Выбор сделает Мальвина

— Не знаю. Она не говорила. Сказала только, что ей его посоветовали. Я думала, вы знаете.

Не знаю. И это — основная дыра в деле о гибели моей сестры. Ответ на этот вопрос она унесла с собой в могилу, и знают его теперь лишь Тихомиров и тот, кто отправил Рину в лапы к убийце. Это не могло быть случайностью. Семенов понял первым, а потом и Валя косвенно признался в том, что у убийства был не только исполнитель, но и организатор. Кто?

— Ладно, — говорю, возвращаясь к монитору. — Давайте закончим со страницей.

Анфиса смотрит на меня с сомнением, но продолжает. Еще полчаса мы выбираем фото, настраиваем приватность, придумываем короткое описание. Когда она уходит, я снова остаюсь наедине с отчетами, вопросами и звоном в ушах.

Цифры, доходы, расходы, инвестиции. Все идеально. А может, дело не в них, и я просто ищу проблемы там, где их нет? Ответ может быть куда проще: всё рушится без Арины. Сначала душой этого бизнеса была мама. Потом Рина. А мы с отцом просто слишком бездушные, чтобы удержать Меркурий на плаву.

К вечеру накатывает усталость, хочется спать, и голова раскалывается так, что каждое движение отдается тупой пульсацией в висках. Но папа искренне удивился моей готовности поехать на ужин, а Олег трижды уточнил, не передумала ли я. Поэтому я заедаю свое нежелание идти таблеткой Нурофена и облачаюсь в выбранное Викторией темно-синее платье.

Оно идеально сидит по фигуре, словно специально для меня сшито. Волосы уложены, а макияж скрывает синяки под глазами. Отрепетированная перед зеркалом улыбка получается почти естественной. Я надеваю туфли, поправляю клатч. Глубокий вдох. Еще один. Пора вспомнить, кто я есть на самом деле. Не тень сестры. Не неудачница, которую бросили. Я — Алина Малинина и взявшись за дело, я всегда довожу его до конца.

У подъезда ждет корпоративный автомобиль премиум-класса. Олег выходит из машины — в темном костюме, свежей рубашке, благоухающий модным парфюмом. На секунду кажется, что я снова вижу его таким, каким он был при Рине — уверенным и спокойным. Он открывает дверцу, и я сажусь на пассажирское сиденье, чувствуя, как каблуки утопают в ворсе коврика.

— Выглядишь хорошо, — говорит Фомин, и в его голосе проскальзывает что-то, похожее на удивление. Кажется, он до последнего в меня не верил.

— Стараюсь.

Я достаю из клатча телефон. Теперь понимаю, зачем нужны соцсети — чтобы спрятаться от неудобной действительности и бессмысленных разговоров. Мой профиль уже начал жить собственной жизнью. Незнакомые люди зачем-то подписываются и ставят лайки. Хотя, знакомые тоже есть: Серегин и Тетерин. Я могла бы написать Пашке и спросить, зачем он звонил. Вряд ли просто так. Перезвонить тоже могла бы, но вместо этого просто блокирую экран телефона. Не сейчас.

Олег тоже не стремится к разговору, и я отворачиваюсь к окну. Там сияет вечерний Владивосток. Свет витрин и билбордов расплывается перед глазами, напоминая разноцветные огоньки гирлянды на окне Костиной спальни. Я запретила себе о нем вспоминать, но вспоминаю. Запретила думать, но думаю. Запретила надеяться, но чувства слишком плохо поддаются приказам, логике и здравому смыслу.

Ресторан встречает нас приглушенным светом. Мы с Олегом шагаем рядом, я даже беру его под руку. Со стороны мы выглядим парой. Словно Рина не умерла два года назад, а просто перекрасила волосы из розового в голубой, и все осталось по-прежнему. Этот мираж пойдет Меркурию на пользу — и я, и Фомин прекрасно это понимаем.

