Выбор сделает Мальвина

— Прекрати, — голос Кости глухой, усталый. — Чего ты добиваешься?

— Того, чтобы ты меня выслушал.

Он не отвечает. Только смотрит — теперь на меня, и в его взгляде столько боли, что я тоже ее чувствую. Между нашими взглядами снова натянута тонкая леска, по которой шагает новая невидимая эквилибристка. Прошлая трагически сорвалась вниз год назад, но возможно у этой еще есть шанс?

Судорожно перебираю в голове варианты, но ничего на ум не приходит. Ни одного убедительного аргумента. Ни одной веской причины которая могла бы заставить Костю быть со мной рядом. Любые заверения в чувствах он воспримет в штыки, а других у меня нет.

— Я слушаю, — наконец говорит Семенов. — Ты сказала, что тебе нужна помощь, но я понятия не имею, чем тебе могу помочь я: тот, для кого сейчас даже пуговицы застегнуть — непосильная задача.

Костя так близко. От его голоса вибрация в солнечном сплетении, а от запаха — даже этого, нового — подкашиваются коленки. Представить не могла, что за этот год Семенов станет мне настолько нестерпимо нужен, а мозг будет отключаться в его присутствии, как старый компьютер, перегруженный непосильной задачей.

Правильнее было бы просто сказать Косте правду. Что он нужен мне любым. Что мне плевать на протез, на его состояние, на то, как он выглядит и что вообще происходит в его жизни. Что вместе мы всё переживем и со всем справимся. Что я не уйду, даже если он снова меня прогонит. Но он не поверит, приняв мои слова за жалость. Жалость он не прощает.

Поэтому вместо просьбы о помощи я безжалостно вываливаю на него ворох собственных проблем:

— Я заняла Ринкино место в Меркурии, Кость, — Невольно отвожу взгляд. Втягиваю голову в плечи. — И не справляюсь. В документах сети явно что-то не чисто, но я никак не могу сообразить, что именно.

Костю мой виноватый монолог не впечатляет:

— И ты решила, что за этот год я от нечего делать обзавелся опытом в ресторанно-гостиничном бизнесе? — в его голосе проскальзывает ехидный скепсис.

— Решила, что ты за этот год не растерял опыт оперативника, — парирую я, воодушевившись тем, что мне удалось разбудить в нем хоть какие-то эмоции.

— Оперативников полно в полиции. Могу дать номер дежурной части.

Он пытается меня отшить и делает это так грубо, что впору обидеться. Но сейчас я знаю причину этой грубости. Более того, знай я её год назад, отреагировала бы на его «уходи» иначе. Жаль, что нельзя отмотать время и вернуться в прошлое, но еще не поздно всё исправить. Решение приходит неожиданно — выплывает откуда-то из глубины сознания, и я облекаю его в слова, не успев толком обдумать:

— Мне нужен оперативник, чей отдел когда-то славился на весь край самым высоким процентом раскрытых дел.

Костя молчит. Секунду. Две.

— Обратись к Родионову. — Уголок его губ раздраженно дергается. — Это теперь его отдел.

Семенов сейчас совсем другой. Уязвимый, неуверенный, сломленный. Прежний Костя даже не спрашивал бы, что именно мне нужно — сам рвался бы помочь. Новый хочет сбежать поскорей и больше никогда меня не видеть. Не чтобы не мучиться самому, а чтобы не позволить мне видеть его таким. От этой мысли становится нестерпимо больно. В носу щекочет, но я не могу позволить себе расплакаться.

— Мне не нужен Родионов! — голос срывается, и я не могу это контролировать. — Только ты. Сейчас и всегда. Ты ведь обещал!

Семенов отводит взгляд:

— Слишком многое изменилось с того момента.

— Ничего не изменилось! Ты нужен мне, Семенов! Даже больше, чем раньше. Помоги мне.

Он сжимает челюсти так, что на скулах гуляют желваки и, покачав головой, произносит:

— Мне некогда будет этим заниматься. — Лжет он и его кадык дергается в сухом, мучительном глотке.

И я бы сдержалась, но ревность засела в груди тупым ржавым ножом, и сдержать ее не выходит:

— Еще бы. У тебя слишком плотный график. Запираться дома, пить и в компании Светочки смотреть кино!

Костя на мгновение устало прикрывает веки. Дорого бы он отдал сейчас, чтобы сбежать отсюда, но кабина лифта стала ловушкой, и он вряд ли рискнет оттолкнуть меня от спасительного выхода.

