Злая Зима. Первые Заморозки

Глядя на морщинистое, вмиг погрустневшее лицо бабушки, Гнёт с тяжёлым сердцем понимает, насколько же её подкосила жизнь. Она ведь и не такая уж и старая – шестьдесят годков всего. Многие в этом возрасте ещё помадой пользуются, причёски делают, да в театры ходят. А у него бабуля последние лет десять как яблочко печёное: волосы седые, некрашеные, постоянно прячет в пучок, а выходя на улицу, прикрывает выцветшим за годы носки платком. Про помаду и говорить нечего.

Гнёту стыдно за то, что она так живёт. Что его бестолковый отец, её единственный оставшийся в живых сын, не заботится о ней должным образом, только сам всё поживиться норовит. Что Великое Княжество обирает стариков, не позволяя местным князьям самостоятельно распоряжаться бюджетом. Сделали бы региональную надбавку к пенсии – так нет же! Все доходы сперва в Белокамень, а уж там умные люди решат, кому и сколько причитается.

Будь у Восточного Княжества больше свободы, глядишь, и народу жилось бы получше. Может, прав Маньчжур? Пора им вспомнить, для чего они нужны. Взять всё в свои руки, не позволить и дальше обескровливать родные земли.

— Истислав, что‑то ты меня совсем с толку сбиваешь, — вздыхает бабушка. — У вас точно всё в порядке?

Взгляд её падает на цветущий синяк под его глазом. Справедливости ради, Гнёт и месяца не ходил не расписанным. Божена Истиславовна причитала, конечно, и всё норовила мазь какую целебную нанести да очередной оберег на шею повесить. Но в сердцах, когда думала, что внук не видит, улыбалась и приговаривала: «В Храбра пошёл».

То, что помимо отца у неё был ещё один сын, в их семье обычно не обсуждалось ни под каким предлогом. И не потому, что бабушка могла расплакаться, вспомнив о своей потере. Видите ли, Смеян до сих пор не мог простить, что не был у неё любимчиком. Оттого и запрещал имя покойного брата упоминать. Даже своего сына наотрез отказался в честь Храбра называть.

— Да нормально у нас всё, бабуль, — Гнёт натягивает на лицо беззаботную улыбку. — Просто не хочу, чтобы ты лишний раз переживала. Тебе, кстати, лекарства купить?

Она лишь отмахивается:

— Слава Роду, на лекарства бабушке твоей хватает.

Надо будет подсмотреть потом, что ей там знахарь назначил. Негоже вот так оставлять. Гнёт знает, что она полгорода обойти может, чтобы найти аптеку с ценами пониже. А потом жалуется, что ноги болят. Немудрено!

— Ладно, ба, — он встаёт со стула, чтобы наклониться и поцеловать её в макушку, прямо как она его в детстве, — пойду я. Меня ребята заждались уже. Со школы.

Последнее он добавляет, чтобы не тревожить её лишний раз. Хотя, кажется, Божена Истиславовна давно уже догадалась, чем промышляет её внук. Не могла не догадаться: весь город знал, кто такие молодцы‑удальцы. И всё же она никогда не попрекала Гнёта его компанией и даже относилась к Соловью и Лиходею с удивительной теплотой. Вот и сейчас начала причитать, чтобы передал им гостинец:

— Так ты пирожков с собой возьми, угостишь друзей! У них, поди, и крошки во рту с утра не было.

Как бы его друзьям жрать не хотелось, у его бабули они лишний раз и сухарик заветренный не возьмут. Негоже молодым старых объедать. Они скорее сами что‑нибудь к столу принесут, если решат в гости наведаться.

— Да ты что, бабуль! Они ж только что из дома, не голодные.

Обувшись в старые, но начищенные к приходу в гости ботинки, Гнёт оборачивается в дверях и сверкает белозубой улыбкой. Бабушка его неожиданно замирает, прижав руки к груди, и глаза её увлажняются. Она всматривается в его лицо сквозь пелену сдерживаемых слёз, будто бы на неё нашёл морок. Гнёт знает, отчего так: знает, что покойный дядя был похож на его отца, как две капли воды. Знает, чьи черты видит она в его собственном лице.

— Так потом поедят, — голос старушки дрожит, она словно сама не понимает, о чём сейчас толкует.

Нужно уходить, пока она не расплакалась. Гнёт не может видеть её такой – горюющей, сломанной. Так уж вышло, утешать он не умеет, как бы ни старался. Будет лучше избавить Божену Истиславовну от призрака покойного сына в доме и вернуться к ней в другой день – когда ей станет лучше.

