Злая Зима. Первые Заморозки

Нет же, вцепился дурень в блестящий, начищенный, будто медная копейка, самовар – и давай когти драть. Гнёт, естественно, за ним! Лиходей тоже – не бросать же приятелей в беде. Вот так их всех троих и повязали: на срамоту родителям и потеху старшим. Позор – в таком возрасте так попасться. Чай, не мальки уже!

Лиходей оставляет тряпку ветошью валяться на полу и встаёт, разминая спину. Не спеша возвращаться к работе, он принимается с таким вниманием разглядывать идола Симаргла, будто бы нежданно‑негаданно проникся верой. Хотя до этого ни разу ни одной, даже самой короткой, молитвы не произнёс. А тут, поглядите‑ка! Очи голубые смиренно так на деревянное, покрытое красным лаком изваяние бога устремил – ну прям вылитый послушник. Поди, думает, как спереть и продать!

Вдруг выражение лица его меняется – с благочестивого на растерянное, а затем на повседневное, хмурное. Лиходей вновь присаживается на пол и возвращается к работе. Причём с двойным усердием, свойственным людям, пойманным на безделье. Судя по звуку приближающихся к ним шагов, в храм пришёл посетитель.

Странно: Гнёт искренне думал, что весь честной народ, окроме их несчастной троицы, будет в ближайшие дни на гуляньях да игрищах, приуроченных к чествованию нового Великого Князя. Видать, кто‑то шибко набожный сыскался, раз в законный и вполне себе даже оплачиваемый выходной решил в храм наведаться.

Взор его падает на вошедшего – и Гнёт с удовольствием отмечает: девка. Стоит к ним спиной, лица не разглядеть. Но ноги, торчащие из‑под сарафана, радуют взор. Как и тёмная коса с вплетённой синей лентой, падающая на спину. Брюнетка, стало быть.

Гнёту нравится украдкой наблюдать за девицей и гадать, какая она. Всё веселее, чем деревяшки драить. Вот сейчас обернётся – и окажется красой, что глаз не оторвать. Ну или простой девчонкой, круглолицей и обязательно с ямочками на щеках. Тоже весьма неплохо: такие обычно хохотушками оказываются, первыми целоваться лезут. А может, вообще выяснится, что у пришедшей в Храм Симаргла девушки маньчжурская или джурженьская кровь – окажется смуглолицей да раскосой. Ну вот, сейчас…

Стоит девице взаправду обернуться – и Гнёт едва сдерживает разочарованное хмыканье. Совсем ещё девчонка, не старше двенадцати лет, только ростом высокая, вот и принял со спины за ровесницу. Желание рассматривать её тут же отпало, сменившись стыдливостью. Считай, на дитё глядел.

— Добрый день, добры молодцы. Вы жреца настоятеля Дара Мечиславовича не видели? — голос у девчонки громкий, звонкий, таким только на зарнице будить.

Выпрямившись наконец в полный рост, Гнёт ощущает, насколько же сильно у него затекла спина. Вот уж верно говорят: труд закаляет тело и дух! Руки после первого дня такой каторги отваливались, несмотря на то, что Гнёт считался парнем крепким и сильным для своих лет. Поясница едва разгибалась, кожа на пальцах покраснела и начала шелушиться. А про дух и говорить нечего: если он до сих пор отсюда не сбежал, то его силе воли можно только позавидовать!

— С утра здесь был, — смахнув непослушную прядь волос с лица, отвечает Гнёт. — Час назад ушёл куда‑то.

— Куда не сказал? Или хотя бы насколько?

И что этому ребёнку в храме надобно? Праздник сегодня – шла бы веселиться с подружками. Нет же, Дара Мечиславовича ей подавай! Неужто решила подношение Симарглу сделать, чтобы двойку в школе исправить?

— Не сказал, но к вечеру точно вернётся. А может быть, и раньше: он к обедне обычно приходит проверить, как тут у нас всё… — Гнёт спотыкается языком, прежде чем открыть позорную тайну причины их нахождения в храме.

Признаваться, что их силой принудили тут корячиться, было неловко. Будто они не какие‑то молодцы‑удальцы, а пойманные за списыванием дети. Хотя разница между школьной провинностью и кражей самовара и правда невелика.

Девочка поднимает руку и слегка закатывает рукав лёгкой душегреи1[2]. Под ним на её тонком запястье оказываются массивные часы на широком кожаном ремешке – такие обычно взрослые мужики носят. «У батьки, что ли, взяла? — думает Гнёт. — Зря это она, такое добро умыкнут – оглянуться не успеет».