— Ну сама подумай, — говорит он тихо. — С какой стати я, будучи никем, заявлюсь в твой Меркурий с проверкой документов?

Это означает, что он почти сдался: уже представил, что согласился, а значит — дело за малым:

— Не никем, а начальником службы безопасности. Я уволила предыдущего и не желаю видеть на его месте никого, кроме тебя.

Кто-то на верхнем этаже вызывает лифт. Кабина дергается, но я снова жму на «стоп» резким ударом кулака.

— Тебе нужен кто-то из экономики, — находит Семенов еще одну причину отказаться. — А я руководил отделом тяжких и раскрывал совсем другие дела.

— Тебе убийства подавай? Так пожалуйста: дело Тихомирова вернулось из суда с указанием искать организатора. — С готовностью сообщаю я и добавляю так, словно от этого мое предложение станет еще заманчивей: — Кстати, есть мнение, что организатор из Меркурия.

Костя смотрит на меня долгим взглядом. Не знаю, о чем он думает. Но кабина наконец приходит в движение — в этот раз я не жму «стоп» и позволяю лифту спуститься на первый этаж.

Мы выходим молча. Идем рядом по подъезду, и я чувствую, как Семенов замедляет шаг, подстраиваясь под мой.

— Ты права, — говорит он тихо, когда мы оказываемся на улице. — Ничего не изменилось. Я так и не научился говорить тебе «нет».

Замираю и недоверчиво смотрю на него, выискивая в словах подвох. Что именно из сказанного заставило Костю передумать? Неужели он и правда соскучился по работе? По раскрытию преступлений, погоням и ловле убийц?

— На выходных я приеду во Владивосток, — он не смотрит на меня, выискивая взглядом такси. — И мы поговорим. Сейчас мне нужно закончить здесь дела.

— Я подожду, — отвечаю я, хотя внутри всё кричит: «Заставь его поехать с тобой сейчас!».

Но я не произношу этого вслух. Костя кивает и садится в такси, а я смотрю, как машина исчезает за поворотом. Прежний Семенов всегда держал слово. Надеюсь, хоть это в нем не изменилось. Меня должно радовать, что он согласился помочь, пусть и нехотя, но внутри тяжело и тревожно. Я ведь и подумать не могла, что увижу его таким. Это очень странное ощущение чужой боли и того, что когда плохо Семенову, мне автоматически плохо тоже.

На улице успело стемнеть. Возвращаться на день рождения не хочется. Чувствую себя измученной и усталой. Можно было бы поехать в Меркурий, заказать ужин и попытаться уснуть. Или поехать домой, чтобы не травить душу лишними воспоминаниями. Вместо этого я завожу мотор Гелендвагена и звоню Тетерину.

Он берет трубку после второго гудка:

— Малина? Быстро же ты соскучилась.

— Я была у Лазарева, — коротко сообщаю я.

— Ого. И что, он вот так просто решил с тобой посекретничать?

Очевидно, о том, что к Денису на хромой козе не подъедешь, знают в этом городе все, кроме меня. Я хмыкаю:

— Не просто.

Без утайки рассказываю Пашке о разговоре с Евой, о том, что Тихомиров проговорился про организатора, и что Лазарев считает, будто заказчик связан с Меркурием. Тетерин должен знать. Вдруг это поможет ему в расследовании. Но он почему-то не впечатлен:

— Ты уверена, что это не очередная партия игры Тихомирова? Он умеет выкручиваться, ты знаешь. Я когда его допрашивал, ощущал себя подопытным кроликом. Есть в Вале что-то маньяческое

— Я не уверена ни в чем, Паш. Но если есть хоть малейший шанс, что он сказал правду...

— Ладно, — следователь вздыхает. — Я подниму материалы, посмотрю, что можно сделать. А ты присмотрись к своим коллегам из Меркурия. Если организатор действительно там — он может быть кем угодно.

Обещаю присмотреться, хотя и понимаю, что толку от этого никакого. Я ведь и к Тихомирову в свое время присматривалась, пока он чуть было меня не убил.

— Подожди, Паш, — говорю я, когда Тетерин уже собирается класть трубку.

Делаю глубокий вдох. Новости о Лазареве могли подождать до завтра и были только поводом. Настоящая причина звонка в другом: — Скажи мне адрес Светочки.

Не сомневаюсь, что он знает. Следователи иногда отвозят секретарше Крылова статистику для отчетов. Но Пашка молчит так долго, что я думаю — связь прервалась.

