Выбор сделает Мальвина

Вызывая начальника службы безопасности, я рассчитывала просто ткнуть его носом в его ошибки или добиться понимания, кто стоит за контрактом с Дальимпортом, но ситуация приняла неожиданный оборот.

— Вы забываетесь, Корсаков, — говорю я, поднимаясь из-за стола.

— Нет, это вы забываете, — он тоже встает, и теперь мы смотрим друг на друга с одинаковой злостью. — Вы здесь временно. Все это знают. Пришли поиграть в начальницу. А мы останемся, когда наиграетесь. И дальше будем работать. Без вас.

Это не его умозаключение. Может, это папа ему сказал? Или в Меркурии временность моего пребывания успели принять за аксиому. В ушах звенит так, что я едва разбираю собственные мысли. На секунду даже кажется, что в углу комнаты кто-то стоит. Я отвожу взгляд — и вижу Рину. В том самом розовом норфолке и джинсах, какой я ее запомнила, с ярко-розовыми волосами, улыбкой, по которой я успела соскучиться.

Сестра смотрит на меня — я знаю, это галлюцинация. Недосып, абсент, стресс, этот проклятый звон — для ее появления есть масса причин. Ри больше ничего не говорит и не дает подсказок. Просто наблюдает, не скрывая любопытства.

Все ждали, что я буду доброй и улыбчивой, как она. Что займу место Арины, буду смеяться ее смехом и жить ее жизнью. Что стану молчать там, где надо молчать, и закрывать глаза, не замечая того, чего замечать не следует. Что позволю таким, как Корсаков, смотреть на меня сверху вниз. Но я — не Рина. И хотя я действительно не принимала решения до этой минуты — теперь буду.

— Вы уволены, — говорю я тихо, но в голосе больше силы, чем в любом крике.

Во взгляде Корсакова коктейль из недоумения и насмешки. Он недооценил меня. Зря.

— Что?

— Вы всё правильно расслышали. Собирайте вещи. Отдел кадров подготовит документы.

— Вы не имеете права. Ваш отец

— Моего отца нет, — с кривой усмешкой перебиваю я. — Олега тоже.

— Он вернется, и вы пожалеете, — Корсаков уже не скрывает угрозы. — Вы понятия не имеете, во что лезете.

— Возможно. — В ушах звенит так, что я едва держусь. — Только это не ваша забота. Вы свободны.

Корсаков вскакивает и уходит, не сказав ни слова. Дверь за ним закрывается слишком громко — из-за непрекращающегося звона каждый звук теперь кажется мне оглушительным.

Я остаюсь одна — галлюцинация только что растворилась в воздухе, оставив после себя аромат «Форевер энд эвер» и чувство, что я впервые сделала что-то правильно. А может, снова наделала ошибок, которые потом буду расхлебывать.

Глава 5. Категоричное нет

Dig — Alex Who?

Два дня спустя я уже не понимаю, где заканчивается сон и начинается реальность. Сознание дрейфует перевернутой лодкой в мутной воде. Я слышу звон в ушах, сидя в тишине кабинета. Вижу пятна перед глазами, глядя в пустоту перед собой. Говорю с Ариной, хотя сестры уже два года нет рядом:

— Мы вчера на кладбище виделись. Пришла проверить, не свихнулась ли я окончательно? Или соскучилась?

Она стоит у окна, поджав губы, и смотрит на меня со странным выражением лица. Может, успокаивает. Может осуждает или винит.

Ри больше не отвечает, с того дня, как ее голос окончательно исчез из моей головы. Теперь она просто появляется иногда — в моменты, когда звон в ушах становится совсем нестерпимым. Просто стоит у дальней стены молчаливым напоминание, что я не одна. Или что я схожу с ума. Второе более вероятно.

Стеклянные стены, панорамные окна и белый камень Талассы, казавшиеся сказочно-красивыми в первый день, теперь давят и я чувствую себя рыбой в аквариуме. Словно я в дурацком реалити-шоу, где все вокруг постоянно наблюдают за мной. Следят, оценивают, ждут, когда я ошибусь. Моё отчаяние тонко граничит с паранойей, но я упертая и привыкла идти напролом — пережитки работы в следствии, оказавшейся ценным опытом.

Работа с проектом сестры сдвинулась с мертвой точки: специалисты из Архи-Строя в конце недели обещают начать реставрацию первого Меркурия. Стол в кабинете завален папками документов по контрагентам — нужно проверить их самой, раз выяснилось, что на службу безопасности сети полагаться нельзя. Привычка действовать в одиночку теперь как нельзя кстати.

