Выбор сделает Мальвина

Вчера я с трудом отвоевала у Семенова право заехать за ним перед работой. И поскольку попытки сделать завтраком что-угодно кроме кофе вызывают тошноту, одеваюсь и еду в Меркурий чуть раньше, чем планировала.

Владивосток только просыпается, но делает это неохотно — словно перевернулся на другой бок и снова натянул одеяло из серых облаков. Тепло не торопится прийти в город: зелени еще нет, только набухшие почки на голых ветвях да редкие лужицы с отражением бледного неба.

Весна во Владивостоке — обещание: тепла, зелени, жизни. Такое же зыбкое, как утренний туман над морем. Как обещание отпустить, которое я вчера нехотя дала Семенову.

В холле Меркурия тихо, только охранник на ресепшене косится с любопытством, пока я прохожу к стойке администратора:

— Доброе утро, — говорю я девушке, которая уже собирается сдавать пост. — Подскажите, в каком номере остановился Константин Семенов?

Лицо собеседницы остается невозмутимым:

— Извините, я не имею права разглашать информацию о клиентах. Репутация сети — превыше всего.

— Я — Алина Малинина и репутация сети мне важна не меньше вашего. Ценю ваш профессионализм, — устало качаю головой, потому что сил спорить и ругаться не осталось. — но Константин — тоже сотрудник Меркурия и информация о номере нужна для того, чтобы оформить все расходы за счет сети.

Администратор смотрит со скепсисом. Очевидно, дочь главы Меркурия в ее представлении должна выглядеть иначе. Как минимум: не так, будто только что восстала из преисподней, как максимум — быть похожей на улыбающуюся и жизнерадостную Ри.

Не решившись спорить, она сверяется с компьютером и называет номер. Самый простой, на третьем этаже, без панорамного вида и лишних удобств. Костя тоже всегда таким был — простым, без вычурности, хотя всегда заслуживал большего.

— Он заказал завтрак? — спрашиваю я, делая вид, что вопрос чисто деловой.

— Да, — девушка кивает. — Но выбирать не стал. Сказал, ему всё равно.

Я сглатываю комок в горле. Раньше Семенову никогда не было все равно, он умел получать от еды удовольствие, пробовать новое и спорить о вкусах. Сейчас ему всё равно жив он или нет.

Киваю и жду в холле, хотя очень хочется подняться на третий этаж. Подойти к двери, постучать, увидеть Костю заспанным, растрепанным. Но Семенов выстроил границы — высокие-высокие, обмотанные колючей проволокой и переступать их нельзя. С ним сейчас нужно быть очень осторожной. Как с раненым зверем: не делать резких движений, не смотреть прямо в глаза, не показывать жалости.

Костя спускается ровно в назначенное время. Хмурый, напряженный, раздражительный. В здоровой руке термостакан, пахнущий кофе. Незаметно делаю глубокий вдох, пытаясь уловить запах алкоголя, но его нет. Семенов сдержал обещание. Еще бы и мне с такой же легкостью, когда придет время сдержать свое.

— Доброе утро, — говорю я, поднимаясь с дивана.

— Здравствуй. — В Костином голосе нет ни тепла, ни холода. Просто констатация факта.

Он не смотрит на меня и кофе, кажется взял с собой только для того, чтобы наше молчание не казалось таким неестественным. Но оно кажется, потому что я не забыла время, когда, перебивая друг друга мы могли разговаривать до утра, а тем для обсуждения находилось столько, что в сутках не хватало часов.

На парковке я сажусь за руль Гелендвагена а, Семенов устраивается на пассажирском. Раньше он всегда водил сам. Любил скорость, чувствовал контроль над дорогой. Год назад он легко управлял Камри на заснеженной трассе, спасая нас обоих от погони. Сейчас отворачивается к окну.

— Почему ты теперь не водишь? — спрашиваю я осторожно, когда мы выезжаем с парковки.

— Не хочу, — коротко бросает он.

Левая рука для управления не нужна, а значит причина не в травме. Костя вообще от многого отказался. Поставил крест на всем, что раньше любил. Наказал себя за то, в чем объективно не виноват.

Едем молча. Утро стелется над бухтой молочной дымкой — туман ползет с моря, окутывает сопки, делая очертания домов мягкими и размытыми, как в акварельных рисунках. Воздух влажный, но уже не колючий-зимний, а мягкий-весенний. Солнце совсем невысоко, но стекла машин, припаркованных вдоль дороги, отливают теплым золотом.

Оно бликует на стекле и мраморе Талассы, делая здание похожим на мираж, стоит протянуть руку — и исчезнет. Как и надежда на то, что Костя задержится дольше, чем будет вынужден. Семенов идет позади, но я чувствую, как он напряжен. Он скользит взглядом по панорамным окнам и белым стенам, по статуе богини на фасаде, но впечатленным не выглядит. Его сейчас ничто не способно впечатлить. Мне знакомо это ощущение.

Оказавшись в моём-Ринкином кабинете, Костя тоже не проявляет любопытства. Вид у него, скучающий. Для того, чтобы понять, насколько безразлично ему происходящее слова не нужны.

— Здесь когда-то работала Ри, — объясняю я, устав от тишины, но Семенов ограничивается бесцветным комментарием:

— Заметно.

Даже Косте заметно, что я здесь лишняя. Виски снова сдавливает, а сердце бьется неровно, отдаваясь болью в горле. Подступает легкая тошнота, от которой хочется свернуться в клубок на диване, но приходится напомнить себе, что нужно быть сильной.

Костя отказывается от кофе, предпочитая пить тот, что взял с собой, а для меня Виктория приносит большую кружку, наполненную почти до краев. Горечь жжет гортань, но помогает проснуться.

Пока Семенов без интереса рассматривает стеллажи с папками, заваленный документами стол, кресло, в котором я провожу теперь бесконечные часы, мне хочется спросить, что он думает. Обо всем этом. Обо мне. О том, как мы сумеем найти того, кто виноват в смерти Ри.

— Пойдем, — отстраненно произношу я вместо этого и, отпив еще кофе, медленно поднимаюсь.

Измотанное бессонницей тело, реагирует на команды мозга с опозданием. Словно сигнал идет по оборванным проводам: дергается, замирает, потом снова набирает скорость. Костя идет следом, не спрашивая, куда и зачем. Я чувствую его присутствие за спиной — тяжелое, настороженное. Семенов не касается меня, но я знаю — он рядом. Шаг в шаг. Будто боится, что если отстанет, я растворюсь в стерильном блеске Талассы. Или он сам растворится.