Злая Зима. Первые Заморозки

Вот так она и живёт – неизменным лавированием меж мнениями людей, которым и дела‑то до неё нет. Ни до неё, ни до пьющего супруга, ни до непутёвого сына.

Отец раздражённо машет рукой и уходит в кухню, дабы плеснуть себе рюмку. Ничего нового, всё как обычно. Гнёт прикладывает руку к лицу, убеждаясь, что скуловая кость цела. Синяк, конечно, будет знатный, но ему не привыкать.

Мать за рукав вышиванки тащит его в ванную умываться. Пока Гнёт трёт руки с мылом, тщательно вымывая грязь из‑под ногтей, она всё приговаривает да причитает:

— Ты отцу не перечь. Знаешь же, он у нас норовом вспыльчив, да отходчив. Сейчас поест, успокоится. Только сам не начинай первый. Поддакивай ему да помалкивай.

Гнёт сдерживается от язвительного комментария, что не нанимался быть китайским болванчиком, но вовремя прикусывает язык. Она ж как лучше хочет. Просто не может дать другого совета, кроме того, которым всю жизнь сама пользуется. Женщин за такое винить нельзя – их только жалеть можно.

Он успокаивающе обнимает мать, поражаясь тому, какая же она маленькая. Сам он ростом пошёл в отцовскую линию: сорока одного с половиной вершков в высоту1[9]вымахал, косая сажень в плечах, хоть сам по себе и худощавый малость. А вот матушка ему едва макушкой до плеча дотягивается. Как он может ей дерзить, перечить? Роднее её никого нет – матерей уважать должно, таков закон. Узнай кто, что он матушку огорчать вздумал, спросят – мало не покажется. И поделом.

Выйдя из ванной, он направляется в кухню, которая приходится ему по совместительству ещё и спальней. Усевшись на видавший виды стул, обещающий вскоре превратиться в табуретку, Гнёт ждёт, пока матушка наполнит его тарелку. Он мог бы и сам, да у отца от такого мигом шерсть на загривке дыбом встанет. Смеян Новикович свято уверен, что это женская обязанность – за столом прислуживать. То, что женщина вровень с ним на работе пашет, его почему‑то не колышет.

На ужин сегодня зелёные щи – самое то для ранней осени. Бульон вроде даже на кости сварен: в их доме такое – редкость. Под пристальным взглядом отца Гнёт принимается за трапезу, щедро сдабривая щи сметаной.

— У бабки был сегодня?

Содержимое ложки едва не выливается на стол, но Гнёт успевает вовремя подставить ладонь. Матушка принимается за причитания, что дитятко обожгло руку, но ему такое – хоть бы хны. Сам тянется за кухонным полотенцем и вытирается, не обращая внимания на лёгкую боль в ладони. Вопрос отца застал его врасплох.

— Был.

— И как она? Плохо, поди, живётся на государственную пенсию, да на мои гроши?

На государственную пенсию жилось бы неплохо, если бы цены не росли как на дрожжах. А так… На кусок хлеба с маслом, конечно, хватает – да и будет. Что же до отцовских грошей, то на них в лучшем случае на три‑четыре дня протянуть можно. Гнёт старался сам помогать бабушке, чем мог: то мешок сахара притащит, то муки для пирожков, а то и картошкой умудрится разжиться. Отцу об этом, правда, лучше не знать – а то начнёт, как в прошлый раз, причитать, что его матери бандитские подачки ни к чему, и пойдёт ещё всё принесённое ей в дом обратно выносить.

— Тяжко живёт. Но справляется, — бурчит, не поднимая головы. Смотреть на рожу напротив, так похожую на собственную, только порядком пропитанную, желания нет.

— Как же, справляется, — ворчит отец. — Как в следующий раз к ней соберёшься, скажи, пусть дурью не мается, к нам переезжает. Мы её халупу сдадим – всё какие‑то деньги в семью.