Инвесторы — двое мужчин в безупречных костюмах и женщина с короткой стрижкой и цепким взглядом — уже ждут за столиком в отдельном кабинете. Олег представляет меня, я улыбаюсь, жму руки, старательно запоминаю имена. В следствии я руководствовалась другими правилами: давления, манипуляции и угроз. Сейчас куда важней правила переговоров: смотреть в глаза, улыбаться, обращаться по имени и активно слушать. Это не сложно.

— Когда родители открывали первый отель, они хотели создать место, где люди будут чувствовать себя не гостями, а частью чего-то большего, — начинаю я, радуясь тому, что голос звучит ровней, чем я ожидала. — Не просто снять номер или позавтракать — а остановиться. Выдохнуть. Понять, что здесь о тебе позаботятся, даже если ты сам забыл, как это — заботиться о себе.

Я рассказываю о Меркурии так, словно делала это всю жизнь. О традициях, качестве, о том, что делает сеть особенной. Сама удивляюсь, но вся эта информация, оказывается, хранилась в голове, вложенная туда Риной, и просто ждала своего часа. Поэтому теперь я просто говорю её словами, передаю её увлечённость, её любовь — и у меня получается.

— Они и сами не ожидали успеха, но, когда вкладываешь в дело душу иначе быть не может, — продолжаю я, поймав во взгляде Фомина восхищенное удивление. — А когда мамы не стало, отец полностью ушел в бизнес, занялся Меркурием с удвоенным рвением. Новые отели, новые города, новые возможности. Но суть осталась прежней. Мы не просто предоставляем услуги — мы создаем пространство, в котором хочется оставаться. Где утро начинается с запаха свежей выпечки из нашей пекарни. Где вечером можно спуститься в ресторан и чувствовать себя не в безликом отеле сети, а в уютном доме, где тебя помнят и знают, какой кофе ты любишь.

Если не упоминать, что в результате папиного рвения две его дочери долгое время были предоставлены самим себе, история Меркурия выглядит почти романтично. Инвесторы слушают, задают вопросы, выглядят заинтересованными.

— Реконструкция первого Меркурия — не просто ремонт, а возвращение к истокам, — подхватывает Олег. — Обновленная планировка с сохранением привычной атмосферы. Но сада и террас раньше не было. Алине уже удалось заполучить для проекта студию дизайна Миланы Нестеровой, к ней очередь расписана на год вперед.

Арине. Арине удалось. Но я сдержанно улыбаюсь и не поправляю. Мы с Фоминым впервые работаем как команда. Так они работали вместе с моей сестрой и, я думаю, Фомин знает, что говорит. Не перебивать партнера — еще одно правило переговоров.

Вскоре мужчины увлекаются разговором о перспективах рынка, и я на несколько минут выпадаю из дискуссии. Вежливо улыбаюсь, киваю, делаю вид, что слушаю. А сама зачем-то снова машинально открываю телефон. Когда-то я смеялась над теми, кто тратит время впустую, бессмысленно листая чужие фото и сообщения, и вот пожалуйста: сама стала одной из них и тоже прокручиваю ленту новостей, не глядя, просто чтобы занять руки. Женщина-инвестор, кажется, занята тем же. Принимать решение о сотрудничестве будут ее спутники, а ей приходится создавать видимость деловой занятости.

Смахиваю вверх очередной снимок, но он успевает отпечататься в сознании и дрожащими пальцами я отматываю ленту назад — за секунду до понимания, что делать этого не стоило. Мне ведь хватило мгновения, чтобы всё понять. Но как бабочки летят на огонь, я зачем-то смотрю на фото, которое причиняет мне резкую, физически ощутимую и почти нестерпимую боль.

Семенов на снимке не целиком. Так сейчас модно — кадрировать, обрезать, создавать интригу. Но я мгновенно узнаю темно-синий свитер — помню, какой он колючий наощупь, и жесткую линию подбородка, которую я целовала десятки, если не сотни, раз. Знакомый до мурашек разворот плеч. Диван в гостиной, на которой мы с Костей когда-то засыпали вместе.

Только теперь рядом с ним не я. Светочка — фото из её профиля — удобно устроила голову на плече Семенова. На ее губах довольная и расслабленная улыбка, а в подписи к снимку какая-то чушь про домашний вечер, уют и близость. Смотрю на фото, не в силах оторвать взгляд, и мир вокруг перестает существовать.

Жаль, что я не вижу глаз Семенова на снимке. А может, это, наоборот к лучшему? Зачем мне лишнее доказательство, что он забыл обо мне? Зачем лишняя боль? Как-будто той, что есть мало. Я ведь ждала целый год. Надеялась. Думала, что Костя тоже страдает. Что тоже не может выкинуть из головы наше счастливое, но короткое, совместное прошлое. А у него, оказывается, все хорошо. Он легко заменил меня Светочкой. Той самой Светочкой, которая говорила, что как только я уеду, Костя будет с ней. Она оказалась права. А я ошибалась, поверив в его «сейчас и всегда».

— Алина?

Олег замечает, что со мной что-то не так, но вряд ли понимает, что именно. Я улыбаюсь, киваю, говорю что-то, но слова выходят механическими, потому что внутри внезапно образовалась пустота. Черная дыра — гулкая, бесконечная — в неё летит хрупкое равновесие, которое я старательно создавала весь этот год. Единственная мысль, которая не дает окончательно сойти с ума: «нельзя запороть переговоры». Я выдерживаю еще несколько минут. Потом извиняюсь и выхожу. Спрашиваю на баре:

— Что есть покрепче?

— Виски? Бренди? — пытается угадать моё состояние бармен, и разглядев бездну отчаяния в моем взгляде с пониманием предлагает: — Чешский семидесятиградусный абсент?

Зеленая фея, провожавшая в безумие художников и поэтов парижской богемы — то что нужно. Хочется выключить мысли, стереть их из головы, вместе с памятью и непрошенными чувствами к человеку, который их не заслуживал.

— Абсент подойдет, — сообщаю я бармену, а заметив, что он достает бокал, сама забираю со стойки бутылку с изумрудно-зеленой жидкостью. — Запишите на мой счет.

Туалетная комната, к счастью, пуста. Она встречает меня зеркалами и приглушенным светом. Не узнаю в отражении женщину в дорогом платье, с идеальной укладкой, пустыми глазами и бутылкой в руках. Делаю глоток прямо из горлышка и абсент растекается теплом по пищеводу. Не заполняет пустоту, а прожигает внутри новые черные дыры. Еще глоток. Еще.Полынная горечь, смешанная с анисом и фенхелем, должна подарить забвение.

— Хочу всё забыть, — шепчу я, снова уставившись на злополучное фото. Спину в открытом вырезе холодит откос подоконника. — Вытравить из памяти его голос, руки, обещания. То, как он смотрел на меня. Как обещал больше никогда меня не отталкивать и солгал.

Еще глоток. Заставить себя злиться на Семенова не получается, поэтому я злюсь на себя — за глупость и наивность. Они были мне несвойственны, но стали неожиданным наследством от Ри.

Оскар Уайльд писал, что абсент меняет реальность. После первого бокала видишь желаемое, после второго — искаженное, а после третьего — истинное — его он считал самым страшным. Это опасное, но поэтичное откровение, обнажает суть вещей, открывая ужасающую правду. И моя правда в том, что Семенов мне не позвонит. Не вернется. Он променял меня на другую — более удобную, понятную и безопасную. Пришло время попрощаться с иллюзиями.

Олег возникает в дверном проеме, когда бутылка опустошена больше, чем наполовину, а зеленая фея вместо забвения принесла лишь туман в голове и пелену слёз в глазах. Фомин смотрит на меня, на абсент, и понятливо хмыкает. План «не запороть переговоры» с треском провален, но он не злится.

— Что случилось?

Ответить не получается. Губы не слушаются, и вместо слов из горла вырывается всхлип. Слезы обжигают щеки, и я не могу их остановить. И не хочу.

Олег подходит ближе, забирает бутылку из дрожащих пальцев, ставит на раковину, а сам возвращается ко мне и встает напротив, оставив между нами дистанцию меньше шага.

— Никогда не видел тебя такой, — тихо говорит он. — Ты же не умела плакать.

Я поднимаю глаза и лицо Олега расплывается, словно нарисовано акварелью. От его слов мне еще больнее. Фомин прав. Я не плакала даже на похоронах Ри, но Костя меня научил. Это воспоминание могло бы быть приятным, но теперь все воспоминания о Семенове только ранят.

Олег притягивает меня к себе, позволив уткнуться носом в его плечо. Слезы пропитывают ткань пахнущего мятой пиджака.

— Тише, — Фомин гладит меня по спине, и его голос звучит непривычно мягко. — Всё будет хорошо.

Я поднимаю голову, чтобы сказать, что хорошо не будет, но он не дает. Его губы находят мои. В этом поцелуе нет страсти или желания. Это попытка утешить. Или утешиться самому.

Не отталкиваю его. Потому что слишком устала. Потому что слишком больно. Потому что на секунду мне кажется, что если закрыть глаза, можно представить на его месте совсем другого мужчину. Олег, закрыв глаза, тоже, скорее всего представляет, что целует не меня.

Мы оба понимаем, но сейчас на это плевать.

Глава 4. Разбитое зеркало

ANXIETY —Tony Ann

Прядь голубых волос, наматываемая, словно пружинка, на указательный палец — привычное, родное движение, от которого внутри всё сжимается в тугой узел. Я чувствую дыхание Семенова у своего виска, слышу, как ровно бьется сердце. За окном шумит ветер, а по потолку пляшут разноцветные блики гирлянды.

— Я не отпущу тебя. — Голос Кости так близко. Если протянуть руку, можно его лица, но мышцы сковала тяжелая полудрема и пошевелиться не получается. — Никогда. Слышишь?

Хочу ответить, но не могу. Язык не слушается, тело не подчиняется, и я только чувствую, как его пальцы скользят по волосам, путают их, заставляя меня дышать чаще.

— Я буду рядом, — горячо шепчет он. — Сейчас и всегда.

Лицо Семенова расплывается, и я тянусь к нему — пытаюсь удержать. Пальцы проходят сквозь воздух, а я падаю в густую и вязкую в черноту. Просыпаюсь с резким всхлипом, словно действительно только что рухнула на скользкие шелковые простыни с огромной высоты. В спальне Семенова простыни другие — хлопковые, прохладные и хрустящие. Они умопомрачительно пахли осенью. Эти — пахнут мятой.

Комната залита серым светом. Шторы не задернуты, и утро врывается в комнату без спроса, безжалостно высвечивает каждую деталь. Чужую кровать. Чужой потолок. Чужую руку на моей талии.

Бли-и-и-ин. Черт бы побрал зеленую фею. Лучше бы я как Ван Гог себе ухо отрезала, чем в очередной раз переспала с Фоминым. Знала ведь, что алкоголь не решает проблемы, а только усугубляет, но чтобы настолько? Память заботливо укрыла туманом часть вчерашнего вечера, оставив лишь абсент, слезы и поцелуй в туалете ресторана. А потом — пустота. Но я не уверена, что хочу вспоминать то, что забыла.

Олег спит на животе и по безмятежному выражению лица, не похоже, чтобы его мучили угрызения совести. Осторожно, чтобы не разбудить, отодвигаю его руку и сажусь. Одежда разбросана на полу, тело ноет, в висках пульсирует, и от каждого движения тошнота подкатывает к горлу.

Ещё и Ри смотрит со снимка на тумбочке. Раньше я иначе воспринимала этот взгляд, а сейчас кажется, что он выражает снисходительную уверенность. Словно будь сестра рядом, сейчас скрестила бы руки на груди и с усмешкой сказала что-нибудь вроде «я же говорила». Но Ри ничего не говорила. Она просто исчезла и оставила меня одну разбираться с этим кошмаром. Не могла она знать, что мне придется жить ее жизнью, занять ее место в офисе Меркурия, в проектах, в отношениях. Что я стану ею настолько, что пересплю с ее женихом. Дважды.

Еле слышно чертыхнувшись, я поднимаюсь с кровати, натягиваю на ходу мятую рубашку Олега. Иду в ванную, закрываю дверь и только тогда позволяю себе посмотреть в зеркало.

Даже после двух падений в могилу я не выглядела настолько паршиво. Размазанная тушь, опухшие глаза, растрепанные волосы. Сон оставил странные ощущения. Мне все еще кажется, что пальцы Семенова путаются в волосах, наматывают их, тянут вниз. Всё казалось слишком реальным. Я видела Костю, слышала, чувствовала его. Эти прикосновения до сих пор отзываются фантомной дрожью, но со вчерашнего вечера я точно знаю, что Семенову на меня плевать.

Схватив тяжелые ножницы с полки над раковиной, я смотрю на свое отражение. На распухшие губы и покрасневшие от слез глаза. На спутанные пряди, которые еще помнят Костины прикосновения. И безжалостно режу волосы вместе с воспоминаниями.

Они падают на кафель бледно-голубыми завитками. Я отрезаю снова и снова, пока пряди не становятся короткими и неровными. Но мне все еще кажется, что я чувствую его пальцы. Память это? Или безумие?

Ножницы летят в зеркало раньше, чем я успеваю подумать над ответом. Звон стекла, треск, и в отражении теперь не я — в десятках осколков десятки чужих лиц, которые смотрят на меня со злостью. Ярость всегда предпочтительней печали. Сама себя ненавижу за слабость и глупость. Вцепившись в остатки волос, мотаю из стороны в сторону непривычно легкой головой:

— Ненавижу Светочку! Фомина ненавижу! Ненавижу Ринку за то, что оставила в наследство ворох проблем, загадок и непонятных чувств!

А Семенова ненавидеть не получается. Забыть и отпустить не получается тоже, как ни старайся.

Разбуженный шумом Олег возникает на пороге ванной в одних брюках. Он смотрит на разбитое зеркало, на мои остриженные волосы и дрожащие руки:

— Алина, — осторожно говорит он, делая шаг вперед.

— Не подходи.

Голос чужой, хриплый. Смотрю на Фомина и чувствую, как внутри поднимается волна ярости. Не столько на него, сколько на ситуацию в целом, но Олег рядом, и мне нужно выплеснуть эмоции хоть на кого-то.

— Мы же уже всё обсудили! Я же сказала, что между нами ничего нет и быть не может!

Фомин примирительно поднимает руки:

— Аля, ты была пьяна. Я просто не смог оставить тебя одну

— И решил воспользоваться моментом? Я — не Рина, Олег! И никогда ею не стану, сколько бы раз ты не называл меня ею!

То, что ночью он произносил именно её имя, я, в отличие от всего остального, запомнила хорошо. А ещё то, что Фомин раз за разом просил у Рины-меня прощения. За то, что в тот день отпустил ее одну и не оказался рядом, когда был нужен? За все «люблю», которые не успел сказать? За то, что не справляется с Меркурием без неё?

— Ночью нас обоих устраивала эта иллюзия. — Олег опускает взгляд на осколки на полу и на него оттуда глядят десятки виноватых отражений. — И ты была не против быть для меня не собой.

— Так нельзя, — выдыхаю я. Разговор возвращает в то, что происходило ночью и мне это не нравится. Я сожалею и в здравом уме никогда бы на это не согласилась. Но, кажется, я давно уже не в здравом уме. Раздраженно качая головой, признаю: — Нам обоим пора к психиатру.

— Я уже был. — На лице Фомина горькая усмешка. — Это не помогает. А когда ты рядом, становится немного легче. Только вместе мы сможем справиться с этим. Ты тоже это признаешь в конце концов.

— Нет никаких «мы»! — Хочется топнуть ногой, но боюсь порезать ноги об осколки. — И никогда не будет!

Олег делает шаг — не боится порезаться, или он просто куда безумнее меня. Приподняв мое лицо за подбородок, Фомин заставляет посмотреть на него. И если раньше я была сильной, а он — потерянным, сейчас что-то изменилось. Теперь мой взгляд затравленный, а взгляд Олега — решительный и серьезный.

— Тебе просто нужно время, и я тебе его даю — столько, сколько потребуется. Я улетаю в командировку, а потом мы всё обсудим. Потому что теперь мы на равных. — Его глаза поблескивают в свете софитов. В них такое знакомое отчаяние, что хочется зажмуриться, но я смотрю. А Фомин тихо добавляет: — И я не против, что ты тоже зовешь меня чужим именем.

Он не уточняет, но это лишнее. Существует только одно имя, которым я могла звать его ночью. Мы и правда на равных. Закрывая глаза, одинаково представляем, что целуем совсем других людей.

Я всё же зажмуриваюсь от этого осознания и слезы текут по щекам прямо из-под закрытых век. На этот раз Олег не спешит меня успокаивать — выходит, оставляя меня одну в ванной с разбитым зеркалом и неровными прядями, которые теперь едва достают до подбородка.

Всё это так глупо и неправильно. Я ведь жила ради Кости весь этот год: надеждой, что он позвонит, что передумает, что мы всё вернем. Жила памятью и глупыми мечтами, которые отравляли каждый мой день. Хватит. Поднимаю ножницы и собираю с пола осколки зеркала, разбившегося одновременно с розовыми очками. Я больше не смогу жить надеждой быть с Семеновым. Но жить ему назло — тоже хороший стимул.

В офисе я появляюсь к полудню, заехав перед этим в первую попавшую парикмахерскую. Виктория бросает взгляд на мои волосы, но не комментирует — ставит на стол чашку кофе и исчезает. Я делаю глоток. Горечь перебивает мед. Но теперь она кажется правильной.

Олег в командировке, а отец на пару дней уехал в какой-то санаторий на реабилитацию — некому меня отвлекать. Отчеты по-прежнему ждут на столе, и я с удвоенным рвением погружаюсь в цифры. Голова раскалывается, усиливается звон в ушах, но я упрямо перечитываю каждую строку.

День уходит на то, чтобы сопоставить контракты и проверить подрядчиков. Я, как когда-то в следствии, рисую схемы, вызываю к себе начальника отдела закупок, потом бухгалтера, потом финансистов. Разговариваю с каждым, задаю вопросы, смотрю в глаза, ловлю нестыковки. Люди нервничают и путаются в показаниях, перекладывая ответственность друг на друга. Большинство искренне не понимает, что происходит, а я впервые снова чувствую себя в своей стихии.

К вечеру на столе выстроилась цепочка. Подрядчик ДальИмпорт получил за два года контрактов на суммы, в три раза превышающие среднерыночные. Цены заморожены на уровне позапрошлого года, хотя реальные расценки выросли на сорок процентов. В чьем кармане осела разница?

Наведя о компании справки, я понимаю, что ДальИмпорт вообще ничего Меркурию не поставлял. Это так называемая фирма-однодневка и я почти уверена, что указанный в договоре директор — подставное лицо.