— Скажу, — наконец говорит он. — Только если пообещаешь не выцарапывать ей глаза и не отрабатывать приемы борьбы.

Значит у Светочки с Семеновым всё серьезно, раз их отношения теперь — общепринятый факт. От этого желание закатить скандал возрастает стократно, но я уклончиво отвечаю Пашке:

— Как получится.

Он смеется — невесело, но все же смеется. И диктует адрес.

Светочка живет на окраине, в новой панельной многоэтажке. Домофон сломан, и я беспрепятственно пробираюсь в подъезд. Было бы правильней позвонить, но я уверена, что в таком случае секретарша Крылова соврала бы, что срочно уехала, заболела или скоропостижно скончалась, лишь бы со мной не встречаться. Поэтому я просто жму на дверной звонок нужной квартиры и жду, позволяя сопернице почти минуту рассматривать меня в глазок.

Света могла бы не открывать, но открывает, стоит в прихожей, прислонившись к стене, и разглядывает меня оценивающе и без улыбки.

— Ты сменила стрижку, Малина, — говорит она вместо приветствия.

Чувствую, как внутри закипает старая, позабытая злость. Она отобрала у меня Костю, была рядом с ним, когда меня не было. Она видела его каждый день, прикасалась к нему, говорила с ним. Но я не могу злиться — после встречи с Семеновым мой эмоциональный диапазон выжат досуха. А в том беспросветном отчаянии, которое затянуло Семенова год назад, кто-то должен был быть с ним рядом, чтобы не позволить сойти с ума. Меня он прогнал. Хорошо, что хотя бы Светочке он это позволил.

— У тебя с ним серьезно? — спрашиваю я — мы не подруги, чтобы обсуждать смену стрижек. У нас есть лишь одна точка соприкосновения.

Светочка перебирает в голове варианты ответов, прикидывая, что сказать, чтобы не сделать больнее — ни мне, ни себе.

— Не знаю, — наконец говорит она. — Сначала казалось, что да. Он мне по-настоящему нравился. Но теперь сама не знаю.

— Почему?

Света отводит взгляд.

— Косте было все равно, когда другие называли его чудовищем. Гораздо хуже, когда чудовищем он считает себя сам. Он как будто тоже там умер, Алина. Это теперь совершенно другой человек. Отстраненный, холодный, с алкоголем не расстается.

Она замолкает. Я жду, понимая, что это не всё.

— Помнишь его улыбку? — тихо спрашивает она. — Ту, от которой все вокруг улыбались, даже без повода? С того момента, как вышел из больницы, Семенов не улыбнулся ни разу. Ни разу, понимаешь?

Сглатываю комок в горле. Когда мы с. Костей познакомились, я тоже не умела улыбаться, пока он меня не научил.

— Я всё исправлю, — говорю я, и это звучит как клятва.

— Это невозможно, — Света с печальной улыбкой качает головой. — Поверь, я всё перепробовала.

Не желаю представлять, что входит в это ее «всё». Не хочу даже мысли допускать, что Семенов с ней спал. Что она была с ним в моменты, когда я могла только мечтать об этом. И всё же, Костя всегда был для нее просто трофеем — красивым, недосягаемым, опасным. А теперь, сломленный, просто потерял ценность. Для меня он не трофей. Боюсь даже представить, кто именно.

— Отпусти его, Свет. Просто отпусти.

Дуэль длинных и тяжелых многозначительных взглядов Светочка проигрывает уже через полторы минуты.

— Он твой, — вздыхает она. — Всегда был твоим. Я просто не хотела это признавать.

Больше нам обсуждать нечего и я выхожу на улицу. Вечерний воздух пахнет морем и свободой. Сев в машину, я не завожу двигатель, а просто кладу руки на руль и опускаю на них голову. А потом долго-долго в тишине слушаю собственное дыхание и стук сердца.

Глава 9. Равноценные условия

Awakening — Joseph Heath

Большая часть населения планеты ждет выходных, чтобы отдохнуть и расслабиться, провести время с кем-то, кто дорог. Обычно я не отношу себя к большинству, но в этот раз само слово «выходные» успело стать триггером. Хватило всего одной бессонной ночи с пятницы на субботу, на протяжении которой я то так, то эдак крутила в голове мысли. Пыталась придумать способ заставить Семенова остаться, но безуспешно.