— Да ты не волнуйся так, — Гнёт говорит нарочито бодро, пытаясь обмануть и её, и себя напускной беззаботностью. — Давай мы лучше сами как‑нибудь в гости к тебе зайдём? Пирожки‑то они вкуснее, пока тёплые. Ну всё, бабуль, я убежал. До скорого, зайду ещё на неделе. Не скучай.

Закрывает дверь, не оборачиваясь, и пускается со всех ног вниз по лестнице. Только бы не видеть слёз. Не слышать тихих всхлипываний за спиной. Не думать о том, что она сейчас рыдает из‑за него.

«Трус», — корит себя Гнёт.

Спустившись на первый этаж, он прижимается головой к подъездной двери. «Какая же я скотина… Ну что мне стоило переломить своё „хочу“ и дать старушке выплакаться, уткнувшись мне в плечо? Знает ведь, что сама она не успокоится. Но, может, без моей рожи, напоминающей о смерти любимого сына, она придёт в себя быстрее».

«Не думать, не думать об этом. Когда‑нибудь я смогу нормально позаботиться о ней. Забью холодильник лакомствами, лекарства куплю заграничные, ремонт в её хоромах сделаю – самый лучший, так, чтоб на совесть! Но сперва мне нужно в люди выбиться».

На улице, около подъезда, его встречает Мормагон. Кажется, у них это уже становится традицией. Боёк, как всегда, собранный, аккуратно одетый и причёсанный. Однако картину портят нездоровая синева под глазами и несвойственная ему бледность. «Неужто захворал?» — мелькает в голове у Гнёта.

— Сегодня на дело идём втроём, — Мормагон сразу же переходит к самой сути, не томит долгими беседами. — Лиходей ногу сломал.

— Да брось! — Гнёт ушам своим не верит. — Вот так взял и сломал?! Когда умудрился, скажите на милость? Вчера же только виделись, вечером разошлись. И, как назло, вовремя…

Мормагон бросает на него хмурый взгляд. После такого он обычно в морду прописывает, но сегодня боги уберегают Гнёта от тяжёлого кулака старшего приятеля. То ли Мормагон и сам удивлён не меньше его, то ли перед предстоящей вылазкой не хочет терять боеспособного молодца. А может, просто жалеет. Как‑никак сдружились, считай.

— Я, по‑твоему, на баюна похож – сказки выдумывать? — недовольно бурчит боёк. — Сегодня сам к нему заходил. Сиднем сидит, нога забинтована. Говорит, на мокрой лестнице навернулся.

— Бывает… Неудачно, правда, это всё. Не вовремя. Но что поделать.

Мормагон делается ещё угрюмее. Понятно отчего: расклад теперь не в их пользу. Вряд ли Маньчжур им кого‑то ещё в помощь даст. Да и новый человек скорее помехой будет – кто знает, что у него на душе. Оттого без Лиходея вдвойне тяжко: он ведь свой, проверенный.

Гнёт решает подбодрить Мормагона – моральный груз, который тот несёт, уже почти физически ощущается:

— Ну ничего. Мы и втроём сдюжим.

Тот даже не отвечает, в очередной раз подтверждая, что утешать людей Гнёт не умеет. Да и как тут научиться, когда у самого на душе вечно чёрные тучи?

Хотя причём тут душа?! Вот они – на потёртых заплатах его старой, заношенной вышиванки, обновить которую нет средств. В нежелании возвращаться в отчий дом, где опять накинутся с расспросами: «Ну что, поговорил? Согласна? Когда переезжает?». В запахе домашней выпечки, который остался тяжёлым напоминанием о бабушкиной доброте и собственном малодушии…

Идя по знакомым улицам рядом с Мормагоном, Гнёт на какой‑то миг останавливается и робко обращается к бойку – в надежде успокоить собственную совесть:

— Слушай… Я, конечно, уверен, что всё у нас получится. Но это… Если вдруг что, позаботься о моей бабуле. Сам знаешь, пенсии сейчас крошечные, а жить как‑то надо. Да она тебя и остальных всегда рада видеть будет! Вот сегодня даже спрашивала…

Гнёт останавливает свой словесный поток и тяжело вздыхает. Лишняя болтовня сейчас ни к чему. Тем более с Мормагоном: тот всегда в суть смотрит и не терпит лишнего трёпа.

Глядя на открытое, суровое лицо приятеля, Гнёт берёт себя в руки и уже куда спокойнее спрашивает:

— Позаботишься о ней?

Мормагон в ответ глядит пристально, серьёзно, словно тщательно взвешивая его просьбу на внутренних весах собственной честности. Не тот он человек, который будет попросту языком молоть да обещания направо и налево раздавать. Если слово даст, держать до конца будет. Потому Мормагона и уважают.