Гнёт давится супом от такой новости. Прокашлявшись под спокойным взором отца и взволнованным – матери, он разводит руками, едва не охватывая ими всю кухню, на которой они втроём едва умещаются.

— Куда к нам переезжать‑то?! У нас однокомнатные хоромы. В коридоре ей, что ли, постелем?

— Почему в коридоре? — недоумённо поднимает брови Смеян. — Тут, в кухне. Ночью, если стулья задвинуть, вторая раскладушка вполне поместится.

Он издевается?! Гнёт в неверии переводит взор на мать. Она сидит как воробушек – скукожившись, нахохлившись, занимая слишком мало места. Но, судя по выражению лица, для неё предложение отца неожиданностью не было. Они что, вместе это обсуждали?!

Смеян Новикович был человеком суровой закалки, с непростой судьбой и скверным характером. Многим чудилось, что именно он – глава семьи. В принципе, так оно, наверное, и было. Вот только голова смотрит туда, куда хочет шея. Сколь бы ни был отец упрям и взбалмошен, получалось практически всегда так, как того желала Любава Хотеновна. Добивалась она своего весьма своеобразно, но верно. Исключением было только пьянство отца, с которым матушка пока не сладила. Однако и попыток не оставляла, упорно бегая по бабкам да знахаркам.

Гнёту становится даже интересно, как они себе это представляют: привезти бабушку – хоть и из маленькой, но своей собственной квартирки – и предложить спать на раскладушке в кухне рядом со взрослым внуком. Замечательно! Она ведь именно такую старость себе всю жизнь и представляла!

— Да вы чё? — он даже не пытается притворяться вежливым, опешив от затеянного ими безумства. — Старого человека, как собаку, на полу положите?!

Отец тут же отвешивает ему звонкий подзатыльник.

— Ты давай мне тут не умничай! Не на полу, а на раскладушке. Ты вон тоже так спишь. Хочешь сказать, родной отец с тобой, как с собакой, обращается?!

Гнёт знает, что добрая половина молодцов‑удальцов живут немногим лучше. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. Мало у кого из знакомых ровесников имелась собственная, отдельная комната: в основном её приходилось делить с братьями и сёстрами. Но чтобы взрослого парня положить рядом со старушкой в маленькой кухне, где и одному места мало… Это уже за гранью скромного уровня жизни – примерно возле отметки откровенной бедности.

Он и так смирился, что вряд ли сможет привести когда‑нибудь девушку домой. Не на раскладушке же ей предлагать устраиваться и не на родительском диване! Но теперь и подумать страшно, каково будет вот так ютиться.

Тем более что деньги, полученные от сдачи бабушкиной квартиры, вряд ли пойдут ей в руки. Скорее всего, отец будет большую часть из них оставлять себе, дабы с честной совестью пропивать и прогуливать, а жалкие остатки бросать им, как собаке кость. И будет при этом важничать, какой он кормилец. Нет уж, лучше Гнёт как‑нибудь сам бабушке втихую поможет, чем обречёт доживать дни в свинских условиях.

Ему остаётся лишь молча вернуться к трапезе, не обращая внимания на тяжёлый взор отца и постоянно суетящуюся мать, норовившую объяснить, почему так будет лучше. Вот только не уточняющую, кому.

Расправившись со щами, Гнёт сам моет за собой тарелку. Пусть отец сколько угодно кряхтит, что это не мужское занятие, – плевать. Его не белоручкой воспитывали, а молодцом‑удальцом.

Поблагодарив мать за ужин, он отправляется в единственную комнату, которая служит родителям одновременно спальней и гостиной. Пока они болтают в кухне, попутно обдумывая план поживиться за счёт его родной бабушки, у Гнёта есть возможность побездельничать. Почитать что‑нибудь, например. Телевизор у них недавно сгорел, а купить новый пока возможности не было. Да уж… Великий Князь полгода как сменился, а жить легче не стало.

