Злая Зима. Первые Заморозки

Потушив окурок о край пепельницы, Княгиня одаривает мужа раздражённым взглядом. Его видеть она, конечно, всегда рада – в отличие от саркастично улыбающегося Аспида, которого Владимир на кой‑то чёрт притащил с собой.

«Прекрасно, — думает Гана, — теперь и опричнине станет известно о моём пристрастии к табачным изделиям».

— Продует, — Гана не оправдывается, скорее обозначает своё отношение к сквозняку, извечно задувающему в их тереме по причине открытых окон.

— Какое «продует»? На дворе изок месяц1[8].

Владимир падает в кресло напротив неё и устремляет взор в потолок. Выглядит не то чтобы уставшим – скорее взвинченным. Государственные дела оказались, на поверку, не столь приятными, как ему казалось. Да и наследие, оставленное отцом, продолжало давить на плечи тяжкой ношей.

Аспид, не спрашивая разрешения, тенью скользит по горнице, чтобы присесть на мягкий диван. Кажется, ему вполне уютно – в отличие от Ганы, которую неожиданное присутствие опричника на собственной половине Великокняжеского Терема порядком напрягает. И пусть её положение обязывает к проявлению гостеприимства, предлагать чай она точно не собирается.

«Незваный гость, знаете ли, хуже басурманина», — мысленно заключает она.

— Володь, что‑то случилось?

Тот тяжко вздыхает и запускает руку в волосы – забавная привычка, подкупившая её ещё во время их знакомства. Несмотря на то, что у них с Владимиром была серьёзная разница в возрасте – двенадцать годков, — он казался ей порой таким молодым и полным жизни. Ни возраст, ни положение не смогли стереть жизнерадостного выражения с его круглого, гладкого лица. В густых русых волосах – ни одного седого волоса, а морщинки в уголках глаз не рассмотреть, ежели сильно не приглядываться. Было ли то следствием правильного образа жизни или банальной беззаботности – поди разбери.

— В Восточном Княжестве князь помер. От диабета. Громобой своего брата на его место поставить хочет.

То, что Щукины везде норовили пропихнуть своих родственников, для Ганы давно уже не новость. Однако в данном случае она не видит в подобном шаге ничего дурного.

— Не худшая кандидатура. Да и в Восточных Землях сейчас чёрт знает что творится: то ли рост безработицы, то ли преступности, то ли и того, и другого. Пусть Громобой брата отправит – тот мигом порядок наведёт.

— Ганка, речь про двоюродного брата, — чуть ли не воет Владимир. — Он у него вообще скудоумный.

Аспид заходится тихим смехом, вновь обращая на себя внимание. Поняв, что разговор предстоит серьёзный, Княгиня нехотя спускает ноги со стола и стремится занять положение, соответствующее правилам приличия.

— Главное, что человек наш, — осторожно прощупывает почву Гана. — В случае чего вовремя доложит. На это ведь ему ума хватит?

— Боюсь, что нет, Княгиня-Матушка, — опричник решает присоединиться к их беседе. — Весемир Воеславович настолько боится прослыть дураком, что до последнего будет держать язык за зубами. И рот откроет, когда уже поздно что‑то предпринимать будет.

Она переводит взгляд на мужа. Тот молчит, не возражает – значит, согласен с Аспидом.

— Ну так на то у нас опричнина имеется. Пусть приглядывают за этим… Весемиром Воеславовичем.

— Гана Мстиславовна, вы вообще представляете ситуацию в дальних княжествах? Что с опричниной, что с простой дружиной, что с Сыскными Палатами? — спрашивает Аспид.

От такого вопроса, явно таящего в себе намёк на её неосведомлённость, зубы сводит. Как же ей хочется послать этого умника либо в сад, либо в огород! Но вместо этого Гана натягивает холодную, выработанную годами улыбку и лёгким кивком головы выражает заинтересованность:

— Посветите же меня.

Аспид только этого и ждал. Вмиг приосанивается, закинув одну длинную ногу на другую. «Какой же он долговязый, смотреть тошно», — думает Гана. Поправив воротник неизменно чёрной рубашки с едва заметной алой рунической вышивкой, опричник начинает вещать своим тихим, немного хриплым, будто от лёгкой простуды, голосом:

— Покойный Великий Князь Игорь Владимирович стремился к политике крайнего централизма, — будто учебник пересказывает он, — и стягивал все ресурсы в собственные руки. Кто‑то может назвать такой подход автократичным, но сути это не меняет. Самая большая доля от податей, самые лучшие кадры, самые могущественные жрецы и даже кудесники оказались именно в Столице. Как следствие, дальние княжества испытывают кадровый голод. В опричнину берут молодчиков, которых бы лично я даже на порог не пустил. Про Сыскную Палату вообще молчу: лучшие из лихоборцев просто закрывают глаза на мелкие и средние преступления, а худшие принимают в них активное участие.

— То есть, если мы поставим Весемира Щукина на должность Восточного Князя, пригляда за ним никакого не будет?

— То есть – да.

Гана глядит на Владимира, но тот кажется отстранённым, будто развернувшаяся дискуссия его толком и не касается. Он сполз по спинке кресла, будто растёкся в нём, и барабанит пальцами по подлокотникам. Голубые глаза столь внимательно смотрят в потолок, будто на нём вот‑вот проявятся веды, открывающие тайну государственного правления.

— Сигарету? — вновь обращается к Аспиду Гана. Не из альтруистического желания поделиться куревом – простая вежливость. Да и вряд ли опричник курит тонкие, столь любимые женщинами сигареты «Боярыня».

— Благодарствую, Княгиня-Матушка. У меня свои имеются, — отвечает тот.

Ловким движением руки Аспид извлекает из кармана брюк пачку заграничных крепких сигарет.

«Неужто кофейные? Редкие, заразы», — мелькает у Ганы мысль, и у неё аж слюнки текут.

Она достаёт из ящика вторую пепельницу и встаёт с кресла, чтобы вручить её опричнику. Не хватало ещё, чтобы он пепел на её любимый ковёр стряхивал. Персидский, на минуточку! Не казённый какой, а купленный на свои кровные.

Владимир при виде сего безобразия аж подбирается и с завистью глядит на них двоих. Сам он никогда слабости к табачным изделиям не испытывал, но упорно пытался познать таинство курильщиков. Всё же есть в этом некая ритуальность: достать сигарету, прикурить, сделать первую, самую сладкую затяжку и красноречиво молчать. Интересно, о чём молчат друг с другом курильщики?

— Вы бы, чем организм травить, лучше посоветовали бы чего дельного, — обиженно надувает щёки Володя. — В Восточном Княжестве достойных кандидатур нет. Один бандит, второй ворюга. Надо и правда своего кого‑то ставить, но как‑то это всё… как‑то…

— Как?! — не выдерживает невнятного мямленья Гана.

Боги праведные, Владимир теперь стоит во главе государства – пусть уже научится твёрдости хотя бы в словах. У Ганы за три с половиной года брака уже терпение заканчивается от этой хронической неуверенности и чрезмерной обходительности. Из него каждую мысль клешнями тянуть приходится, чтобы избежать хождения вокруг да около.

— Как‑то авторитарно, — спокойно отвечает Владимир. — Я не хочу следовать тому же пути, что мой батюшка в своё время. Я хочу дать людям свободу. Но как я это сделаю, ежели в стране так сильно вырос показатель уровня преступности?

— Никак, — равнодушно выпускает колечко дыма Аспид. — Либеральные методы работают только в либеральных структурах. Пока у нас централизм, автократия или же формирование преступных группировок в отдельно взятых округах, про мягкие методы можно забыть. Здесь нужна сильная рука. Только не Щукинская.

О, как! Кажется, опричник не питает особо тёплых чувств к этому славному боярскому роду. А Гане казалось, что он с Громобоем чуть ли не дружбу водит. Ещё один повод не доверять этому змею. Двуличный гад: в глаза улыбается, а за спиной так и норовит укусить.

Владимир упирается локтями в колени и опускает лицо в ладони. Выглядит вымотанным, как видавший виды клубок шерсти, — а ведь всего пару месяцев, как принял бразды правления. Неужто шапка Мономаха и правда настолько тяжела?

— Вот не хочу я так, — и вновь он упрямится, будто дитя малое, — назначать кого‑то, ставить нужного человека, при этом лавируя меж близкими, дабы никого не обидеть. Быстрее бы уже Вадим взрослел. Из него выйдет Великий Князь куда лучше, чем из меня.