Я не обманываюсь его неохотным обещанием приехать. Слишком уж неохотно и вынужденно он его дал. Единственный плюс — Семенов снова появится в моей жизни и будет иногда находиться в поле зрения, но не больше. Вчерашняя встреча на Савкином дне рождения показала, что в отсутствии возможности поцеловать Костю, обнять, прикоснуться, мне тяжело с ним рядом — мысли путаются, дыхание сбивается, а тело живет собственной жизнью, оглохнув к призывам разума и логики.

Поэтому приезда Семенова я жду одновременно с напряжением и тревогой. Они полностью перекрыли собой маленькую искорку приятного предвкушения новой встречи, какой бы она ни оказалась. За несколько часов, прошедших с момента расставания, я сама себя извела мыслями, планами и предположениями. Но Костя вряд ли приедет субботним утром, поэтому я ищу занятие, чтобы отвлечься.

Офис Меркурия выгодно отличается от следственного управления тем, что пустует по выходным. Вчера я приехала слишком поздно, а с утра, вместо того чтобы хвастаться отцу победой над Вертинской, еду на кладбище. Неделя выдалась сложной и печенья в карманах нет, но по пути я заезжаю в цветочный за неизменным букетом розовых роз. Рина привычно улыбается с гранитного портрета. Цветы занимают свое место в каменной вазе, и я занимаю свое, оставшись на корточках перед памятником сестры.

— Я видела его, Ри, — голос мой звучит глухо. — Костю. Он теперь совсем другой: похудел, осунулся, не улыбается. Светочка говорит, он будто бы тоже умер год назад и теперь физически вроде здесь, а морально — там, на твоей, «другой стороне».

Ветер шевелит сухую траву. Невидящим взглядом уставившись на Ринкин портрет, вспоминаю тот день, когда сама была в могиле — в прямом смысле, пока Семенов меня не вытащил. А потом он сам толкнул в другую могилу — чтобы защитить от пуль. В тот раз мы выбрались, вместе. Сейчас в могиле он сам и кому как не мне помочь ему? Светочка не смогла, но я должна справиться.

— Он согласился приехать, — продолжаю я. — Но я понятия не имею, как его удержать.

Рина молчит. Сестра куда лучше разбиралась в отношениях. Останься она в живых — точно дала бы дельный совет. Она всегда знала, как поступить и была в разы мудрей меня. Ей был известен секрет, как построить счастье с любимым мужчиной и, не вмешайся Тихомиров, Ри была бы счастлива рядом с Олегом. Для меня она выбрала Семенова. Сказала, что он особенный, потребовала связать нас парными кулонами, а потом ушла. Но без нее мне не справиться.

Шаги за спиной заставляют раздраженно обернуться. С каких пор кладбище превратилось в проходной двор? По каменным ступеням поднимается отец — в расстегнутом длинном пальто, с букетом алых роз для мамы.

— Выходные обычно принадлежат мне, — мрачно напоминаю я. — Ты приезжаешь по будням.

— Соскучился, — усмехается он, не уточняя по кому именно.

Папа ставит цветы и устало опускается на каменную скамью. Некоторое время мы напряженно молчим. Вражды между нами больше нет, но находить общий язык по-прежнему непросто.

— Я разобралась с жалобой, — нарушаю я тишину. — Вертинская больше не имеет к Меркурию претензий.

— Знаю. — Отец с усмешкой кивает. — Аурелия уже выложила ролик-опровержение с извинениями. Неплохо получилось. Как тебе удалось?

Это почти похоже на похвалу — крайне редкую в нашем общении. Я приподнимаю бровь:

— Может, мои связи и квалификация не хуже Корсаковских?

— Собралась теперь отбирать хлеб у безопасников? — парирует он.

Солнце светит прямо в лицо, и я щурюсь. Длинные оранжевые лучи играют на полированных плитках, заставляя их переливаться, как водная гладь. Блики, словно живые, перепрыгивают с одного надгробия на другое, стирая границы между тенями. В такую погоду кажется, что всё не всерьез и фотографии на граните — просто картинки. Но ноющую боль в сердце игре света не обмануть.

— Нет. — Делаю глубокий вдох и решительно добавляю: — Я нашла нового начальника службы безопасности. В доказательство, что могу не только ломать, но и строить.

Отец смотрит долгим оценивающим взглядом — пытается представить того, кого я могла бы найти, и этот человек априори ему не нравится:

— Его кандидатуру должны одобрить мы с Олегом.