***

Следующее утро начинается до тошнотворного рано. Перед школой нужно было успеть заскочить в Стан, потому что Батька решил провести общее собрание. С трудом разлепив глаза, Гнёт плетётся в ванну и встаёт под прохладный душ. Нужно держать тело в морозе, чтобы укрепить молодецкое здоровье. А то будет потом всю зиму квёлым ходить. Да и бодрят такие процедуры с утра, снимая всякую сонливость и вялость.

Вытирая вьющиеся волосы полотенцем, Гнёт бросает быстрый взгляд в зеркало и ловит себя на мысли, что впору бы и подстричься. Да только лишних рублей на парикмахерскую наскрести не получается. Может, попросить маму обкорнать покороче? А то ходит, как девка. Скоро впору будет косы плести.

Натянув на себя чистую рубаху и видавшие лучшие времена брюки, Гнёт выходит навстречу утренней прохладе. Ревун месяц2[10]всё ещё довольно знойный в Восточном Княжестве: днём можно преспокойно купаться. А вот вечера и ранние часы заставляют слегка ёжиться, напоминая, что вскоре листья начнут багроветь и опадать, а лёгкая одежда сменится более тяжёлыми кафтанами.

Гнёту такое не по душе: он любит тёплую пору, когда можно допоздна носиться на улице, не боясь окоченеть, любоваться стройными женскими ножками в коротких сарафанах, уходить в лес по ягоды и чувствовать себя вечно молодым да хмельным. Хотя одурманивающих напитков он никогда не пробовал и не собирался, глядя на родимого отца. Не хватало ещё также хронически опухшей рожей обзавестись!

Возле подъезда его дожидается Мормагон, живущий неподалёку. Боёк стоит, прислонившись спиной к стене, и читает книгу. Гнёта всегда поражало то, что, в отличие от большинства молодцов‑удальцов, старший приятель коротал время не за сигаретами, а за чтением. Причём не абы чего, а обязательно заумного: либо классика, либо восточная поэзия с их ямбами да хореями, либо вообще академический учебник у него сыщется.

Молча обменявшись рукопожатиями, они устремляются в Стан. Гнёт силится завести беседу, да что‑то не клеится. Мормагон как воды в рот набрал. Вот вечно он так! Чего, скажите на милость, Гнёта дожидался? Мог бы и сам доплестись. Впрочем, несмотря на свою немногословность, Мормагон оставался хорошим парнем.

На первый взгляд опрятный, начитанный юноша производил впечатление того, у кого Гнёт без зазрения совести отнимал мелочь и щедро одаривал подзатыльниками. Но только на первый. Ибо удар у Мормагона был не то что жёсткий – почти смертельный. Один раз по неосторожности человека на тот свет отправил, с трудом острога избежал. И то потому, что один против троих стоял. Его, в общем‑то, после этого из академии и попёрли. Зря, конечно. Мормагон – башковитый парень. Дали бы ему нормально доучиться, вышел бы толк. А так – одним мордоворотом больше на улицах Востокграда стало.

Дверь Стана открывается с противным скрипом, напоминающим, что пора бы и петли смазать, пока окончательно не заржавели. Народу много собралось: все стригуны, бойки и тёртые с их района. Разве что мальков не было, но оно и понятно. Чего тут делать тем, кто меньше года в молодцы‑удальцы выбился? Пусть сперва покажут, чего стоят.

Батька Маньчжур развалился в мягком кресле посреди зала и потягивал трубку, выпуская колечки дыма в воздух. Желание покурить тут же начало раздражать нервные окончания, но вытащить сигарету на глазах у Батьки было равносильно тому, что подёргать тигра за усы. Маньчжур на дух не переносил, чтобы кто‑то при нём курил.