По спине ползут мурашки. «Он это сейчас серьёзно?!» — думает Гана. Она спешно кладёт сигарету на край пепельницы, чтобы не выдать дрожь в пальцах. Она хочет верить, что это секундная слабость и её муж не сложит с себя добровольно бразды правления. Вот что значит родиться с золотой ложкой во рту: с малых лет получать всё, что пожелаешь, на блюдечке с голубой каёмочкой. Гане этого не понять. Ей приходилось землю грызть за место под солнцем.

Сперва – поступать в самую престижную академию страны, на факультет политологии, куда конкурс был исключительно для знати. Потом стать одной из лучших на потоке, дабы получать приглашения на важные мероприятия и завоёвывать авторитет не только красавицы, но и умницы, достойной в будущем занять государственную должность, а то и место в боярской думе. И не забывать при этом ходить на светские гульбища, где можно было познакомиться с кем‑то стоящим. Именно на одном из таких мероприятий она и встретила Владимира.

Завоевать внимание княжича особого труда не составило – благо природа красотой не обделила. Но ведь сложность заключается не в том, чтобы просто сделаться объектом чужого интереса. Куда важнее его удержать. Учитывая, что Володя был сыном Великого Князя, девок за ним таскалось море. И каждая хороша – аж зубы от зависти сводит. Приходилось плести кружево интриг, постоянно ускользать в последний миг из страстных объятий, быть одновременно соблазнительной и неприступной. А ещё – понравиться его родителям.

Гана была из Старицких – рода знатного и богатого, но со слегка подмоченной репутацией. Так что у Огневич‑Миролюбовых она вызвала смешанные чувства. Услада Олеговна глядела на неё надменно и неприязненно, считая, что Володеньке следовало бы найти себе более кроткую партию. Зато Великому Князю умная и бойкая невестка пришлась по душе. Он, конечно, не мог отказать себе в удовольствии лишний раз ущипнуть её самолюбие, но в целом относился добросердечно и даже уважительно. Так что в этой партии у Ганы вышла ничья.

Можно ли назвать её отношения с мужем браком по расчёту? Безусловно. Но кто из людей их положения бросается в омут с головой?! Будь она девочкой из обыкновенной семьи, дольше чем на пару месяцев точно бы не задержалась. Так что посыпать голову пеплом и каяться в собственных амбициях Гана точно не намерена. Тем более что из них с Володей и правда вышла хорошая пара.

— Будет тебе, княже, — видя, что молчание в комнате затянулось, опричник решает вернуть их всех в русло прежней беседы, — Вадим, конечно, парень хоть куда, но ты уж слишком рано пытаешься груз на его плечи переложить.

— Твоя правда, — с лёгкой улыбкой вторит опричнику Великий Князь. — Есть кандидатуры на должность Восточного Князя кроме Щукина?

— Ежели надо, найдём. Вопрос в том, а надо ли.

Гана смеряет Аспида оценивающим взглядом. «Его бы Ужом прозвать следовало, — думает она, — вон как извивается». Надо – не надо, ты только слово молви, княже, а я всё сделаю. Сам же пел, гад, что за Щукиным пригляда никакого не будет. А теперь будто бы его сторону занял.

— Может, кого‑то из проверенных дружинников или опричников? — она старается говорить спокойно, так, чтобы муж потом думал, что светлая мысль ему сама в голову пришла.

— Дружинника нельзя, Громобой обидится.

Великий Князь боится чьих‑то обид? Да его отец поступил бы как душа пожелает и слушать бы никого не стал. Ладно, Гана здесь не для того, чтобы спорить. Её дело – наставить супруга на верный путь. Как говорится, вода камень точит.

— Верно, верно. Как‑то я не подумала. А может, есть кто на примете, кого умаслить прямо надо? Поставим его, а Громобою скажем, что так было нужно для блага государства. Тут он нас послушает.

Аспид аж смешком давится в ответ на это предложение. Но, перехватив холодный взгляд Ганы, умолкает и поднимает руки вверх, будто сдаётся:

— Право, Княгиня-Матушка, не над тобой смеялся. Просто представил, кого ж это столь жирным куском умасливать будем. Кого‑то явно очень голодного. Кстати, у тебя сейчас сигарета истлеет совсем.

Выругавшись под нос – за что получает недовольный взгляд от супруга, – Гана спешно хватает «Боярыню» и делает последнюю затяжку, после чего с чистой совестью тушит сигарету.

«Вот ведь жук навозный, — думает она, — и поди разбери, что он на самом деле думает по поводу всего этого».

Аспид вообще человек уникальный: всегда на виду, всегда на подхвате и вроде открыт к любому разговору. Но что в его голове творится, никто не знает. Скользкий гад. Гана не удивится, если он на самом деле на стороне Щукина и разыгрывает весь этот спектакль лишь с целью выслужиться в глазах Великого Князя.

Володя, будто почувствовав мысли жены, поворачивается в сторону вольготно устроившегося на диване опричника. Слегка нахмурив густые брови, Великий Князь решает пойти на самую мудрёную военную хитрость, какую только можно выдумать: спросить прямо, словами через рот.

— А ты, друг мой, что предложить можешь?

На какой‑то миг Гане думается, что вот и наступили змее на хвост. Сейчас Аспид начнёт мяться на одном месте, пускаться в пространные рассуждения, а потом просто возьмёт и сведёт всё к кандидатуре Щукина. Однако её надеждам не суждено сбыться.

— Считаю, пусть народ Восточного Княжества сам выберет своего правителя. Вот прямо из числа местных воров да лиходеев. А дальше – одно из двух. Либо у выбранного ими Князя проснётся осторожность, и он запляшет под нашу дудку. Либо он начнёт творить такое, что его подданые сами к тебе, Владимир Игоревич, на поклон пойдут. И тогда уже спокойно себе поставим кого‑то достойного. Благо, времени будет больше, чтобы этого кого‑то выбрать.

«Он гад не только скользкий, но и умный, — размышляет Гана. — Мне определённо нравится такой ход мысли. И не нравится, что я не сама до этого додумалась».

А ещё её пугает, что этот человек может однажды оказаться её врагом.

— Хитро, — согласился Владимир, — но как-то не по совести. Получается, мы людьми рискуем. Сперва заставим выбрать дурного правителя, а потом своего человека на его место назначим. Нет, я так поступать не желаю.

Самое противное, что вот это Володино «не желаю, не хочу» на деле оказывается крепче любого аргумента. Всё же он остаётся сыном своего отца и унаследовал упрямство Огневич‑Миролюбовых с лихвой – в отличие от решительности, жёсткости и хитрости. В результате Владимир не в силах следовать хладнокровной политике, подразумевающей определённые жертвы, но и собственных решений принять не может. Потому что одно дело – «хочу–не хочу», и совсем другое – нести за это «хочу» ответственность.

В двери горницы кто‑то стучит, вынуждая их троих вновь прервать свою беседу. Оказывается, пришла одна из нянек оповестить, что княжич Владимир Владимирович проснулся и расплакался, требуя материнской ласки и внимания.

Разумеется. Ведь это задача матерей – бросать все дела, в том числе государственные, и идти успокаивать ребёнка. То, что прямо сейчас здесь сидит и отец Владимира Младшего, никого не смущает. Может, с задачей успокоить сына Великий Князь справится куда лучше, чем с принятием важного политического решения. С последним Гана готова ему подсобить: политик из неё куда лучший, чем мать.

Признать свою слабость было нелегко, однако она справилась – и сразу же как‑то сделалось легче. Глупо отрицать, что отсутствие желания постоянно сюсюкаться с ребёнком и не выпускать его из рук ради куда более увлекательных и полезных дел – вполне обычное для женщины дело. Гана прекрасно видит, сколько времени та же Ольга уделяет своему выводку. Да почти все её знакомые, успевшие обзавестись потомством, любую беседу пытаются свести именно к детям! А Гане откровенно плевать, как другие справляются с коликами и режущимися зубками. Ей главное – решить эту проблему, а не создавать вокруг неё целый культ, посвящённый тяготам материнства.

И всё же, какой бы ни была она плохой матерью, она старается. Старается нанимать хороших нянек для сына, старается читать ему сказки перед сном, старается отучить тянуть в рот всё подряд, старается целовать его в лобик, чтобы успокоить. Вот и сейчас, вместо того чтобы решать судьбу Великого Княжества, она сажает Володю на колени и пытается с ним разговаривать. Он, конечно, пока не может вести конструктивную беседу, но на её речь реагирует вполне осознанно и даже называет её «мамой».

У нянюшки это вызывает умиление. У Ганы – спокойное принятие того факта, что её сын не дебил. Начать говорить в год и один месяц – это нормально. И да, слово «мама» обычно первое, которое произносят дети. Было бы странно, если бы первым словом Володи было «капитализм».

Гана старается говорить с сыном нормально, а не с помощью сюсюканья и коверканья слов. Преимущество быть «плохой матерью» заключается в том числе и в столь полезном навыке.

Когда Володенька получает свою порцию внимания, Гана с чистой совестью передаёт вновь задремавшего ребёнка няне и возвращается в свою горницу – которую впору бы уже делать вторым кабинетом.

Аспида след простыл, зато Владимир Старший до сих пор здесь: развалился в кресле, закинув длинные ноги на один подлокотник и оперевшись спиной на другой. Ну вылитый мальчишка! Толку что Великий Князь, разменявший уже тридцать седьмой годок. Глядя на него, сроду вот так просто возраст не определишь. Как и чин.

— Закончили? — Гана ласково улыбается супругу, становясь подле него.

Тот устало кивает, продолжая теребить руками оберег, висящий на шее. Стрибожий, подмечает Гана.

— И как? На чём условились?

Чутьё подсказывает, что ни на чём хорошем. Пока её не было, опричник явно сумел обвести Владимира вокруг пальца и надоумить на то решение, в котором сам превыше всего был заинтересован.

— Решили Щукина назначить.

Ну вот, что и требовалось доказать! Худшее из возможных решений.

— Что, вообще других кандидатур не нашлось?

— Аспид всё на своём стоял. Мол, давай пусть сами кого хотят выберут, а мы потом вмешаемся. Я уж и про одного, и про другого думал, но как‑то всё не то. Решил: надо Весемира ставить. Он, конечно, не семи пядей во лбу, но, может, хоть научится чему. Да и людей к нему приставим, чтоб пригляд был.

Пока он говорит, Гана гладит его буйну головушку. Владимир всегда был тактильным, будто дворовый кот, подобранный и пригретый после долгих лет скитаний. Это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что она могла успокоить или отвлечь его простой лаской. Плохо, потому что Владимир порой требовал слишком много внимания – и прикосновений.

— Ты доверяешь ему?

Князь лениво открывает глаза, глядя на неё сонно и рассеянно. Теперь понятно, в кого Володенька‑младший так легко засыпает. Даже завидно: сама Гана частенько мучилась бессонницей.

— Кому? Весемиру Щукину?

— Аспиду.

Владимир тут же подбирается, садясь нормально. Смотрит серьёзно – значит, её слова угодили прямиком в яблочко. Ранее Гана старалась обходить тему чрезмерно близкого общения мужа с этим человеком, но её неприязнь к последнему чувствовалась в каждом мельком брошенном взгляде. Всё в опричнике вызывало в ней какую‑то звериную настороженность: того гляди, нож в спину воткнёт.

— Ган, скажу прямо: он мне нравится.

— Мне начинать ревновать? — Княгиня лукаво щурит серые глаза.

— Тьфу ты, не в этом смысле! — Володя чуть на месте не подпрыгивает, прослышав намёк на явление пусть и довольно распространённое, но не принятое к обсуждению. — Мужик он просто толковый. Всегда по делу говорит, честно, не кривя душой.

— Володь, он опричник. Кривить душой – это его работа.

Тот в ответ лишь глаза закатывает да вытягивает длинные ноги. Сидеть на одном месте неподвижно ему одновременно и легко, и тяжко. У Великого Князя, с одной стороны, как будто шило в мягком месте, мешающее зафиксироваться в одном положении, а с другой – извечный упадок сил и праздная леность.

— Ганушка, твоё недоверие понятно. Но ты как‑то уж слишком сильно обесцениваешь опричнину. Да, работа специфическая. Но ведь работа, а не разбой на большой дороге. К тому же одно дело – прямые должностные обязанности, и совсем другое – что у человека в голове. Так вот, у Аспида в голове полный порядок. Аж завидно.

Спорить бесполезно. Лучше сделать вид, что поверила, и продолжить наблюдать. Заметит, что опричник воду мутит, — начнёт невзначай петь на ухо Володе. А лучше – Усладе Олеговне. Она барыня решительная и весьма мнительная: от неугодного человека избавится глазом не моргнув.

Надо бы и Гане получше приглядеться к Аспиду. Как говорится, врага надо знать в лицо. А всё, что она пока знает о нём, – так это внешность, приблизительный возраст и набор раздражающих её привычек. Например, таскать с собой флягу с алкоголем и пачку крепких кофейных сигарет.

Ну вот, теперь и ей завидно.

— Слушай, а как он на эту службу попал? Родственные связи? — Гана старается между делом выяснить что‑нибудь любопытное, а заодно притвориться, что поверила в доброту и порядочность опричника.

— Не угадала, — улыбается Владимир. — Он вообще родом из Большереченского Княжества. Из родственников только дед в дружине местной служил – вроде как сотник. Так что Аспид сам в опричнину пробивался. Сперва в Кашине отучился в Академии, потом его уже сюда перевели.

Стало быть, хорошо учился, раз перевели. Правда, одно дело – просто стать опричником, а другое – в чёрные выбиться. Да ещё и в относительно молодом возрасте. Сколько ему – тридцать? Или и того меньше? Лицо у него гладкое, лишённое морщин, но осунувшееся, с глубоко посаженными глазами и впалыми щеками, будто он недоедает и недосыпает. И всё же Аспид довольно молод – а уже вхож в Великокняжеский Терем. Шустрый малый.

Володя касается губами её руки и тянет на себя так, чтобы она оказалась у него на коленях. Руками убирает рыжие волосы с одного плеча и довольно трётся носом о чувствительную кожу. Гане щекотно от этого, она силится уйти от касаний, но супруг лишь крепче сжимает руки вокруг её стана.

— Володенька спит уже?

— Спит, — прикрыв глаза, шепчет Гана.

— Вот и ладно. Соскучился я по тебе, красавица моя.

Всё же, несмотря на нерешительность и постоянную нехватку энергии, делавшую принятие каждого мало‑мальски важного решения настоящим испытанием, Великий Князь оставался и правда крайне тактильным человеком. Порой от такого внимания делалось утомительно. Но чего не сделаешь во имя государства?

Глава 5. Гнёт

Получать по морде больно и неприятно, но почти привычно. А ещё до противного обидно. Потому что одно дело, когда прилетает от кого‑то из бойков или даже тёртых – заслуженно, за дело. А совсем другое – когда твоя рожа страдает от рук родного отца, уважение к которому растаяло несколько лет назад, подобно огарку свечи.

Удар, пришедшийся на скулу, пусть и не очень сильный, зато чёткий и быстрый – выбивающий из колеи и заставляющий лицо неприятно гореть. Всё же бить морды его батюшка пока ещё не разучился.

— Что, щенок, опять за своё взялся?! Опять за тебя краснеть придётся?! — схватив его за ворот задрипанной вышиванки, рычит сквозь зубы Смеян.

— Краснеешь ты только от водки, — огрызается Гнёт.

— Что сказал, выродок?!

Второй удар приходится по тому же месту, но уже вскользь, едва задевая скулу. Гнёт в очередной раз возносит мысленные благодарности улицам родимого Востокграда за жёсткие, но полезные жизненные уроки. Именно благодаря им он сумел вовремя уклониться от удара – пусть и не совсем успешно.

Следующим движением Гнёт стряхивает руку отца и делает пару шагов назад, увеличивая дистанцию между ними. Бить в ответ желания большого нет, но, если отец вовремя не угомонится, то придётся. Смирно стоять и терпеть побои от этого упыря Гнёт точно не собирается. У него ещё осталась гордость.

Мать, до этого молча ютившаяся в дальнем углу и испуганно прижимавшая ладони к груди, заходится драматическим воплем и бежит вклиниваться меж отцом и сыном. Расставив руки по сторонам, она готовится грудью броситься на амбразуру. Будто её мужа это остановит! Будто он не лупил и её саму смертным боем до этого дня…

Гнёту тошно видеть её унижение, и он силится задвинуть мать себе за спину, тем самым обезопасив от будущих ударов. Вот только узкий коридор не располагает к таким манёврам.

«Если он поднимет на неё руку, я убью его, — думает парень. — Буду бить, пока он не потеряет сознание. Плевать, что дальше».

— Смеян, оставь ребёнка в покое! Он и так битый всё время ходит – что люди подумают?

Вот это «что люди подумают» было оплотом жизни матушки. Уйти от мужа, распускающего руки, нельзя – что люди подумают! Жаловаться на рукоприкладство тоже нельзя: скажут, сама виновата, спровоцировала, вовремя язык свой бабский не прикусила. Забрать сына от отца‑тирана и отправить к деду и бабке нельзя: люди начнут судачить, что без мужской руки растёт. Позволять чересчур сильно мутузить сына тоже нельзя – заметят добрые соседи, что в синяках ходит, ещё что‑нибудь не то скажут.