Кивнув головой, он снимает с Гнёта все беспокойства одним коротким, скупым ответом:

— Добро.

***

Выносить оружие со склада, нагрянув в ночи с арматурой наперевес, было бы отборной глупостью. Поэтому они затесались сюда ещё с вечера. Благо разнорабочих не хватало – трое молодчиков, решивших разжиться лишней копеечкой, подозрений у работников порта не вызвали.

Когда интересующий их груз прибыл, самым сложным было не светиться перед дружинниками. Конечно, никто не станет подписывать коробки с оружием: их просто отнесут на один из складов и станут дожидаться служебной машины. И тогда у Гнёта и Мормагона появится момент незаметно вынести один из ящиков. Главное – проверить комплектацию. Если они принесут Маньчжуру только патроны, тот, конечно, от души посмеётся. А потом у каждого из них по куску мяса вырежет – компенсирует, так сказать, убытки.

Надо отдать Батьке должное: свои люди у него везде имеются – что на корабле, на котором привезли ценный груз, что в порту. Поэтому Гнёт и Мормагон без труда сумели спрятаться на нужном складе, затесавшись среди ящиков. Соловей оставался на стрёме.

Всё шло относительно гладко. Поджилки, конечно, тряслись, но в целом складывалось ощущение, что не такая уж это и сложная работа.

«Не боги горшки обжигают, в конце‑то концов! — думал Гнёт. — Да и не собираемся мы дружину подчистую обкрадывать – так, вынесем немного огнестрела, от власти не убудет».

Когда нужные им коробки внесли на склад, Мормагон заметно напрягся. Видать, думал, что сейчас дружина начнёт рыскать по углам. Да не тут‑то было: занесли ящики, руки отряхнули – и были таковы.

«Чудно, — удивился Гнёт. — Оказывается, разгильдяйство – явление куда более повсеместное, чем думалось мне раньше».

Мормагон дёргает его за рукав, вынуждая склониться поближе:

— Ежели нас накроют нежданно‑негаданно, говори, что снедь искали.

Слова приятеля заставляют Гнёта поднять брови в недоумении. Кто в такую чушь поверит? Если их и правда накроют, тут на утёк пускаться надо, а не болтать.

— Ты на меня так не гляди. Времена ныне голодные. Так что в сказку про снедь поверят легко. А коли про оружие узнают, тут уж несдобровать нам. В острог на несколько годков угодим, как пить дать, — дождавшись согласного кивка, Мормагон подталкивает его в спину. — Всё, пошёл!

Прошептав на всякий случай короткую молитву, Гнёт берётся проверять содержимое коробок. Это только в заморских фильмах оружие лежит собранное и заряженное. А в жизни ходи да ищи нужные детали.

Мормагон опускает перед ним пустой ящик:

— Туда складывай.

«Хитро».

Когда ящик оказывается заполнен, Гнёт собирается уносить ноги. Однако Мормагон жестом велит обождать. А затем берётся спокойно, со знанием дела, собирать пистолет.

«Боги, и где научился‑то?! — поражается Гнёт. — Да и зачем нам с собой заряженное боевое оружие?»

— Брось, — Гнёт перехватывает запястье старшего, — ежели возьмут со стволом, точно отбрехаться не получится.

— Ничего, сброшу, — отмахивается Мормагон.

Когда они выходят со склада, всё чисто. Аж не верится в счастье.

«Неужто всё? — думает Гнёт. — Осталось только территорию порта покинуть, но тут у нас дорожка проторена. Лазейка имеется – выйдем незаметно».

Солёный воздух пахнет свободой, а лучи закатного солнца превращают их пыльный, унылый город в кадр из мультиков – не отечественных, таких же серых, как жизнь в Восточном Княжестве, а ярких, снятых в соседнем Ниппоне. Гнёт даже чувствует себя одним из человечков с огромными глазами – тем самым, которому море по колено и сам чёрт не брат. «Мы сделали это. Справились. Не подвели. Стало быть, нам теперь почёт и уважение», — ликует он.

Соловей стоит, покуривая сигарету, будто вообще не при делах. Подняв глаза, он задумчиво разглядывает приближающихся к нему приятелей, слегка прищурившись от солнца. А потом резко начинает размахивать руками и орёт, как ужаленный:

— Атас!

«Вот же идиот! На хрена орать‑то было?! — вскипает Гнёт. — Дружинники, если и паслись поблизости, в жизни бы на нас внимания не обратили! А теперь кинулись вслед со всех ног! Вон как кричат заливисто. И не отбрешешься теперь, что мимо проходили». Приходится давать дёру.