Оно и понятно: он средь них самый старший, всему голова. Нечего челяди перед ним на равных себя вести. К тому же Маньчжур считал обыкновенные сигареты признаком плебейства и никогда к ним не притрагивался, оставаясь верным своей неизменной трубке. Вычурной такой, покрытой красным лаком, с китайскими иероглифами.

Невысокий, щуплый, с характерными для человека его крови узкими глазами и лисьей, хитрой улыбкой, он более походил не на Батьку молодцов‑удальцов, а на выходца из Триады. Вон, все руки в причудливых татуировках – от плеч, открытых благодаря цветастой безрукавке, до кончиков смуглых пальцев. Ими Маньчжур сжимал старые, видавшие виды чётки, которые любил перебирать в моменты тяжких дум – или когда собирался устраивать очередной мордобой.

Выглядел Батька, в отличие от большинства собравшихся, бодрым и полным сил. И не потому, что был ранней пташкой, а потому что жил в собственном, весьма далёком от нормального режиме. Маньчжур питал особую слабость к предрассветным часам, когда ночь рассеивалась, уступая место зареву. А вот дневное время на дух не переносил, считая его невыносимо шумным и удушающим. Потому и спать ложился часов в десять утра, потом дрых до шести‑семи часов вечера, выползал из своей норы в вечернюю мглу, когда солнце уже скрывалось за горизонтом, хищно оглядывая свою вотчину, и всю ночь напролёт наводил порядки – пока на небе не появлялись первые розовые лучи солнца.

Видимо, поэтому Маньчжур и не женился до сих пор. Попробуй‑ка найди себе бабу с таким режимом! Даже с девками особо не хороводился, хотя, казалось бы, человек уважаемый, при деньгах.

Оглядев присутствующих весёлым взором, Маньчжур подносит два пальца ко рту и заливисто свистит – да так, что в ушах звенеть начинает. До чего же гадкая привычка! Однако действенная: в Стане тут же делается тихо, как на Моранином Кургане. Молодцы‑удальцы устремляют взгляды на Батьку и готовятся внемлить каждому его слову.

Маньчжур лихо запрыгивает на кресло, становясь на него босыми ногами, и оглядывает собравшихся. Его взор можно было бы назвать хмельным, да только не водится за ним такой привычки. Скорее, это какая‑то внутренняя, неведомая сила придаёт Маньчжуру эту лихость и лёгкость.

— Други мои! — голос у Батьки на удивление приятный, мягкий. — Что‑то засиделись мы с вами по хоромам, пора бы и кости размять. А то на нас уже поглядывать скоро косо начнут. Что ж мы с вами за молодцы‑удальцы такие, коли для Княжества Восточного ничего не делаем? Скоро молва пойдёт, что только и годимся кошельки воровать.

Подобная молва о них и так уже идёт – это ни для кого не секрет. Для чего Маньчжур решил вспомнить, что они тут якобы для поддержания порядка собираются, непонятно. Да, они были частью родного Восточного Княжества – частью своего города, частью своих улиц. Но не более того. Никто их всерьёз не воспринимает – это ясно как день.

— Да ладно кошельки ещё, — с напускной тоской вздыхает Батька, — самовары с ярмарки тащим!

Гнёт чувствует, как в его сторону начинают коситься. «Да что они прицепились‑то? Ну было дело. Так они с Соловьём и Лиходеем уже и по морде получить успели, причём неоднократно, и трудами праведными свой грех отработали. Нет же, при каждой возможности тот треклятый самовар им припоминают».

— Так вот, други мои верные! Все же слыхали, что новый Князь, назначенный из Столицы, к нам пожаловать изволит?

Ему вторят недовольным мычанием. Мало кому пришлось по душе, что Востоком теперь будет управлять Щукин – личность довольно сомнительная, но подмазанная к Великокняжеской семье. Он для них чужой, а следовательно, никакого доверия и уважения не вызывает – как и всяк, получивший должность свою не по чести и выслуге, а по родственным связям.