Я снова тру пальцами виски — такими темпами скоро протру в них дыры. Звон в ушах, стихший было на несколько часов, снова усиливается. Виктория приносит кофе — я делаю глоток, горечью обжигающий горло. Ещё и селектор оживает голосом секретарши:

— Алина Владимировна, Владимир Сергеевич просит вас зайти.

Рина растворяется в воздухе, едва услышав его имя — передает эстафетную палочку следующему претенденту на роль моего палача. Но разговор с папой после увольнения Корсакова был вопросом времени. Нетрудно догадаться, что он будет не из приятных и я по старой привычке выстраиваю перед собой невидимую стену для защиты от упреков и обвинений.

Нужный кабинет на этаж выше моего-Ринкиного. Я бреду по коридору, и кажется, что стены сужаются, потолок давит, а пол уходит из-под ног. Будто даже само здание, названное в честь своенравной морской богини, хочет меня выгнать. Лифты едут слишком медленно, двери открываются с неохотой, коридоры с каждым разом становятся длиннее.

Отец поднимает взгляд от документов на столе, и, судя по недовольству на знакомом лице, Корсаков перед увольнением озвучивал мне именно его мысли. Что если папа просил меня занять место Ри только для того, чтобы просто в очередной подтвердить мою никчемность и окончательно списать со счетов? Я закрываю дверь и сажусь в кресло, не дожидаясь от него приглашения.

— Ты могла бы посоветоваться со мной, прежде чем увольнять сотрудника такого уровня, Ли. — Начинает папа без долгих предисловий и смеривает меня взглядом судьи, который давно принял решение, но готов выслушать оправдания, соблюдая иллюзию законности.

Не чувствуя за собой вины, я неопределенно пожимаю плечами:

— Ты был в санатории. — Стараюсь, чтобы голос звучал ровно, но взгляд всё же отвожу. Туман за окном почти такой же густой, как тот, что оставила в моей голове очередная бессонная ночь. — Вопрос требовал решения здесь и сейчас.

— Решения? — Папа подается вперед. — Ты, поддавшись эмоциям, уволила начальника службы безопасности, Алина. Найти замену — не неделя. Его обязанности сейчас исполняет кто-то из отдела, но ни связями, ни квалификацией Корсакова он похвастаться не может. Это вопрос безопасности всего Меркурия, а ты...

— А сколько денег мы потеряли из-за его квалификации? — перебиваю я и кладу папку с распечатками. — И радуйся, что непроверенного им подозрительного контрагента выявила я, а не налоговая. А что, если таких фирм больше? Или ты знал об этом?

Я так и не поняла: умышленно Корсаков не проверил ДальИмпорт или по халатности. Слишком уж вольготно он себя чувствовал. Может папа и Олег одобряли не только его кандидатуру, но и действия? Отец хмурится, берет документы, просматривает. Выражение его лица не меняется, но я вижу, как едва заметно напряглись скулы.

— Не знал, — наконец говорит он, возвращая папку. — Меркурий работает чисто. Всегда. Даже когда честность в убыток.

Знаю, отец не лжет. В этом вопросе он всегда был принципиален до крайности. Это единственное, что я знаю о нем наверняка, поэтому отвечаю честностью на честность:

— Если я выявлю договоры с другими фирмами-однодневками, передам материалы в полицию. Пусть они разбираются.

Папа мог бы похвалить меня за работу. Дать понять, что оценил старания. Но хвалить он привык не меня. Я для него — концентрация несовершенств.

— В том и дело, Ли, что следовало сначала разобраться, а потом уже увольнять человека, — вздыхает он.

Наверное, Ри бы так и сделала. Она со всеми была тактичной и осторожной, всем улыбалась. Она даже увольнять могла так, что сотрудники уходя говорили на прощание что-нибудь высокопарное и пафосное вроде «я рад, что мы вместе прошли этот путь». Но я не Ри и отцу об этом известно куда лучше других:

— Он смотрел на меня сверху вниз. — Я кривлюсь, не сдержав эмоций. — Считал, что я здесь временно.

— А ты сама как считаешь? — одними губами усмехается отец. — Коллектив и без того относится к тебе настороженно, а после ситуации с Корсаковым стал бояться. Рину они любили.

Последние три слова повисают в воздухе неоновой вывеской. Я тоже любила Рину. Но это не изменит ни меня, ни ситуацию.

— Мне не нужна их любовь. Уважения будет достаточно.