Это вряд ли. Олег помнит Костю — как минимум, как оперативника по делу Тихомирова, как максимум — как того, с кем я жила во время вынужденного ремонта в съёмной квартире. Олег не просто не одобрит Семенова, а костьми ляжет, чтобы ноги его в Меркурии не было.

— Давай одобришь только ты, а? — неожиданно для нас обоих прошу я. — Пожалуйста, пап. Прими его в понедельник. Он настоящий профессионал, за которого я могу поручиться. И... пока решение не будет принято, не говори Олегу.

Отец хмурится, думает. Вопрос «почему» повисает в воздухе, но так и остается незаданным.

— Хорошо, — наконец соглашается он. — В понедельник. Посмотрим, что он за птица.

Я выдыхаю. Это маленькая, но победа. Птица. Знакомый ворон садится на край памятника, склоняет голову набок, смотрит черными бусинками глаз. Какое-то время мы снова молчим. Ветер теплый, весенний, гонит по плитам сухие листья и свежие розово-красные лепестки. Золотистые блики смешали надписи на надгробиях: имена, даты, судьбы. Наших с отцом имен не написано — мы здесь лишние. Отец осознает это первым, поднимается, говорит, что ему пора, и уходит.

— Думаешь, он примет Костю? — спрашиваю я у любопытного ворона. — И справится ли Семенов в Талассе? Трудно представить его в атмосфере главного офиса Меркурия.

По ответному протяжному «кар-р-р-р» не понять, положительный ответ или отрицательный. Собеседник не собирается объяснять. Поняв, что печенья сегодня нет, он взмахивает крыльями и улетает, а я остаюсь со своими сомнениями наедине.

Домой возвращаюсь к обеду. В прихожей тихо, пусто и прохладно. Включаю кондиционер и завариваю горячий чай с медом. Костя не звонит и не пишет, а я в концеконцов нахожу полезное занятие. Достаю муку, масло, горсть миндальных орехов. Рецепт настолько въелся в память, что тесто я замешиваю почти не задумываясь. Процесс успокаивает, но ненадолго. Тесто должно ждать в холодильнике, а я — просто ждать.

Телефон молчит. На экране нет пропущенных вызовов и сообщений. Сама я ни звонить, ни писать Семенову не решаюсь. Боюсь, что он передумал, и если спрошу напрямую, откажет. Боюсь потерять надежду. Так проходит остаток субботы.

В воскресенье я первым делом проверяю телефон и встаю с кровати с тяжелыми мыслями: тесто дождалось, а я — нет. Но теперь у меня есть занятие — катать из него ровные шарики и топить в каждом миндаль. Телефон молчит целый день.

В нашей с Ариной квартире давно поселилась тишина — густая и плотная — такая бывает в заброшенных домах. Для меня одной здесь слишком много места. Стрелка на кухонных часах дергается с убийственной неохотой, словно застревает в каждой секунде. Чай с медом остывает на столе. Я щелкаю пультом телевизора, то включая, то выключая картинку на экране. Бездумно переставляю вещи с места на место. Время тянется, как патока, как будто кто-то поставил весь мир на паузу.

С каждой минутой надежда тает, превращаясь сначала в раздражение, а потом в глухую и вязкую тоску. Экран телефона — черный и безжизненный. За окном тоже темнеет — сначала неуверенно, а потом чернота неба разом глотает остаток дня. В этой темноте я смиряюсь с тем, что Семенов не придет. Если бы он действительно хотел, то уже сотню раз позвонил бы. Кажется, он впервые решил не выполнять обещание.

Уже представляю, как завтра скажу отцу, чтобы сам искал нового сотрудника на место Корсакова. Но в этот момент звонок в дверь разрывает тишину. Лишь когда звонок повторяется настойчиво и требовательно, с сомнением иду к двери.

В нашем доме консьержка настолько злая, что даже муху без предварительной договоренности не пропустит. Застываю перед дверным глазком и не дышу. Костя стоит на площадке, прислонившись плечом к косяку. Уставший и хмурый, но вполне реальный. В коричневой куртке, накинутой на плечи и знакомом темно-синем свитере.

Сердце глухо и сбивчиво колотится где-то в горле. В ушах шумит. Я не могу отвести взгляд от его лица, но и сделать шаг не могу — ноги приросли к полу.

Сознание с жадностью выхватывает знакомые черты: тени, залегшие на лице, непослушную прядь челки, упавшую на бледный лоб, жесткую линию сжатых губ. Костя не смотрит на меня — отводит взгляд куда-то в сторону, вглубь прихожей — всё ещё сомневается, что приехав, поступил правильно.

