуклюжим слоном в посудной лавке. Детские дни рождения — не моя стихия. Я вообще не умею находить общий язык с детьми, если они не считают мою белую крысу самым прекрасным существом на свете.

В прошлый визит сюда все было иначе. Новый год. Маленькая компания: Аниса, Елисей, Савелий, я и Костя. Было уютно, тепло, почти по-семейному. Тогда я впервые после смерти Ри почувствовала себя частью чего-то важного, целостного. Могла просто сидеть на диване, пить шампанское и улыбаться без причины.

Ностальгия сжимает виски тугим обручем, но я заставляю себя вернуться в реальность. В ней — десятки людей: взрослые с бокалами, дети с воздушными шарами, аниматоры в костюмах супергероев Марвел. Шум стоит такой, что голова начинает болеть с новой силой. Или это не от шума. Я одновременно и боюсь и больше всего на свете хочу увидеть Семенова.

Савка находит меня первым — подбегает, обнимает за талию, и я чувствую, как вырос Костин сын за этот год. Голова уже почти достает мне до груди. Из-под очков, один в один как у Князева, его глаза сияют недоверчивым любопытством:

— Мальвина! Ты пришла!

На секунду возвращаюсь в прошлое, в котором маленький мальчик просил потрогать мои волосы и за обе щеки уплетал миндальное печенье. — Думал, ты не придешь! Мама сказала, что ты переехала во Владивосток.

— Разве я могла тебя не навестить? — глажу Савелия по пушистым светлым волосам, и он не уворачивается, хотя в его возрасте это уже, наверное, не круто. — С днем рождения, Сав!

Он принимается сбивчиво хвастаться подарками, тараторить про друзей, про торт с Железным человеком, но его отвлекают — зовут играть, и Савка, извинившись, исчезает в толпе детей, а я остаюсь одна. Стою у стены, сжимая в руках бокал с соком, и чувствую себя лишней.

Елисей перемещается по квартире с годовалой дочерью на руках. Вера — или Вереса, как ее почему-то называют дома — в розовом платье и с бантом больше ее головы. Под ним с трудом можно рассмотреть тонкий пушок рыжих, как у отца волос. А вот характером дочь Князевых явно пошла в мать — у всех её «папа», «мяу» и «дай» очень командный тон. Несмотря на это, Елисей улыбается гостям, что-то рассказывает, смеется. Как ему удается быть образцом оптимизма, когда внутри, наверное, тоже не все гладко? Он замечает меня, машет рукой, но едва собирается подойти, его перехватывает очередной гость.

В этом концентрированном хаосе я была бы рада даже Анисе, но мы разминулись еще на входе. Она умчалась в ветклинику с кошачьей переноской в руках. Её кот снова умудрился стащить со стола что-то, что ему нельзя. Теперь ему плохо, а Анисе — хлопотно.

Это странное ощущение одиночества в толпе, но я быстро к нему привыкаю. Отвлекаюсь на размышления о деле Тихомирова и о том, что организатор убийства мог быть связан с Меркурием. Мысленно примеряю на эту роль Корсакова, Викторию, Олега, ботаника из отдела айти, и даже отца, но все они выглядят неправдоподобно. Нужен мотив, а у меня его нет. И я снова и снова скольжу глазами по гостям, высматривая среди них Костю.

Князев ведь совсем ничего мне не объяснил. Просто сказал: «лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать» и пригласил на день рождения Савки. Я могла отказаться. Нет, не так: я должна была отказаться. Но я здесь.

Семенова я замечаю не сразу. Это раньше он в любой компании первым бросался в глаза. Сейчас Костя стоит у окна в гостиной, разговаривает с незнакомым мужчиной. Хотя, скорее слушает, и стоит ко мне спиной, почти не двигаясь, словно статуя. Но его широкие плечи я всё равно узнала бы из тысячи. Вижу, как изменилась его осанка и движения. Костя перестал быть центром внимания. Потом он поворачивается, и я вижу его лицо.

— Тоже чувствуешь себя лишней на этом празднике жизни? — раздается рядом, заставив отвести взгляд, словно смотреть на Семенова теперь — преступление.

Блондинка с каре, которую я заметила еще в коридоре, кивает в сторону именинника и его друзей.

— Есть такое, — признаюсь я. — Детские дни рождения — то еще испытание для нервной системы.

— Аниса тоже так думает, — усмехается она. — Но Ели не переубедишь. Он считает, что у детей должно быть детство. Я Ксения, кстати. Мы не знакомы, но я тебя узнала.

Кем бы ни была новая знакомая, с Князевыми она достаточно близка. Я приподнимаю бровь:

— Надеюсь, не по репортажам с мест происшествий?

— По волосам, — она улыбается. — Ниса рассказывала, да и дело Тихомирова у всех на слуху.

Вряд ли Князева рассказывала обо мне что-то хорошее. Ищу повод сменить тему, и отвожу взгляд, но он сам собой снова останавливается на Косте.

— Кто бы знал, что человек может так внезапно и кардинально измениться, — Вздыхает Ксения, без труда определив мои мысли по направлению взгляда. — Семенов до сих пор винит себя за ту трагедию, да и без работы, которая была для него смыслом жизни, он как рыба без воды.

Семенов действительно похудел и осунулся. Скулы заострились, под глазами залегли новые, незнакомые тени. Он выглядит старше. Уставшим. Сломленным. Странно обсуждать его с посторонними, но иначе подробностей о его жизни теперь не узнать.

— Чем Костя занимается сейчас? — осторожно спрашиваю я, и прежде, чем ответить Ксения задумчиво жует край нижней губы.

— Сложно подобрать определение. Он вообще ни с кем не общается. Даже с Савкой теперь видится редко.

Очевидно, «ни с кем» не касается Светочки. Но я малодушно радуюсь, что он хотя бы сюда явился без нее. В её присутствии нам вряд ли удалось бы поговорить, а так есть шанс.

Я не подхожу ближе. Моя собеседница вскоре уходит, вовлеченная в новый разговор, а я стою в стороне, пытаясь понять, что с Семеновым не так. Он ведь тоже за этот год должен был смириться, хоть немного. Но его взгляд рассеянный, отстраненный, будто мыслями он где-то очень далеко от шумной квартиры с повышенной концентрацией детей на квадратный метр.

Так проходит почти час. Я не тороплюсь. Понятия не имею, что скажу, когда мы окажемся лицом к лицу. Не знаю, зачем вообще пришла. Но я должна посмотреть ему в глаза, чтобы понять, что именно между нами произошло. Вина не может быть причиной. Отчаяние не может быть причиной. Что тогда?

Заметив, что Костя уходит на кухню, я выжидаю ещё минуту, тянущуюся, словно резиновая, и иду следом. Здесь куда тише, чем везде — шум праздника приглушен. Только Семенов стоит у раковины, наливая в стакан воду из фильтра. Нерешительно остановившись в дверях, я смотрю на его спину и напряженные плечи. Костя чувствует взгляд, оборачивается и замирает, а через мгновение стакан в его руке с треском разлетается и осколки сыплются на пол вместе с водой.

— Привет, — мой голос слишком тихий и надтреснутый, чужой.

Костя не отвечает. Смотрит, будто я привидение — как Ри, появляющаяся в моменты отчаяния, и исчезающая при попытке ее коснуться.

Не дождавшись ответа, я опускаюсь на корточки и начинаю собирать осколки — даю ему время собраться с мыслями, чтобы прийти, наконец, в себя и всё объяснить. Но Семенов молча, не глядя на меня, делает то же самое. Наши пальцы почти соприкасаются, и это кажется нереалистичным, ненастоящим, как сон.

А потом в объяснениях отпадает необходимость. Потому что, в очередной раз опустив взгляд, я наконец понимаю. Я ведь всё это время смотрела Семенову в глаза, пытаясь найти ответ в них, а он крылся совсем не там. Он всё это время был в черной кожаной перчатке на Костиной левой руке. Прятался в неестественном движении пальцев и негромком механическом шорохе, возникающем, когда на затянутую в перчатку ладонь ложился очередной осколок.

От осознания у меня сбивается дыхание. Я привыкла думать, что Семенов просто винит себя и расстроен из-за потери работы. Но теперь получается, что его не уволили, а комиссовали. И Костя, всегда такой самоуверенный, всемогущий и неотразимый, не сумел смириться с неполноценностью.

Он поступил так же, как когда-то Василий Куприн, оставивший Доронину после потери ступни. Как мог Семенов зная эту историю, сделать то же самое с нами? Принять неправильный выбор за нас обоих? Сотни мыслей грохочут в голове одновременно и слишком сложно облечь в слова хоть одну:

— Костя...

Семенов резко поднимается, выбрасывает осколки в ведро. Не смотрит на меня. Сжимает и разжимает пальцы, и этот звук — тихий, металлический, чужой — режет по живому.

В голове целый рой вопросов, но я не могу задать ни единого, понимая, что Семенов сейчас в той самой бездне, в которую не так давно не дал рухнуть мне. И вытащить его оттуда не так-то просто.

Хочется одновременно и расплакаться, и обнять его — ему сейчас это очень нужно. Хочется обхватить его лицо ладонями и обозвать дураком и эгоистом, а потом сидеть с ним рядом среди осколков. Но я не могу позволить себе ничего из этого. Ри говорила, что жалости к себе Костя не простит, поэтому я жмурюсь всего на секунду, чтобы найти силы придать голосу отстраненности, а выражению лица — холодной невозмутимости. Откашливаюсь коротко и резко.

— Раньше ты был куда вежливее, Семенов, — говорю я, и голос мой звучит ровно, хотя внутри всё дрожит, как при десятибалльном землетрясении. Жалею, что актриса из меня так себе, но стараюсь изо всех сил, понимая: едва Костя уловит сочувствие, оттолкнет так, что приблизиться мне уже не удастся: — За год куда-то пропало «здравствуй, Алина» и «рад тебя видеть». Или что там еще положено говорить при встрече?

Семенов оборачивается. В его глазах — боль и злость. Не на меня. На себя и на ситуацию. Я слишком хорошо понимаю его чувства.

— Было бы лучше, если бы мы не встречались, — сухо отрезает он.

— Пожалуй, было бы, — соглашаюсь я, не сводя с него пристального взгляда. — Если ты говоришь о нашей первой встрече. Но у жизни странное чувство юмора. Мы встретились. И тогда, и сейчас.

Пытаюсь уловить в воздухе аромат осени — так всегда пах Семенов. Дышу глубоко и часто, но не ощущаю его. Есть совсем другой запах — холодного дыма и сырой земли, метели, сандала и резкого ветра, металла и только что выпавшего снега. А ещё — алкоголя. Кажется, виски или бренди. Семенов больше не осень, как я. Теперь он — зима. Лёд в его голосе подтверждает этот вывод:

— Я не верю в случайности, Алина.

Алина. Я была для него Мальвиной с самого первого дня, но с тех пор обидное прозвище из его уст успело стать для меня родным и приятным. Я была для него Линой — в моменты близости, когда не нужно было слов. Он никогда не называл меня полным именем и сейчас оно воспринимается как пощечина. Семенов снова меня отталкивает. Это просто один из способов.

— Это не случайность, — говорю я, сглатывая комок в горле. — Мне нужна твоя помощь. Снова.

Я еще не придумала какая именно. Но если в Косте осталось хоть что-то от прежнего супергероя, привыкшего спасать мир, он не сможет отказать. Это особенность психики любого человека: помогать, когда напрямую об этом просят. Любого, но не Кости:

— Попроси кого-нибудь другого, — резко бросает он и уходит.

Просто разворачивается и выходит из кухни, оставляя меня одну среди осколков, которые мы так и не собрали. Моё сердце, неаккуратно склеенное из разрозненных частей точно так же снова разбито, и снова им же.

Сдержав желание прямо сейчас разреветься в голос, я догоняю Семенова в коридоре, у входной двери. Чувствую: если сбежит сейчас — я потеряю его навсегда. Не как год назад. А окончательно и бесповоротно.

— Костя, подожди...

Он не ждет. Его пальцы уже тянутся к ручке, но в этот момент из гостиной выходит Князев. С Верой на руках, с неизменной, но абсолютно неуместной сейчас улыбкой.

— Уже уходишь? — спрашивает он у Кости, а в его голосе нет удивления.

— Ты обещал, — цедит Костя сквозь зубы, и я не сразу понимаю, о чем речь, но ответ Князева всё объясняет:

— Ну, формально, она узнала сама.

Теперь я уверена, что и моё возвращение и наша встреча — его заслуга, но благодарить Елисея некогда, потому что Семенов, негромко выругавшись вместо прощания, выходит в подъезд и мне не остается ничего иного кроме как, наскоро обувшись и схватив сумочку, выскочить за дверь следом.

Шаги у Семенова широкие — но я не отстаю. А когда дверь лифта почти закрывается перед моим носом, успеваю сунуть ногу в щель.

— Ты с ума сошла? — рявкает он, и в его голосе впервые за вечер проскальзывает что-то живое.

Двери нехотя расползаются в стороны. Я врываюсь в лифт, и мы оказываемся лицом к лицу в маленькой кабине. Костя хмурится и скрещивает руки на груди. На его правой ладони порез, но она сжата в кулак, а от затянутой в перчатку левой я старательно отвожу взгляд. Семенов смотрит так, будто готов за шиворот вышвырнуть меня отсюда, но в ограниченном пространстве кабины лифта это невозможно.

Когда-то ему понадобилось пять попыток, чтобы уговорить меня взять его в напарники. Сейчас я готова испробовать сотни, тысячи, миллионы попыток, чтобы его уговорить. Сама пока толком не поняла — на что. План еще не оформился в голове. Единственное, в чём уверена: я не позволю ему сбежать.

Никогда.

— Лифт едет вниз, — сухо говорит Костя, смирившись с безвыходностью собственного положения и нажимает кнопку первого этажа. — У тебя полминуты.

Глава 8. В ловушке

No Time To Die — LBLVNC, Stephen Geisler

Лифт медленно ползет, а внутри меня снова настойчиво тикают часы, отсчитывая секунды. Костя с мрачным видом возвышается напротив. Он скрестил руки на груди, и смотрит куда угодно кроме меня — на дверь, на кнопки, на собственные ботинки, пока я прожигаю его взглядом.

В этом же лифте, после новогодней ночи, он прижимал меня к стене и целовал так, что мир перестал существовать. Тогда его пальцы путались в моих волосах, жаркое дыхание обжигало кожу, а пульс грохотал в висках громче приглушенных фейерверков с улицы.

Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но в голове — пустота. Ни одного внятного плана, ни единой зацепки или мысли, которая помогла бы его удержать. Только паника, разросшаяся в груди бездонной черной дырой. Лифт дергается, и я понимаю — время истекло. Сейчас двери откроются, и он уйдет. Снова. Моя рука нажимает кнопку «стоп» быстрее, чем мозг успевает принять решение. Кабина замирает. Тишина становится осязаемой.