— Уважение не завоевывают увольнениями сгоряча, Ли.

Он снова прав и это бесит. Открываю рот, чтобы возразить, но папа продолжает, и голос его становится жестче:

— В следующий раз, когда захочешь что-то разрушить, спроси себя: сможешь ли ты построить на этом месте что-то новое? Или только оставить руины?

— Построю, — говорю я, хотя оставлять руины куда привычней.

— Докажи, — отец смотрит на меня в упор. — На один из филиалов поступила жалоба в прокуратуру. Корсаков разобрался бы в два счета, но твоими стараниями он уволен.

— На какой? — уточняю я, проигнорировав камешек в собственный огород.

— Уточни у Анфисы. Пиар служба параллельно работает с опровержением негатива в соцсетях.

Доказать, что я лучше Корсакова? Легко. Этим я одновременно убью двух зайцев: покажу отцу, что чего-то стою и докажу коллективу Меркурия, что могу не только разрушать, но и строить. Я не прощаюсь и сама иду в пиар-службу за подробностями. В отделе кипит работа. Стараюсь не подавать вида, что заметила настороженные переглядывания коллег. В любом случае, увольнение никому из них сегодня не грозит. Анфиса напряженно говорит с кем-то по телефону, но кладет трубку прежде, чем я успеваю уловить суть.

— Что случилось? — сходу интересуюсь я, потому что на лице пиарщицы застыло выражение «у нас проблема».

Она виновато разводит руками:

— Ситуация в общем-то рядовая, но неприятная. — Анфиса прижимает к груди планшет. Клиентка госпитализирована после ужина в ресторане нашего отеля.

— Отравление? — случай кажется удивительным настолько, что даже после кивка пиарщицы я уточняю: — Это точно?

Одна из фишек Меркурия — тщательный контроль за свежестью и качеством продуктов. Так было при жизни Ри. Неужели теперь и здесь проблемы с поставщиками?

— Она говорит, что да. И всё бы ничего, но девушка — популярный блогер и уже успела наговорить про Меркурий гадостей

— Шустрая какая. — Я недовольно закусываю край нижней губы. Когда в голове не звенит, думать получается немного лучше. — Но раз жалобу в прокуратуру подать успела, то не так уж ей и плохо. Вы с ней связывались? Может блогерше просто нужно заплатить, чтобы замолчала и опубликовала опровержение?

Анфиса оглядывается на коллег, словно ищет поддержки, но все усердно изображают занятость. Корсаков успел перед уходом навести на сотрудников жути.

— Я пыталась, но она сказала — Выражение лица пиарщицы становится жалобным. — Сказала, что все переговоры стоит вести с ее адвокатом.

Кажется, мне не только с прокуратурой придется разбираться, но и с адвокатом скандальной блогерши. Не так давно я без труда находила контакт и с теми, и с другими. Это даже хорошо — так мой успех будет более впечатляющим. Единственный минус — для этого придется отправиться в один из филиалов, но я не против на пару дней сменить обстановку.

— Есть копия жалобы? Или контакты адвоката? — снисходительно интересуюсь я.

— Нет, — расстроенно качает головой Анфиса. — Когда я спросила, Аурелия бросила трубку.

Блиииин. Имя, больше подходящее эльфийской принцессе, а не блогерше, слишком редкое, чтобы быть совпадением. Правду говорят: этот мир слишком тесный, чтобы в нем могли происходить случайности.

— Вертинская? — переспрашиваю я с надеждой на отрицательный ответ, но собеседница обреченно кивает.

После этого кивка необходимость в дальнейших вопросах отпадает. Образ возникает в голове сам собой. Волосы всех оттенков радуги, кольцо в носу, длиннющие ногти-стилеты кислотного цвета и ярко-розовые гетры. Хорошая новость в том, что я знаю Вертинскую, ее адвоката и вероятнее всего, даже знаю прокурора, рассматривающего жалобу Аурелии. Плохая — я не просто не желаю встречаться ни с кем из них, но клялась себе не возвращаться ни в тот филиал Меркурия, ни в город, из которого прошлой зимой сбежала в слезах.

Решимость кому-то что-то доказывать мгновенно испаряется. Желудок внезапно завязывается в болезненный узел, но я заставляю себя говорить спокойно:

— Это ваша зона ответственности. Свяжитесь с Вертинской, предложите компенсацию, бонусы. А с прокуратурой пусть работают безопасники. Они же проведут разбирательство, каким образом она вообще могла отравиться в ресторане нашего отеля

— Безопасники теперь... — Анфиса мнется. — Сергея Павловича нет...