Сверившись со временем, девчушка спрашивает с робкой, даже скромной улыбкой:

— А можно я его тут подожду? До обедни минут сорок осталось, вдруг придёт.

Гнёт только плечами пожимает – ему‑то что. Хочется ей в храме просиживать в законный выходной – пускай. Он здесь гость, а не хозяин, чтобы ей указывать. Оглянувшись в сторону двери, он с радостью подмечает, что девчонка не натоптала – а значит, можно заново тряпкой не размахивать. А то он скоро перемещаться на карачках начнёт, забыв о чудесах прямохождения.

Решив заняться пылью, Гнёт принимается протирать скамьи и алтари для подношений. Главное – выскоблить грязь в самых труднодоступных местах: местные жрецы туда чаще всего заглядывают. Пока он честно отрабатывает назначенные ему исправительные часы, Лиходей так и норовит лишний раз взглянуть на девчонку, усевшуюся с книгой в руках. Он из них самый младший, так что простительно. Хотя Гнёт не может сдержаться от удовольствия заехать ему тряпкой по светловолосой макушке:

— Рано ему ещё! Пусть сперва в люди выбьется, а опосля уж вокруг девок виться будет.

Соловей, в отличие от младшего приятеля, ерундой не мается. Однако в какой‑то миг подходит к девочке, предлагая той припрятанную в карманах конфету. У Соловья три младших сестры, и вот‑вот братишка родится – он постоянно сладости с собой таскает. Вежливо поблагодарив, девчонка принимает угощение, но вместо того, чтобы сразу же сунуть сладость в рот, прячет её в рюкзак. Умница.

Интересно, что это она там читает такое? Сказки или учебник? Томимый любопытством, Гнёт невзначай заглядывает ей через плечо, пока протирает скамьи. Рассмотреть название раскрытой книги возможности, конечно, нет, но, судя по коротким строчкам, то ли сборник стихов, то ли молитвенник. Скорее второе, учитывая, куда она пришла в праздничный день. «Шибко набожная, что ли? — размышляет Гнёт. — Так топала бы в храм Макоши: туда девчонок принимают в послушницы».

Громкий хлопок дверей оповещает о возвращении Дара Мечиславовича. Он входит, тяжело дыша, несмотря на вполне ещё молодой возраст, и топая ногами так, что свечи на алтаре подпрыгивают. Потирая лоб расшитым платком, обводит их многострадальную троицу подозрительным взглядом. Гнёт с особым старанием начинает выискивать пыль, которая, как назло, невовремя закончилась.

— От трудов праведных отлыниваете? — хмурит тёмные брови жрец.

— Да вы что, Дар Мечиславович! — вскакивает с пола Лиходей. — Как можно! Трудились, не опуская рук! Вон как отмыли тут всё – загляденье. Гой, Симаргл!

Дар лишь недовольно цокает языком:

— Ты мне богов попусту не поминай. Я что, по‑твоему, верующего от неверующего отличить не могу? Я тут таких остолопов, как вы, исправно раз в месяц вижу. Лихоборцы только знай под ручку приводят. И каждый потом клянётся, что больше никогда и ни за что хулиганить не будет. И обязательно норовит какую‑нибудь молитву прочитать. Даже, бывает, заглядывает сюда в первые пару недель – помолиться и рассказать, как новую жизнь безгрешную, почти что праведную, начал. А потом как‑то вдруг перестаёт заглядывать: видимо, дела мирские времени свободного не оставляют. Зато спустя месяц‑второй‑третий – глядите‑ка, опять тут как тут!

Эту речь им уже в четвёртый раз выслушивать приходится. Самое потешное, что знакомые, в своё время отбывавшие наказание при храме, тоже много чего сказывали про Дара Мечиславовича. После отбытия наказания тот норовит всех покрепче обнять, благословить, выдать по оберегу и взять обещание больше никогда делами лихими не заниматься. Обещает помнить и молиться за здравие, но спустя пару недель напрочь забывает лицо каждого.

— Нет, вот у меня тут что – исправительное учреждение для таких, как вы? Одна надежда: при новом Великом Князе спокойнее заживётся! Сыщут на вас управу!

Интересно, а с чего бы это им спокойнее зажилось, если Великий Князь в Столичном Княжестве заседает, а они – в Восточном живут? Им что новый, что старый – толку никакого. Вот ежели местный князь сменится, тогда другой разговор будет. Правда, Гнёт к своим шестнадцати годам успел понять, что любые изменения приводят не к процветанию, а к новым трудностям.

Соловей, которому речи жреца особенно поперёк горла были, угрюмо спрашивает:

— Нам на обед можно пойти?

— А вы его заслужили? — уже не столь сурово, скорее насмешливо, спрашивает жрец. — Заработали? Аль вместо уборки дурака валяли?

Гнёт собирается перейти от слов к наглядной демонстрации их трудов – например, ткнуть Дара Мечиславовича мордой в вымытый пол. Однако на помощь ему приходит мышонком притаившаяся девчонка. Встав с облюбованной ранее скамьи, она бойко обращается к жрецу, который не мог её видеть, стоя к ней спиной:

— Отпусти их, дядя! Добры молодцы всё то время, что я тебя жду, трудились не покладая рук. Сам полюбуйся – чистота какая! У меня матушка в хоромах не всегда так убирается.

Дар Мечиславович от неожиданности аж вздрагивает, но тут же берёт себя в руки и оборачивается в сторону девчушки, всплеснув руками:

— Властимирка, напугала! Чего притаилась там? Давай сюда иди, обниму хоть.

Видимо, и правда дядя. Ну да, глаза похожи – густого синего цвета, напоминающего скорее море, нежели небо. Да и в лицах есть что‑то общее, говорящее о наличии родства. Жрец притягивает девочку к себе в осторожное и короткое объятие. Она от этого жеста неловко топчется на месте, словно бы стесняясь.

Затем Дар Мечиславович поворачивается обратно в их сторону и милостиво отпускает на перерыв:

— Так и быть, шуты гороховые, ступайте в трапезную – вас там накормят.

Решив более не искушать судьбу, троица резво бросается к служебной двери – скромной и весьма обшарпанной, в отличие от парадного облачения храма. Есть действительно охота. Даже больше, чем курить. Да и рвани они на улицу – Дар Мечиславович мигом бы схватил за шиворот и выдал дополнительный фронт работы. У жреца было какое‑то особое резко‑негативное отношение к курению. Сам, что ли, когда‑то бросал?

Кормят сегодня знатно! Наваристый куриный бульон, мясные котлеты – хоть и наполовину из хлеба, – пирожки с капустой. Вместо чая, правда, компот, поскольку в их княжестве нормальные травы или ту же липу сыскать трудно, а пить маньчжурский при храме не принято. Да и бес с ним, с чаем – главное, что теперь они сыты и могут хоть немного дух перевести!

— Вас там не потеряют? — бубнит сидящий неподалёку от них молодой послушник, видимо недовольный тем, что большую часть пирожков умяла именно их честная компания.

— А ты не переживай, — отвечает с набитым ртом Лиходей, — там к жрецу Дару Мечиславовичу пришли, нечего под ногами путаться.

Рябой и болезненно тощий, послушник шмыгает носом и брезгливо корчит лицо. С ними за одним столом сидят ещё двое храмовых пособников, поэтому парнишка чувствует твёрдую почву под ногами, думая, что старшие в случае чего за него заступятся, и решает вновь огрызнуться:

— Проверить бы надобно, точно ли кто с ним есть. Может, брешете, от работы отлыниваете.

Почва‑то, может, по ощущениям и твёрдая, да только от болотных кочек это не спасёт.

— А ты что, самый ответственный тут, что ли? — поднимает хмурый взор Соловей. — Да и невежливо как‑то получается. Брехунами нас назвал, хотя повода вроде не давали.

Послушник оглядывается на храмовых пособников в поисках поддержки. Напрасно. Первый – старший и явно претендующий в скором времени получить статус жреца – уже направился к выходу из трапезной. А второй, лет двадцати пяти, не больше, лишь улыбается, глядя на развернувшееся представление, и явно не спешит послушнику на выручку. За язык никто не тянул – сам эту кашу расхлёбывай.

— Да я… Что я, не вижу, кто сидит тут передо мной? У вас на лицах всё написано!

Понятно: пытается давить авторитетом, перенимая привычку у Дара Мечиславовича. Только вот за жрецом сила и правда чувствовалась, а за этим дрищом – ничего, кроме гонора, нет и в помине. Трус и слабак, привыкший всю жизнь получать тычки. Возомнил себя на краткий миг хозяином положения и пытается тявкать из‑под лавки.

— А ты, я погляжу, в радари2[3]заделался, — Гнёт лениво подпирает кулаком лицо, принимаясь показательно глядеть на послушника, как на заморскую диковинку. — Видишь всё так ясно, что у кого на лице написано. Может, будущее ещё нам предскажешь? Или себе? Хотя бы на сегодняшний вечер?