«Вот тебе и нарисованные человечки из ниппонских мультиков! — горько усмехается про себя Гнёт. — Три дурака, улепётывающих от дружинников с тяжеленной коробкой наперевес. Нам бы разделиться, да страшно. И соображать на ходу не успеваем».

Сзади раздаётся первый предупредительный выстрел. Этот звук становится спусковым крючком для Мормагона: он ныряет рукой за пояс и достаёт пистолет, готовясь отстреливаться.

— Сдурел?! — кричит на старшего приятеля Гнёт. — Это же статья!

— Коробку Соловью отдай, — коротко отдаёт приказ Мормагон. — Драпайте в Стан, к Батьке. Я прикрою.

Почему вечно рассудительный боёк решил пойти на такую откровенную дурость, останется для Гнёта загадкой на всю оставшуюся жизнь. Был ли то лихой азарт, или желание защитить подопечных, или же стремление доказать Маньчжуру, что он ничем не уступает тому в бесстрашии – одному Роду известно. Но когда за спиной раздался неожиданно близкий выстрел, ноги Гнёта сами собой ускорились.

— Соловей! — окликает друга Гнёт. — Держи коробку и тащи в Стан!

— В смысле тащи? А вы?!

— Бегом давай!

Спонтанно принятое решение видится неожиданно правильным и разумным. Соловей из них троих самый ловкий – без мыла везде пролезет, на дно вовремя заляжет, тише воды, ниже травы. Если кому и доверить оружие доставить в Стан, так это ему. А Гнёт меж тем попытается вразумить Мормагона.

«Какая муха того укусила? Всегда ж спокойный был», — недоумевает он.

Боёк занял удобную позицию за одним из складов, опустившись на одно колено, и прицельно палил по ногам дружинников. К ужасу Гнёта, попадая. «Ну всё. Привет, острог», — холодеет он.

Острог…

Догадка приходит к Гнёту совершенно неожиданно: из них всех именно Мормагон уже имел проблемы с законом. Если его схватят, точно по всей строгости закона судить будут, без оглядки на возраст. Вот почему тот так отчаянно борется сейчас с дружиной. Он сражается не за награбленное оружие. Он сражается за свободу.

Гнёт кидается к Мормагону и едва не за шиворот поднимает того с земли. «Потом мы обязательно поговорим, обсудим случившееся, — решает он. — Возможно, старший товарищ треснет меня по морде. Возможно, я сам огребý по полной. Но это будет потом. А сейчас нам нужно унести ноги как можно дальше отсюда».

Слегка встряхнув бойка, Гнёт с неожиданной злостью рявкает на него – да так, что у того даже язык не поворачивается возразить:

— Успокоился! Опустил оружие! И бегом со мной!

Тот даже слушается: убирает оружие и бросается наутёк. Сперва движения его какие‑то заторможенные – Гнёту приходится встряхнуть приятеля за шиворот, возвращая в нормальное состояние. Тот вроде как берёт себя в руки, начинает бежать увереннее и быстрее. Гнёт ненадолго выдыхает.

В его план входит змейкой пробежать меж закоулками складов, но Мормагон, наоборот, решает рваться напрямую.

— В закоулке точно пристрелят, — надо же, к кому‑то вернулась способность думать головой!

Гнёт не хочет рассуждать о том, откуда его близкий приятель обучен так ловко управляться с оружием и какая неведомая сила направляла его руку, заставляя стрелять по живым людям. Одно дело – морду кому‑то набить, но чтоб прямо пальбу устраивать! «А ежели убьёт ненароком? Как жить потом с клеймом душегубца?! — содрогается он. — И дело не в том, что в темницу упекут. Одно дело, если против тебя враг лютый. Но простой дружинник в чём провинился? Человек просто выполняет свою работу. За такое точно не убивают. По крайней мере, в моём понимании».

Он обо всём этом спросит Мормагона, обязательно спросит. Потом. А сейчас надо…

Один знаменитый полководец сказал: «Пуля – дура, а штык – молодец». Брехня. Пуля, может, интеллектом малость и обделена, зато обладает таким свойством, как меткость. И, самое главное, в цель попадает издалека, в отличие от своего холодного соперника. Сегодня одна такая «дура» угодила в Мормагона.

Он падает навзничь, лицом вперёд. Гнёта начинает бить крупная дрожь. Страшно. Страшно, что мёртв. На куртке стремительно расползается тёмное пятно – кровь. Мормагон глухо стонет. Слава Роду, живой.

Гнёт силится поднять приятеля, да только хуже делает – рану бередит. Мормагон хрипит, пытается встать на ноги, да сил нет. Одна только радость – что живой остался.

Гнёту бы уходить, унося ноги прочь, да совесть не позволяет бросить приятеля здесь одного. С другой стороны, куда его? В больницу нельзя – там мигом доложат в Сыскную Палату. А без должной помощи боёк помрёт, как пить дать. Может, к знахарю какому? Маньчжур наверняка знает кого‑то – обязан знать!

Пока он размышляет, терзаемый совестью, время неумолимо ускользает, словно песок сквозь пальцы. Уйти или остаться? Слишком тяжёлый выбор. Гнёт никак не может определиться, как же ему поступить: рискнуть чужой жизнью или собственной свободой?

В этот день Истислав Истомин усвоил одну истину – усвоил тщательно, впитал в себя и пронёс через всю оставшуюся жизнь. Истина заключалась в том, что если ты не готов сделать выбор, то его сделают за тебя.

Дружинники заламывают руки так, что любое движение приведёт к повреждению суставов. Беспомощность горечью оседает на языке, застревает комом в горле. И Гнёту впору бы злиться и волком на них рычать. Но, глядя на то, как один из дружинников проверяет пульс Мормагона, он чувствует облегчение и слабые отголоски благодарности.

«Быть может, всё не зря, — думает Гнёт. — Быть может, Мормагона спасут».

В конце концов, лучше отсидеть в остроге, чем мучиться угрызениями совести, зная, как подвёл своего друга, оставив истекать кровью. Да и что им сделают‑то? Оружия при них нет. Точнее, почти нет – один пистолет, так то ж баловство, несерьёзно. А Гнёт вообще может напеть, что случайно забрёл на территорию порта, а потом испугался перестрелки и кинулся наутёк. Придумает что‑нибудь – не впервой! Да и Маньчжур подсобит, не бросит своих!

***

Спустя два дня в камеру, где Гнёт ожидает суда, заходит один из лихоборцев и, неловко переминаясь с ноги на ногу, сообщает, что Мормагон умер. К моменту, когда его доставили в больницу, он потерял слишком много крови. Редкая группа, да ещё и резус‑отрицательный… В общем, не спасли.

А самому Гнёту, ввиду недостаточного количества улик, но большого количества приводов, дали четыре года. Повезло. Будь он совершеннолетним, десятку впаяли бы.

Его увозят в холодной машине, с запястьями, закованными в натирающие кожу наручники, – исхудавшего от казённой еды, пресной и постной, – прямиком в новую жизнь. Туда, где он будет не просто молодцом‑удальцом, местным задирой, отбирающим копейки у школьников. Та часть его жизни, где прегрешения отрабатывались в местном храме, закончилась.

Отныне Гнёта ждут постоянные проверки на вшивость, за непрохождение которых спрашивать будут как со взрослого. Его тело научится не чувствовать боли от сотни гематом, которые станут почти привычными. А когда всё закончится, за Гнётом закрепится прочное клеймо отсидки. Такие метки в кожу въедаются вместе с чернилами – не забыть, не вывести.

Одна радость: на улице его никто не сочтёт трусом. Почему‑то сейчас это кажется ему особенно важным.

А ещё Истислав Истомин искренне надеется, что с его бабушкой всё будет в порядке. Мормагон ведь обещал позаботиться о ней. Мормагон обещал… И эта мысль, горькая и хрупкая, как последний лучик солнца перед бурей, остаётся с ним – якорем в водовороте грядущих испытаний.

Глава 7. Властимира

Зарев‑месяц1[11]в Восточном Княжестве исконно считается одним из самых жарких, однако в 7493 году2[12]решил превзойти все мыслимые и немыслимые ожидания, плавя асфальт и заставляя кровь кипеть в венах. И это – в последние летние деньки, когда люд ожидает первой освежающей прохлады.

Властимира опирается спиной на кирпичную стену, рискуя запачкать рубаху и навлечь на себя родительский гнев. Что ж, сейчас куда важне

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

0

Соответствует 28 апреля 1980 года от рождества Христова.

0

Короткая женская верхняя одежда до талии или до поясницы.

1

Радарь – ясновидящий, колдун.

2

апрельским

0

Пантеон из Шести Богов, был принят Князем Владимиром.

1

Чинуша - грубое название чиновник.

2

Калинов мост соединяет мир живых (Явь) с миром мёртвых (Навь). Под ним течёт река Смородина.

0

Изок – июнь.

0

Примерно 184 см.

1

Сентябрь.

0

Август.

1

1984 года.