— Служба от этого никуда не делась, — перебиваю я. — Пусть оставшиеся сотрудники делают свою работу. Нужны полномочия? Я подпишу. Деньги? Согласую. Зная Вертинскую, с адвокатом будет договориться куда проще, чем с ней.

Анфиса кивает, но смотрит неуверенно. Успела поверить то, что переложила проблемы на мои плечи. И я взялась бы за них с радостью, если бы необходимость возвращаться туда, где год назад осталось мое разбитое сердце.

— Хорошо, Алина Владимировна, — обреченно соглашается Анфиса. — Мы попробуем.

— Не попробуете, а сделаете. — Раз уж считают меня монстром, не собираюсь их переубеждать. — И держите в курсе.

Возвращаюсь в кабинет, к отчетам и звону в ушах, но отпустить ситуацию не могу. С одной стороны — можно было бы съездить всего на день, поговорить с Князевыми и вернуться. Разобралась бы с Вертинской и триумфально ткнула отцу в лицо отказом в удовлетворении жалобы.

Проблема в том, что флешбэки, которыми меня накроет еще на въезде, слишком тяжелые. Не уверена, что сумею с ними справиться и триумфальное возвращение будет в Меркурий, а не в психбольницу — слишком долго мне удавалось избегать визита. Поэтому — нет. Однозначное и категоричное. Есть тысяча других, менее рискованных и болезненных способов доказать отцу и коллегам, что я чего-то стою.

Олег заходит без стука. Он должен был вернуться из командировки только завтра, но вот — стоит в дверях, прислонившись к косяку, и смотрит так, словно я тяжело и неизлечимо больна.

— Слышал про Корсакова, — сочувственно произносит он, но вместо симпатии это вызывает раздражение.

С появлением Олега звон в ушах затих, но в висках снова болезненно пульсирует. Мысли вязкие, как густой ягодный кисель. Сама собой недовольна, но Олегом, кажется, недовольна больше.

— Все уже слышали, — огрызаюсь я, не поднимая головы. — Как и то, что я здесь никчемная и временная.

Олег не обижается. Проходит в кабинет, садится в кресло напротив и молчит так долго, что я вынуждена с раздражением оторваться от отчетов:

— Что?

— Ничего, — он пожимает плечами. — Ты выглядишь... уставшей, Аля.

Мне настолько паршиво, что я даже не взрываюсь от того, что он называет меня так, как мне не нравится. Просто устало отмахиваюсь:

— Спасибо за комплимент.

— Это не комплимент. Алина, ты не спала? Или плохо себя чувствуешь?

— Отлично чувствую, — вру я, и мы оба это знаем.

Фомин со вздохом проводит рукой по лицу. Поднимается с кресла и, медленно подходит ближе, встает за моей спиной.

— Я беспокоюсь о тебе. — Он опускает ладони на мои плечи. Осторожно — проверяет дистанцию. Но я слишком устала, чтобы сопротивляться. — Ты взяла на себя слишком много. Корсаков, реконструкция, отчеты, теперь еще эта блогерша...

— С блогершей разбираются пиарщики, — тихо отзываюсь я, закрываю глаза и пытаюсь расслабить мышцы.

Если абстрагироваться от происходящего, можно представить, что это не Фомин, а Костя осторожно массирует мои плечи. Мягко, бережно, с нежностью. Когда он делал так, мне нравилось. И я почти верю в очередную иллюзию, но Олег легко ее рушит:

— Алина, — он наклоняется, отрезвляя запахом мяты, а я с трудом подавляю желание вскочить с кресла и сбежать. — Я знаю, что ты хочешь доказать отцу и всем остальным. Что ты справишься. Но ты не обязана тащить всё на себе. Можно иногда... останавливаться. Дышать. Позволять другим помогать.

— Я не просила помогать, — понимаю, что вот так шипеть сквозь зубы невежливо, но ничего не могу с собой поделать.

— Я знаю, — он не повышает голос, и это хуже всего. Фомин говорит со мной так, словно я сумасшедшая: — Поэтому я предлагаю сам. Я найду нового начальника службы безопасности и разберусь Вертинской. А ты отдохнешь пару дней, сходишь в спа. Позволь себе быть слабой и не справляться.

Зря он это сказал. Полчаса назад я уже позволила, но считала это тактическим отступлением, а Фомин назвал слабостью. Я могла позволить себе быть слабой лишь с одним человеком, и ничего хорошего из этого не вышло.