Угроза в голосе не скрытая, а вполне себе явная – такая, чтобы и тугодуму понятно было. Однако каждое сказанное им слово Гнёт подбирает тщательно, осторожно, будто возводя забор вокруг болотной трясины. Не хватало ещё, чтоб им ужесточили условия отбывания наказания. Нет уж, у него и без того колени, как у сенной девки, стали – сплошь синие от длительного стояния на деревянном полу.

— А может, я лучше начитку сейчас произнесу какую?! На понос, например! — вертится ужом на сковородке послушник, уязвлённый тем, что его тут чуть ли не лицом в нечистоты тычут на глазах у пособника, который вместо того, чтобы вступиться, лишь самодовольно улыбается.

Гнёта в своё время очень хорошо научили следить за тем, что он говорит. Рискни он так словами разбрасываться при том же Мормагоне – вмиг бы по шапке получил. И не за то, что такой весь из себя смелый, а за то, что сразу угрозу не привёл в исполнение. Слова с делом не должны расходиться, иначе грош цена такому слову.

А вот послушника этому правилу, видимо, ещё учить и учить. Здесь, может, и храм, вот только законов жизни это не меняет – они везде одинаковые. Что при Симаргле, что при воеводе, что при князе, что при батьке. Поэтому их и вбивали на улицах Восточного княжества в головы с младых лет – больно и хлёстко, чтобы наверняка запомнили.

Храмовый пособник, услыхав от простого послушника столь откровенную и смелую угрозу применения начитки, не медлит и не раздумывает. Берёт того за шкирку и выводит прочь из трапезной, не дав даже надкусанный пирожок доесть. Ещё и пинка отвешивает тому в дверях. Послушник скулит испуганной псиной, но возражать не смеет – убирается восвояси, поджав хвост.

Что и требовалось доказать: трус и слабак. Даже свои за человека не считают, раз при посторонних не стесняются шпынять.

Вернувшись за стол, пособник обводит их троицу нарочито удивлённым взглядом:

— Что, доели уже? Чего сидим тогда?

Намёк предельно прозрачный и доходчивый.

Встав со скамьи, Гнёт делает низкий поклон – лишённый малейшего намёка на издевательство или кривляние. Пособник поступил по справедливости. Даже по‑человечески. По большому счёту, их компанию могли бы даже не пускать за один стол со служителями храма, выдав по чашке чая и заветренному пирожку. Ан нет: и накормили, как желанных гостей, а не случайно оказавшихся здесь малолетних преступников, и уважили, не дав в обиду.

Стоя на заднем дворе, подальше от любопытных глаз прихожан, они наслаждаются тёплыми лучами солнца, которое пока не сменилось обычной для их княжества дождливой погодой, и угощаются сигаретами из мятой пачки «Родного Духа». Не «Боярские», конечно, зато свои, родные. От маньчжурских голову вело мгновенно – слишком уж крепкие.

— А представьте, и правда сглазит нас, — выпуская колечки дыма, лукаво жмурит огромные, как у девчонки из восточных мультиков, глаза Соловей. — Симаргловцы же из всех жрецов самые колдонутые.

— Не‑е, не сглазит, — тянет Лиходей. — Жрецам ведь запрещено кудесничать.

— Это как посмотреть, — нравоучительствует Соловей. — Симарг – вестник меж землёй и небом, покровитель божественного таинства. Так что его жрецам магию изучать не только можно, но и весьма похвально. Просто официально об этом не принято говорить.

Гнёту особого дела до этого всего нет. Он к магии относился с недоверием. Сам никаких чудес не видывал, зато успел насмотреться, как всяк шарлатан, называющий себя волхвом, горазд карман набивать на чужой беде. Если бы послушник попытался на них какой‑то сглаз или порчу навести, Гнёт бы ему без лишних раздумий врезал. Но не потому, что боится, а чтоб неповадно было. Его учили бить сразу при малейшем признаке неуважения к себе. Ведь любое снисхождение рождает уступки, а уступки рождают слабости. А оказаться в рядах слабых – это то, чего Гнёт желал бы для себя в последнюю очередь.

Потушив сигарету, он с грустью сообщает, что пора бы возвращаться к трудам праведным. А то ещё Дар Мечиславович их хватится.

— О! Вот хотя бы Дар Мечиславович! — с радостной улыбкой подхватывает Соловей.

Имя приятелю в их рядах дали подходящее – заливаться умел так, волей‑неволей заслушаешься. И голос меняет постоянно: от таинственного к восторженному, и глаза такими круглыми‑круглыми делает, и руками жестикулирует не хуже ярмарочного фигляра. Ему бы в лицедеи – да только кто тогда всех его мелких кормить будет?

— Что Дар Мечиславович? — скорее из вежливости и желания ещё немного понежиться на солнышке спрашивает Гнёт.

Лицо приятеля делается довольным, как у кота, слопавшего миску сметаны. Облокотившись на стену, Соловей тут же закуривает новую сигарету. Раз уж выдалась возможность ещё немного поотлынивать от работы – грех не воспользоваться.

— Ну как же? Вы что, не видели, что его племянница читала?

— Да какая разница‑то? Книгу какую‑то. Поди, молитвослов у дяди брала, зашла вернуть, — деланно равнодушно отвечает Гнёт, а сам внутренне напрягается, предчувствуя, что дал маху и упустил нечто важное.

— Ага, молитвослов, аж два раза. Я, когда ей конфету всучил, специально посмотрел, что там она читает такое интересное. Заговорник‑то был, отвечаю. Причём явно не самый безобидный.

Лиходей ёршится, недовольный тем, что приятель вновь оказался самым глазастым в их компании, выставив их с Гнётом какими‑то растяпами:

— А ты прямо знаешь, как заговорники выглядят? Ещё и безобидный от небезобидного отличить можешь?!

На этой фразе Соловей мигом тушуется и начинает мяться. Неужто сам на досуге книжками чернобожьими балуется? Хотя нет, вряд ли. Во‑первых, у него времени на эту чушь нет. Во‑вторых, даже если бы он и верил во все эти заговоры, то проблемы предпочитал решать исключительно кулаками. Потому что так быстрее и надёжнее.

— Да у меня это… сестрёнка баловалась таким недавно. Решила приворот сделать на одноклассника.

— И как? Получилось? — с весельем в голосе интересуется Гнёт.

— Нет, конечно. К тому же в этих заговорниках сплошь порчи да проклятия. Видимо, у волхвов принято считать: нет человека – нет проблемы. Не ответил хлопец на чувства девичьи? Туда его!

Хоть в чём‑то с ними можно согласиться.

После визита племянницы Дар Мечиславович сделался каким‑то задумчивым и даже рассеянным. Сперва сухо выдал им внеочередное задание – разобрать подсобку, потом вообще где‑то пропадал постоянно, не удосужившись проверить, как идёт работа, а опосля и вовсе, кажется, забыл об их существовании.

С одной стороны, вроде и хорошо – никто над душой не стоит. А с другой – время вечернее, смеркаться начинает. Им бы уже по домам, по‑хорошему. Не потому, что сильно хочется, а чтобы не получить нагоняй от родителей, решивших проявлять к своим чадам повышенную бдительность из‑за полученного ими наказания.

Как будто это поможет. Ну, посерчают неделю‑вторую. Потом не до этого станет. У Соловья дома шаром покати – с него первого надзор снимут. Мать, конечно, у него любит поругиваться, что сын непонятно в кого таким вырос, а от принесённой в дом копеечки ни разу не отказывалась. На Гнёта отцу вообще большую часть времени всё равно, а матушка предпочитает заниматься чем угодно, кроме воспитания сына. Сложнее всего будет, конечно, Лиходею: у того отец шибко строгий. Настолько строгий, что парню порой на улице или у кого‑то из их строя молодцов‑удальцов безопаснее, чем в отчем доме.

— Вы что, не ушли ещё? — пособник, тот, который выгнал сегодня слишком уж борзого послушника из трапезной, с недоумением оглядывает их компанию, примостившуюся прямо на полу возле стены.

— Дара Мечиславовича нет нигде. Он нас отпустить должен, только запропастился куда‑то, — отвечает Гнёт.

Пособник ненадолго покидает их, скрываясь в коридоре для служителей – туда посторонним вход был строго‑настрого запрещён. В том числе и им троим. Гнёту это только на руку: не заставят лишнее пространство убирать.

Когда пособник возвращается обратно, то выглядит слегка раздосадованным. Кинув на них быстрый, лишённый какого‑то интереса взгляд, он милостиво отпускает их домой. Им два раза повторять не нужно.

Вечер всё ещё хранит в себе тепло, оставленное берёзозольским3[4]солнцем, но в то же время остужает голову приятной свежестью – с запахом начинающих цвести деревьев. Вздохнув полной грудью, Гнёт решает не закуривать, дабы не портить атмосферу сигаретным дымом. А вот друзья его придерживаются другого мнения – тут же с удовольствием затягиваются «Родным Духом».

По домам большую часть пути идут вместе. Район, конечно, спокойный. Но ведь праздник сейчас, а значит, пьяных на улице будет больше, чем обычно. В том числе молодцов‑удальцов с других районов – а лишние проблемы сейчас ни к чему.

Топая между привычными многоквартирными домами, Гнёт невольно задумывается: а какие здания строят в других княжествах? Такие же кирпичные, приятные глазу, или высокие, серые, вмещающие большее количество жильцов? А может, там стоят более традиционные терема? Деревянные, с резными окнами, но проведёнными внутрь удобствами?

Гнёт никогда не покидал пределов Восточного княжества, и порой ему казалось, что всё, что лежит за его пределами, точно такое же: те же дома, та же природа, те же люди.

Нет, не может такого быть! У них, в Восточном княжестве, море есть – таким богатством и Столичная Белокамень похвастаться не может. Потому, видимо, и скупает у них по дешевизне всю рыбу, оставляя местному населению жалкие объедки.

Эх, быть может, при новом Великом князе и правда жизнь полегче станет? Старый всё норовил великокняжеские земли обескровить, чтобы ни у одного князя али боярина денег и власти поболее положенного не стало. Молодой, как говорят по телевизору, хоть и сын его, но обещает всему народу мир, спокойствие и процветание. Хотелось бы Гнёту верить, что так и будет… Вот только обещать – не значит жениться.

Поравнявшись со своим двором, он кивает приятелям. Им идти малость дальше – благо, живут в соседних домах. Вдвоём, в случае чего, сдюжат.

— Ладно, пойду я. Завтра на обычном месте свидимся, — он крепко пожимает руку обоим.

— Бывай, до завтра. Береги себя, — на прощанье, хлопнув по плечу, молвит Соловей.

Он будто хочет ещё что‑то добавить, но, бросив взгляд на Лиходея, решает промолчать. Гнёт и так всё понимает – и отвечает на невысказанное предложение быстрым кивком. Сколько лет знакомы, научились уже и без слов понимать друг друга.

В последний день месяца Берёзозола 7489 года от сотворения рода, открывая знакомую коричневую дверь и заходя в ещё более знакомый, воняющий чем‑то кислым подъезд, Гнёт ловит себя на паршивой мысли. Он первый раз за свою недолгую жизнь застал смену Великого князя. Однако у него нет даже призрачной надежды на то, что эти перемены приведут к новой, процветающей эпохе.

Глава 3. Властимира

Щелчок выключателя, и предательский свет падает на Властимиру, пойманную на месте преступления. Неосознанно сжавшись, она старается принять самый спокойный вид и ничем не выдать своей вины. Вдруг есть маленький шанс, что её секрет не раскрылся? А если и раскрылся, то ей удастся всё выставить так, чтобы выйти сухой из воды.

— Где была, голубушка?

Дышать, главное – дышать. И не давиться воздухом, выдавая своё волнение.

Сняв душегрею и повесив её на крючок в прихожей, Властимира отвечает с напускным равнодушием:

— Сначала в школе, потом в библиотеку зашла. Днём ненадолго заглянула к дяде, затем к однокласснице. Уроки у неё сделала, — последняя фраза – как подстраховка, последняя надежда на то, что удастся умаслить сурового родителя.

Растянув губы в нарочито мягкой и дружелюбной улыбке, отец смакует каждое слово с нескрываемым злорадством:

— Уроки мать потом проверит, не переживай. И мне скажет, соврала ты или нет.

Властимира согласно кивает, внутренне выдыхая от скопившегося напряжения. Пусть проверяют: она и правда всё сделала, причём на совесть. Если глаз матушки и зацепится за что‑то, то за мелкое, незначительное. За такое сильно не наказывают.

— И однокласснице позвоним, узнаем, правда ли ты у неё была и чем там занималась. Может, не уроки делала, а дурью маялась.

Здесь тоже опасаться нечего: она действительно заходила к Раде сегодня. Главное, чтобы не начали расспрашивать слишком уж дотошно – во сколько пришла и во сколько ушла. Это вряд ли: никому не хочется прослыть в глазах общественности слишком уж властным и контролирующим родителем. Это дома, за закрытыми дверями, детям можно допросы чинить. На людях принято изображать любовь и понимание.