— А что так грустно? — заговорщицки подмигивает Батька. — Праздник же! Такая птица важная в наши края летит. Надобно бы уважить, что ли?!

На этот раз Маньчжуру отвечают куда более восторженными криками. Почуяли скорую кровь. Не просто так Батька эту речь завёл, ох не просто! Видимо, замыслил что‑то.

— Вот и я думаю, что надо. Встретить Князя как доброго гостя да проследить, чтоб никакие лихие люди ему дорогу не перебежали. Добро, братцы?

— Добро, Батька! Добро! — срывая голос, вторят единым криком.

Тут и дураку понятно, что встречать нового Князя будут не хлебом‑солью. Гнёт в предвкушении скалится. Он чувствует себя акулой, учуявшей первые капли крови. «Прав Батька! Доколе им мелкими разбоями промышлять – пора бы и за дело взяться! Показать столичной шавке, что он здесь никто и звать его никак».

— Вот только одна беда у нас, братцы! — разводит руки в стороны Маньчжур. — Как же мы нашего Князя, Весемира Воеславовича, защищать‑то будем, коли у нас оружия нет?

Тишина была не столько оглушительной, сколько красноречивой. Всем стало понятно, для чего собрал их Батька. Достать настоящее боевое оружие было делом хлопотным, но возможным. Среди них были те, кто им пользовался. Но всё же даже в их кругах наличие нагана или револьвера было редкостью. А Маньчжур ясно даёт понять, чем им предстоит в ближайшем времени разжиться.

Оружие было удовольствием, дозволенным в их государстве лишь служивым людям, но никак не молодцам‑удальцам. Попробуют пойти против правил – пощады никто не даст. За такое придётся отвечать по всей строгости закона. Тут мытьём полов не отделаешься.

— Чего закручинились?

Батька откровенно фиглярствует, стоя на своём вылинявшем кресле. Ещё немного – и колесом по комнате ходить начнёт. Вот только ему слова поперёк сказать никто не смеет. Маньчжур лишь с виду щуплый да развесёлый. А как до дела доходит, становится лютым зверем: рвёт на части и своих, и чужих. Буквально рвёт, пуская в бой и кулаки, и тяжёлый кастет, и особым образом наточенный нож, грубо и глубоко вырезающий куски плоти.

Маньчжур был опасен – душегубец, хитрый настолько, чтобы оставаться безнаказанным. Прозорливый, знающий всё, что творится в Восточном Княжестве и за его пределами. Хитрый, как лис, он был способен решить любую проблему, но брал за свои услуги втридорога. Становиться его должником – себе дороже. Потому что кто не мог платить ему монетой, платили мясом.

И всё же, несмотря на всю лютость и жестокость, Маньчжур пользовался уважением – потому что слово своё держал и всегда выполнял обещанное ровно в срок и ровно в той мере, как договаривались.

— Да не отчаивайтесь, братцы! Батька уже всё решил. Оружие неделю спустя уже в наше Княжество прибудет – прямиком в порт, — он хитро обводит присутствующих масляным взглядом. — А вот забрать его уже самим придётся. Мормагон!

Боёк сглатывает и делает шаг вперёд. Очевидно, ситуация ему не по душе, да деваться некуда. Смотрит прямо, не отводя взгляд. Маньчжур довольно хмыкает. Ему никогда не нравились трусы да льстецы – уважал людей с характером. Правда, уважать уважал, а норов угомонял всегда вовремя, чтоб не зазнавались раньше и не забывали, кто тут главный.

— Ну что, Мормагон? — мягко, по‑отечески любопытствует Маньчжур. — Сдюжишь работёнку?

Спрашивает так, будто речь идёт о чём‑то незначительном – колесо помочь поменять или забор покрасить, а не нарушить закон, рискуя собственной шкурой. Вот только права выбора сейчас у Мормагона нет. Даст заднюю – Маньчжур его прямо здесь, при всех изувечит и погонит в шею. Слабакам средь молодцов‑удальцов не место. Как говорится, назвался груздем – полезай в кузов!

— Сдюжу, Батька, — голос бойка совсем сиплый, видать, от волнения в глотке пересохло.

— Что‑то мне твой тон доверия не внушает. Ты давай веселее как‑то, — выпятив нижнюю губу, паясничает Маньчжур. — Тем более не один же на дело пойдёшь. Вон у тебя стригуны какие! Все как на подбор. Самовары таскать горазды – глядишь, и для такой работёнки сгодятся.

«Доколе их ещё будут этим самоваром несчастным… Так, погоди‑ка! Это Маньчжур сейчас намекнул, чтобы Мормагон Гнёта с Лиходеем и Соловьём с собой на дело прихватил?!»

— Не то чтобы у них до сей поры руки были чистыми, — мысленно рассуждал Гнёт. — Но одно дело – морду кому‑то набить или копейкой лишней разжиться. И совсем другое – пойти на такое дельце, с которого прямиком в острог угодить можно. А то вообще шальную пулю словить от служивых дружинников. Речь сейчас идёт о реальном боевом оружии – его стеречь должны, как зеницу ока! Да и с чем они против дружины‑то пойдут? С ножами и дубинками? Аль им Батька свой кастет одолжит?!

— Эх, молодцы‑удальцы мои, — разводит руками в стороны Маньчжур, — смотрю я на вас – не нарадуюсь. Вон какие ответственные! Князя защищать готовы.

Он спрыгивает с кресла и подходит к Мормагону, закидывая татуированную руку тому на плечи. Жест вроде как панибратский, но предупреждающий. Маньчжур горазд был своими длинными худыми конечностями на удушающий брать – да так крепко, что даже такому силачу, как Мормагон, не вырваться.

«Это балаган какой‑то, да простят их боги! — думал Гнёт. — На такое дело надо кого‑то из тёртых калачей посылать. У них и опыт имеется, и оружие своё. А нам‑то куда?! Одному бойку и трём стригунам…»

Ладно, Мормагон ещё. Он парень крепкий и ушлый. Соловью там что делать? У него сестрёнки младшие дома – посадят в острог, кто о них позаботится? Лиходей ещё куда ни шло: он явно под благословением Перуна родился, бьёт метко, бегает быстро. Но ведь тоже до этого только таким же молодцам‑удальцам бока мял – против дружинников едва ли попрёт.

Про себя Гнёт даже думать боялся. Трусом он не был – надо будет, пойдёт. Да только он не дурак: прекрасно понимает, что не выстоит против действительно подготовленных дружинников. В лучшем случае сбежать успеет. «Эх, может, курить бросить? Вроде от этого дыхалка лучше…»

— Так что, не кручинься, Мормагон! Я в вас верю. Сделаете всё, что вам Батька велел, — так будет и вам за то награда. Честь по чести, в лучшем виде. Тебя в тёртые определим, а стригунов твоих до бойков поднимем. Ну? По рукам?

Волнение, что до этого крысой грызло Гнётову душу, сменяется надеждой. Выбиться в бойки было давним желанием. Там и доля у него будет уже другая – стало быть, в кои‑то веки разживётся копеечкой. Бабушке помочь сможет – не придётся ей к ним переезжать. Да и смотреть на него уже по‑другому станут, будут серьёзные дела доверять. А уж как Соловей с Лиходеем такой перспективе обрадуются! Им‑то тоже живётся несладко.

Странно, что Мормагон от озвученных Батькой перспектив не сильно в восторг пришёл. Ему вообще в тёртые калачи путь‑дорога открыта стала. Считай, уважаемым человеком сделается – как сыр в масле кататься будет. Начнёт шубу добротную носить, а спустя какое‑то время и собственным автомобилем, глядишь, разживётся. Девки на шеютолько так бросаться станут. Не жизнь, а сказка! За такое и шкурой рискнуть можно.

— Добро, Батька, — пытается выдавить из себя улыбку Мормагон, вот только выходит паршиво. — Будет сделано. Честь по чести.

Глава 6. Гнёт

— Ешь на здоровье, Истислав, я тебе, если что, и добавки положу, — бабушка ласково поглаживает его по спине, с умилением глядя на то, как он уминает тёплые, румяные пирожки за обе щёки.

Гнёту делается неудобно. Он обычно сам старается ей продуктами помогать, как может. Знает ведь, что бабушкиной честно заработанной пенсии и на еду с лекарствами с трудом хватает. А сейчас вон сидит тут и бессовестно объедает её, будто пирожков с картошкой отродясь не видел.

В следующий раз на сытое брюхо надо будет к ней идти, чтобы не набрасываться на стряпню, как голодный пёс. Но кто ж виноват, что её еда такая вкусная, будто приготовлена не из простого теста, а заговорённого?! Не просто так ведь говорят: любовь – лучшая приправа.

— Да не надо мне добавки, ба. И так живот скоро треснет. Ты сама лучше присядь, поешь спокойно. А то всё суетишься, как будто я маленький.

Божена Истиславовна ласково треплет Гнёта по курчавой макушке. А потом садится рядом, подпирая щёку кулаком, и продолжает любоваться тем, как он жуёт пирожок. И почему бабушки так радуются, когда их внуки едят? Что за странное желание откормить? Причём именно внуков – над детьми‑то так никто не трясётся.

Будто читая мысли Гнёта, бабуля смеётся и наливает ещё ароматного травяного чая в его кружку:

— Давай, давай, а то вон какие синяки под глазами.

— Так синяки ж от недосыпа, а не от недоедания.

— А на сытый желудок и спится лучше! — задорно парирует Божена Истиславовна.

Гнёту только и остаётся, что улыбаться. И дать мысленный зарок позаботиться о ней во что бы то ни стало. Дело, на которое их Маньчжур отправляет, сразу начинает казаться ещё более заманчивым. Выбьется в бойки – сможет безо всякого труда бабушкин холодильник забить едой. Глядишь, даже лакомствами заморскими разживётся. Не придётся ей больше каждую копейку считать, да к ним в тесные хоромы переезжать.

От последней мысли становится тошно. Ежели отец прознает, что Гнёт к бабушке заходил, то опять возьмётся расспрашивать, когда она к ним наконец‑то пожалует – в тесной кухне на жёсткой раскладушке ютиться. Смеян коршуном вокруг её хором теперь кружиться будет, будто зверь, учуявший запах добычи.

— Слушай, ба, к тебе батька мой не захаживал? — как бы невзначай спрашивает он.

— Ой, да когда ему, — отмахивается Божена. — На работе всё время спину гнёт.

Нужно отдать отцу должное: работягой он и правда был добросовестным. В автомастерской даже понюхать алкоголь себе не позволял. Зато стоило ему выйти за ворота, как начиналось! Знай только закладывал за воротник.

— Ба, я вот что сказать хотел. Если он тебе что‑то предлагать начнёт… Ты, конечно, сама смотри. Но вообще знай, что дома у нас всё в порядке и нужды никакой нет.

Божена тут же взволнованно подхватывается:

— Это что ж он мне такого предложить‑то должен?

Гнёт мысленно ругает себя за длинный язык. Ну раз начал, надо заканчивать. А то с родителя станется заболтать старушку. И будет она у них на правах приживалки в уголке сидеть и выслушивать по три раза на дню, как её тут кормят‑поят за просто так.

— Да ты же знаешь папу. Постоянно жалуется на что‑то. Так что, если он станет тебе сказывать, как нам денег не хватает, ты не слушай. Это он так, прибедняется. Мы живём в достатке, волноваться не о чем. Сама же говоришь, трудиться он день и ночь. Да и мама работает.