Олег говорит со мной так, как когда-то говорил с Ариной. Она была стойким одуванчиком — гнулась и могла выстоять под ветрами и грозами. Он забыл, что вместо Ринкиной гибкости внутри меня — прут стальной арматуры. Я тоже забыла. Но только что вспомнила.

Моё «нет» оказалось не таким уж и категоричным. Я открываю глаза и, пользуясь редкими мгновениями ясной тишины в голове, шокирую Фомина резким заявлением:

— Я сама со всем разберусь.

Глава 6.Причины задержаться

Hurricane — SATV Music

Утро начинается с серого неба и тишины в голове. Впервые за несколько дней я не слышу этого проклятого звона, и тишина кажется почти осязаемой — как одеяло, в которое можно закутаться с головой и не вылезать. Но я вылезаю. Собираюсь быстро, без обычной утренней борьбы с собой. Заспанная женщина с короткими голубыми волосами, взглянувшая на меня из отражения в зеркале, совсем не похожа на Ринку, но и на меня тоже не очень-то похожа. Я теперь новая — странная, незнакомая. Некоторым природой дано полезное умение после любых невзгод восставать из пепла, как птица Феникс, но я просто склеила себя из осколков, руководствуясь принципом «и так сойдет».

Из Владивостока выезжаю рано. Город еще сонный и тихий, машин на дорогах совсем немного. Залитая весенним солнцем трасса вьется вдоль побережья. Через час я расслабляюсь настолько, что включаю музыку погромче и подпеваю знакомым песням. Как мало, оказывается, было мне нужно: дорога, одиночество и хрупкое ощущение свободы. Сопки, покрытые пушистой зеленью, тянутся к небу, а где-то там, за ними, город, в который я клялась не возвращаться, но возвращаюсь.

Странно, но эта мысль не вызывает паники. Только глухое, ноющее чувство где-то в груди — там, где год назад была открытая рана. Одуванчикам на моем пепелище не вырасти, но я научилась с этим жить. Пора смириться. Костя сделал выбор, пусть и не в мою пользу. Светочка оказалась ближе и понятней. Война за внимание Семенова закончилась, не успев начаться. И я должна признать поражение. Не потому, что слабая. А потому что, если человек по-настоящему дорог, его счастье должно быть важнее собственной боли. Мне должно быть достаточно того, что Костя существует в этом мире, что он жив-здоров и у него всё хорошо. Даже если это «хорошо» — не со мной и от этого внутри всё переворачивается.

Дорога достаточно длинная, чтобы я успела себя в этом убедить, и тревога сменилась смирением. Я решу вопрос с Вертинской за полчаса, максимум час. И сразу обратно — причин задерживаться у меня нет.

Серая легковушка обгоняет по второй полосе и подрезает так резко, что я едва успеваю вывернуть руль. Чертыхаюсь, уже на обочине, переключая рычаг коробки передач. Заметив, что легковушка припарковалась впереди, выскакиваю из Гелендвагена:

— Совсем с ума посходили? — рявкаю я, пока на обочине оседает поднятая колесами дорожная пыль.

Водитель легковушки тоже выходит. Невысокий, коренастый, в форме сотрудника следственного комитета. Я открываю рот, чтобы возмущенно выдать ему всё, что думаю о таких гонщиках, но слова застревают в горле, потому что он возмущен ничуть не меньше:

— Малина, ты почему не отвечаешь нигде и трубку не берешь!

Тетерин упирает руки в бока, и смотрит с таким видом, будто это его только что подрезали. Выдыхаю, и злость уходит так же быстро, как появилась. Улыбка получается виноватой. Я ведь не отвечала потому, что боялась узнать про Костю. А теперь всё равно знаю о нем куда больше, чем хотела бы.

— Извини, Паш. Хотела перезвонить, но совсем замоталась. — Я делаю шаг навстречу, а он тут же сокращает дистанцию, заключая меня в теплые дружеские объятия. Мы не виделись целый год, а обещания приезжать в гости я не сдержала. Уткнувшись носом в форменную куртку, интересуюсь: — У тебя всё в порядке?

— Я бы так не сказал. — Он отстраняется и смотрит пристальным взглядом. В нем нет недовольства, но что именно есть — не разобрать. — Мне на днях дело по Тихомирову из суда вернули.

Смотрю на него, не веря. Тишина в голове взрывается гулким барабанным ударом. Вина Тихомирова в убийстве Арины и Саши была полностью доказана. В суде не должно было возникнуть проблем. Кто посмел сомневаться в виновности убийцы?