Бухгалтеры просто делали свою работу, выполняли указания, отправляя деньги на счета, указанные в договорах. Но есть некто, чьей непосредственной обязанностью было заметить эти несоответствия задолго до меня. Тот, кому по должности положено проверять каждого контрагента — начальник службы безопасности.

Пока отдел кадров на месте, прошу его личное дело. Сергей Корсаков появился в Меркурии два года назад — за несколько месяцев до гибели Ри. Как и я, бывший правоохранитель, ушел на пенсию по выслуге с поста начальника одного из отделов линейной полиции. Теоретически у него за плечами опыт и нужные связи. Практически — его раздолбайство стало причиной контрактов с ДальИмпортом, принесших Меркурию убытки.

Нажимаю кнопку селектора:

— Виктория, пригласите ко мне Сергея Павловича.

Голос ровный, хотя внутри всё кипит. Но теперь злость наконец находит выход. А может, это и не злость вовсе, а то, что осталось от интуиции следователя, кричащей, что потянув за ниточку в виде Корсакова можно распутать целый клубок загадок. На сей раз на кону не квартальная премия и не социальная справедливость, как раньше. Теперь это вопрос моих личных интересов и интересов моей семьи. Того, что от нее осталось.

Корсаков появляется минут через десять. Мужчина под пятьдесят, с сединой на висках, одетый дорого, но с претензией на скромность — пиджак без логотипов, часы спрятаны под манжет. Он не улыбается и не пытается казаться любезным. Просто садится в кресло напротив, закидывает ногу на ногу и ждет.

Мне он не нравится. Внутри нарастает напряжение, но я заставляю себя говорить спокойно, размеренно, как на допросах:

— Сергей Павлович, вы в Меркурии больше двух лет работаете. Вы пришли по рекомендации или заняли освободившуюся вакансию?

Он смотрит тяжелым взглядом исподлобья и отвечает уклончиво:

— Олег Евгеньевич, и ваш отец, лично одобрили мою кандидатуру и посчитали надежным сотрудником. Или у вас есть сомнения в моей компетенции?

— Есть, — я открываю папку с документами и кладу перед ним распечатку договора с ДальИмпортом. — Ваша служба пропустила контракт с фирмой-однодневкой, которая не поставила Меркурию ничего, кроме убытков.

Корсаков берет бумаги, бегло просматривает и возвращает на место. Он даже в лице не меняется:

— Всё было чисто. Иначе я бы не подписал.

— Серьезно? — Я листаю дальше, достаю выписки из налоговой, учредительные документы. — У компании номинальный директор, нулевая отчетность и печать, которую можно заказать в интернете за тысячу рублей. Сомневаюсь, что это называется «чисто».

Корсаков молчит, но в его взгляде нет ни тени вины. Только холодное, уверенное спокойствие человека, который знает, что ему ничего не будет. Я за время работы в следствии много таких видела. Деклешев был таким до того, как с ним поговорил Семенов. Но Костя больше мне не поможет, придется справляться самой.

— Алина Владимировна, — наконец произносит безопасник, и от самоуверенности в его голосе у меня сводит скулы. — Я в этом бизнесе не первый год и знаю, что говорю. Этот контракт — не моя инициатива. Я просто выполнял свою работу. А вы, вместо того чтобы искать проблемы там, где их нет, занялись бы лучше тем, в чем разбираетесь.

— Например? — уточняю я тихо, но эта сговорчивость очень обманчива, я вот-вот взорвусь, а Корсаков слишком беспечен, чтобы это понять.

— Например, научились бы слушать тех, кто старше и знает больше вас. Ваш отец и Олег доверяют мне. И я не привык отчитываться перед теми, кого пристроили в руководящее кресло, чтобы не мешались под ногами.

Корсаков усмехается, он не просто считает себя неприкасаемым, а уверен, что папа и Олег будут за него. Что я не уполномочена принимать важных решений. И эта уверенность бесит даже больше, чем его халатность.