Вдох получается неглубоким и рваным. Ладони взмокли, а связные мысли исчезли из головы спрятавшись за стеной паники и неверия.

— Ты не слишком торопился, — подмечаю я вместо приветствия, с трудом взяв себя в руки.

Делаю шаг назад, впуская его в квартиру. Судя по перекинутой через плечо спортивной сумке, задерживаться надолго Семенов не планирует. Он пожимает плечами:

— Выходные еще не кончились.

Не верится, что Костя здесь — в моей прихожей. Настоящий, такой, какой он теперь. Пахнет дымом и метелью, сандалом, металлом и ветром. И виски. Снова. Мне самой не понаслышке известно влияние алкоголя на посттравматическое расстройство. Он временно притупляет тревогу и кошмары, но цена за это слишком высока: депрессия только усугубляется, а зависимость создает настоящий порочный круг.

С жадностью отслеживая каждое Костино движение, провожаю в гостиную. Он отказывается от кофе и миндального печенья, хотя когда-то умял бы целую вазочку за пять минут. Сейчас даже не смотрит в её сторону. Стараясь не думать об этом, я сдержанно рассказываю о делах Меркурия, об увольнении Корсакова, о Тихомирове и новой загадке убийства.

— Ты ведь с первого дня говорил, что был кто-то еще, — напоминаю я, не добавляя, что в тот раз я предпочла ему не поверить. — И оказался прав, как всегда.

Костя внимательно слушает, задумчиво касаясь пальцами правой руки заросшего короткой щетиной подбородка. Это я привыкла рисовать схемы, а он всегда предпочитал держать информацию в голове, считая, что так надежней.

— С чего Лазарев взял, что организатор убийства связан с Меркурием? — уточняет он, оставив незамеченным комплимент собственному профессионализму.

— Не знаю, — неуверенно отзываюсь я. — Может, из контекста. Я не с ним говорила, а с Евой — его женой.

— А надо — с ним.

Костя не выражает почти никаких эмоций. Видеть его — когда-то живого и темпераментного — таким, странно и жутко. Семенов сухо задает несколько уточняющих вопросов и, выслушав ответы, поднимается с кресла:

— Попробую помочь, но у меня есть условие. — Он снова накидывает на плечи куртку, собираясь уходить. — Когда всё закончится, я снова уеду. А ты — отпустишь меня.

— Хорошо. — Ничем не выражаю того, что последнее предложение только что выбило почву у меня из-под ног. — Тогда у меня тоже будет условие, Семенов: ты бросаешь пить и полностью сосредотачиваешь внимание на моих проблемах.

Он хмурится, но условия равноценны — у каждого из нас сейчас своя зависимость и в конце концов нам обоим придется от нее отказаться. Кажется, Костя тоже пришел к этому выводу, потому что не спорит, но вместо этого серьезно и тихо произносит:

— Это будет просто работа, Алина, ты понимаешь?

— Почаще себе об этом напоминай, — отзываюсь я, скрестив руки на груди и дерзко вскинув подбородок.

Не прошу Семенова остаться, хотя очень хочется. Даже уговорить его остановиться в ближайшем к Талассе Меркурии удается с огромным трудом. От предложения отвезти его, Костя тоже категорически отказывается, заявив, что его ждет такси. После его ухода я устало прижимаюсь спиной к стене прихожей, в полной мере осознав, насколько с Семеновым теперь сложно. Он будто специально усугубляет ситуацию, чтобы я сама побыстрей разочаровалась и оттолкнула его первой.

«Ты отпустишь меня» — так он это назвал. И я отпущу. Но даже сейчас в полной мере осознаю, как больно мне от этого будет.

Глава 10. Последняя капля

Quest for Perfection — Jamie Salisbury

Снова полночи ворочаюсь с боку на бок, сбиваю простыни, считаю до ста, до тысячи — бесполезно. Перед глазами стоит Костя: хмурый и напряженный. Слова «когда всё закончится, я снова уеду» занозой впились в память. Знаю, что рано или поздно придется отпустить. Всех и всегда мы в конце концов отпускаем. Но Семенов каким-то образом стал для меня слишком дорог.

К утру сдаюсь. Встаю, варю кофе, смотрю на остывшее печенье. Аппетита нет и состояние странное, словно в голове вата, а руки и ноги стали непомерно тяжелыми. Это всё стресс и недосып. Когда я вообще крепко и спокойно спала в последний раз? Кажется, больше года назад.