— Что значит вернули? — голос звучит глухо и неуверенно. — Он же всё признавал! Я сама с ним разговаривала, он признает вину...

— А он и признает. — Пашка закатывает глаза, прислоняется к капоту своей машины, скрещивает руки на груди. — Но адвокат усмотрел признаки группы. Подал ходатайство — и вуаля. Я получил нагоняй от Князева и Крылова, испортил статистику следственного отдела, и дело Тихомирова снова у меня на столе. Просто какая-то магия вне Хогвартса!

— Подожди... — Я лихорадочно перебираю в памяти детали расследования. — У Валентина же был адвокат по назначению, его защищать никто не брался. Какое еще к черту ходатайство?

— А это не адвокат Тихомирова, — разводит руками Пашка. — Это адвокат потерпевшей стороны. Лазарев.

Эта фамилия мне знакома. Год назад она всплывала в деле о несуществующей ОПГ. Лазарев защищал Арсения Богачева. Того самого Богачева, к которому у меня самой остались вопросы. А потерпевшая сторона по делу Тихомирова — я. Но, к сожалению, не одна.

— Я не знала, Паш, — говорю я, и в голосе появляется что-то, похожее на извинение.

— Теперь знаешь. — Он пожимает плечами, и в этом жесте усталая покорность судьбе. — Я не в обиде, Малина. Если это и правда группа, я не против, если Тихомиров получит больше. Да и Князев с Крыловым меня не очень-то сильно ругали. Так, для галочки. Просто если тебе что-нибудь станет известно — дай знать, хорошо?

Я с сомнением киваю, пытаясь уложить новость в голове. Дело Тихомирова снова расследуют. Теперь направить его в суд можно будет, только выполнив указания прокурора и доказав, что убийство совершено группой лиц. Кто-то указал Тихомирову на Арину. Кто-то привел его к ней. И этот кто-то до сих пор на свободе. Костя когда-то первым это предположил и наверняка в конце концов докопался бы до правды, но Костя уволен. Да и правда ему теперь, наверное, не нужна.

Тетерин живо и искренне интересуется моей нынешней жизнью, а я с осторожностью любопытствую о делах в отделе. Боюсь, что он упомянет Костю, но Паша рассказывает, как Скворцов получил новый выговор, Осипов — повышение, а Крылову продлили контракт.

— Ладно, Малин, — он хлопает меня по плечу. — Это ты теперь свободный человек, а у меня рабочий день никто не отменял. Поехали. Но трубку бери, ладно? А то придется в следующий раз объявить тебя в розыск.

Он садится в машину и уезжает, оставляя меня на обочине с новостью, перевернувшей всё с ног на голову. То, что папины интересы по делу Тихомирова представляет адвокат — не удивительно, но возврат дело из суда — исключение из правил. И то, что вернулось именно дело убийцы Ри никак не может оставить меня равнодушной. Кажется, у меня появилась причина здесь задержаться.

Вместо прокуратуры я еду в бизнес-центр в новом центре города. Здание из стекла и бетона возвышается над жилыми домами равнодушным к людской суете великаном. Оставив Гелендваген на подземной парковке, я поднимаюсь в лифте на двенадцатый этаж. В бюро стильный и дорогой интерьер, стены в теплых тонах, живые растения в кадках, мягкий свет. Пахнет дорогим деревом и кофе. Обстановка подразумевает величину гонораров Лазарева. Но я и без того не сомневалась, что отец предсказуемо обратится к самому пафосному из местных адвокатов.

Женщина с убранными в низкий пучок каштановыми волосами, встретившая меня в приемной, выглядит моей ровесницей. Одета она просто, но дорого — я научилась это подмечать. Выдержав ее внимательный вопросительный взгляд, я объясняю свое присутствие:

— Мне нужно к Денису Станиславовичу.

— Лучше договариваться о встрече заранее, — с сомнением произносит она и сверяется с записями в настольном планере. — Вам повезло, он сейчас на месте. Правда, совсем ненадолго. Подождите минутку.

Она встает из-за стола, а я представляюсь:

— Я Алина Малинина. По делу Тихомирова.

Собеседнца не меняется в лице, но я замечаю, как чуть заметно расширяются зрачки. Знает. Конечно знает. Она кивает, прежде чем исчезнуть за дверью одного из кабинетов. Для того, чтобы сообщить обо мне, ей хватает полминуты: