Cага Дераверна. Заповедь Дракона

Гном не договорил, но повару и не нужны были слова. Острие ножа, замершее у самого горла, объясняло всё гораздо доходчивее. Кровь проливать без нужды они не хотели, но рука Лорика была тверда. Повар тяжело сглотнул и отвёл взгляд.

— Мои «друзья», — хрипло произнёс он. — Подсказать я ничего не могу. На мне заклятие. Оно не даёт мне сказать, как пройти к главарю банды. Колдун, который его наложил, был, мягко говоря, не самым аккуратным. Снять его, наверное, можно, но я не знаю как. И лучше нам не задерживаться. Суп давно должен быть готов. Если я пропаду ещё хоть ненадолго, это заметят.

Сэнд и Лорик отошли в сторону и начали тихо обсуждать услышанное. Положение было хуже, чем казалось сначала. Тот странный человек говорил Сэнду, что он способен войти во Врата сновидения. Для обычного человека это звучало как бред, но Сэнд уже не мог отмахнуться от этих слов. Такое было по силам только магам, да и то далеко не всем. Даже глава коллегии смог бы сделать подобное лишь при достаточном запасе крови. Значит, шанс был. Пусть и крайне слабый.Проблема заключалась в другом: Сэнд не умел колдовать. Он не знал заклинаний, не владел магическими кругами и никогда не пытался ничего подобного. Но отступать было некуда. Заклятие, наложенное на повара, нужно было снять. И если для этого потребуется рискнуть — значит, он рискнёт. Он кивнул Лорику и попросил того отойти чуть дальше. Гном недовольно нахмурился, но подчинился. Он тяжело переступал с ноги на ногу и ворчал себе под нос, явно не одобряя того, что Сэнд не рассказал ему о своём плане заранее. В его взгляде читалось раздражение, почти обида, но не злость. Лорик понимал: в их положении доверять можно было не каждому, и всё же он рассчитывал, что между ними будет больше откровенности.

— Тьфу ты, мальчишка, — пробормотал он, покачав головой.

Сэнд снял плащ. Ткань могла помешать, а сейчас ему нужно было двигаться свободно. Внутри у него всё сжималось от тревоги. Он сам не до конца понимал, что собирается делать. О магии он знал лишь по чужим рассказам — по слухам, которые передавали шёпотом у очага, и по байкам, что любили травить в трактирах. Говорили, будто заклинания легче всего питаются кровью. Не потому, что кровь была магической сама по себе, а потому что в ней заключалась жизнь — а значит, и сила, способная пробудить колдовство. Он положил плащ на ближайший стул рядом с поваром. Тот при этом побледнел ещё сильнее и заёрзал в своих путах, решив, видимо, что его вот-вот убьют или принесут в жертву. На его лице застыл настоящий ужас. Сэнд вынул отцовский кинжал и на мгновение замер, стиснув рукоять так крепко, что побелели пальцы. Сердце колотилось в груди так сильно, будто пыталось вырваться наружу. Каждая секунда казалась слишком долгой. Чем больше он тянул, тем сильнее сомневался, что вообще способен сотворить хоть что-то. Повар зашёлся в крике, дёргая руками и ногами, насколько позволяли верёвки. Деревянный пол под его каблуками скрипел и дрожал. Он снова и снова звал на помощь, не сводя глаз с кинжала, будто надеялся, что его чудом спасут в последнюю секунду.

— Стой! Что ты делаешь?! - яростно крикнул повар, пытаясь вырваться со стула.

Но Сэнд уже принял решение. Он резко провёл лезвием по ладони. Боль вспыхнула мгновенно, острой полосой прорезав всё тело. По коже тут же потекла густая тёплая кровь. Сэнд пошатнулся, но удержался на ногах. Стиснув зубы от обжигающей боли, Сэнд начал медленно обходить повара по кругу. Он пытался сосредоточиться на пульсации в раненой руке, взывая к той странной силе, что дремала где-то глубоко внутри. Ему нужно было нащупать ту невидимую нить, что связывала жизнь, волю и саму ткань реальности. И в этот миг пространство вокруг него надломилось. Свечи, расставленные в комнате, разом захлебнулись тьмой. По подвалу пронёсся резкий, ледяной порыв ветра, хотя все двери были заперты на засовы, а узкие окна заколочены. Доски пола под ногами Сэнда не просто заскрипели — они начали вздыматься и опускаться, словно таверна стояла на спине пробуждающегося исполина. Сэнд рухнул на колени. Боль в ладони сменилась невыносимым давлением в витках. В голове зазвучала та самая песня — жуткая, монотонная, лишенная привычной человеческой мелодики. С каждой секундой она нарастала, превращаясь в нестерпимый, пронзительный вой, от которого, казалось, вот-вот лопнут барабанные перепонки. Голоса вспыхнули в его сознании сотнями искр:

— Нет не делай этого! Остановись! Спаси нас! Уйди! - продолжали кричать в голове Сэнда, становясь все более неистовыми

Сэнд закричал, пытаясь заглушить этот хор, но его собственный голос потонул в грохоте магии. Из его окровавленной ладони вырвался пурпурный луч. Он не был похож на свет лампы - это была рваная, пульсирующая жила чистой энергии, которая шипела и извивалась, словно живое существо. Лорик, наконец осознав, что Сэнд вызвал силы, с которыми не в состоянии совладать, с коротким рыком бросился к другу, надеясь сбить его с ног и прервать ритуал. Но было поздно. Мощная волна невидимой силы ударила гнома в грудь. Его отбросило назад; он с грохотом снес тяжелый дубовый стол и затих, ударившись головой о каменную кладку стены. Заклятие окончательно вышло из-под контроля. Воздух в комнате стал густым и вязким, он дрожал, как марево над выжженной пустыней. Огни в очаге за кухонной перегородкой взметнулись до потолка, приобретая мертвенно-бледный оттенок. Люди наверху, в общем зале, в панике бросились к дверям, слыша, как под полом пробуждается нечто древнее. Яростный пурпурный луч вонзился в грудь повара. Это не было физическим ранением — магия прошивала саму суть человека, выжигая чужое клеймо. Несчастный выгнулся дугой, его крик перешел в нечеловеческий хрип. Тьма и свет перемешались в безумном вихре, стирая границы реальности. И тогда дверь, ведущую в кладовую, вышибло мощным ударом. На пороге возник высокий силуэт эльва. Его лицо было спокойным, почти холодным, но в глазах отражалось понимание опасности. Не теряя ни секунды, он рванул на груди амулет — золотое солнце, переплетенное корнями древнего древа. Вскинув артефакт над головой, эльв четко, во властном приказе, произнес слова на певучем, магическом языке Аванед.

— Андо анавин! - Звук его голоса был подобен удару колокола, который разом заглушил безумную песню в голове Сэнда.

В ту же секунду всё прекратилось. Ветер стих так же внезапно, как и начался. Пурпурное свечение опало пеплом. Земля под ногами замерла. Сэнд, полностью истощенный, без чувств повалился на пол рядом с поваром, чьи путы теперь бессильно свисали с запястий. В подвале воцарилась тяжелая, звенящая тишина, нарушаемая только треском догорающих в очаге поленьев. Эльв опустил амулет и медленно обвел взглядом разгромленную комнату. Заклятие было остановлено, но цена этой маленькой победы ещё только предстояла быть осознанной.

Глава 3 - Получение ответов

Воспоминания - самое ценное, что остается у живых существ, даже когда вокруг сгущается тьма. Пока они живы, в груди теплится искра надежды, и ни один мрак не способен отнять у них прошлого.

Инаэль. Верховный маг коллегии.

Сэнд приходил в себя долго, словно выплывая из вязкого, дурно пахнущего болота. Веки казались свинцовыми, прикипевшими к глазам, будто обоженные раскаленным металлом, и каждое усилие разомкнуть их отзывалось тупой пульсацией в висках. Он помнил, как звал силу, и помнил, как эта сила, не терпящего дилетантов, едва не истощила его дух досуха. Грань между истинным колдовством, и самоубийством всегда была тоньше волоса, а маги-самоучки, возомнившие себя хозяевами стихий. обычно заканчивали свой путь одинаково — плаха или безумие. Сэнду в целом везло. Пока что. Когда зрение наконец начало возвращаться, мир предстал перед ним размытым пятном, залитым тусклым, неверным, желтоватым оттенком, но даже так, сквозь пелену, он сумел разглядеть очертания комнаты. Первом делом взгляд зацепила за обычную тумбу. Массивная, из темного дуба — такая мебель стоила целое состояние и обычно украшала особняки аристократов в Верхнем городе, а не притоны или подвалы таверн, где он возможно находился. На ней сиротливо догорала единственная свеча. Больше в комнате не было ничего — ни личных вещей, не умывальника, ни даже мелкого окна. Абсолютная, гнетущая пустота, запертая в четырех стенах, еще и неизвестно где.

— Подземелье? Темница? — промелькнула, аккуратная паническая мысль. Рассуждения не заканчивались. — Если его бросили в казематы стражи, то где кандалы? Где магический ошейник, способный подавить магические способности и волю?

Вместо холодного камня под ним была относительно мягкая кровать, не домашняя, но достаточно уютная. А затылок тонул в подушке, набитой отборной овечьей шерстью — и это было также не обычно, ранее пределом мечтаний могла быть свежая солома, а здесь возникало ощущение безопасности. Сэнд попытался сесть. Тело ощущалось чужим, ватным, будто он прожал в этой тишине не один год. Он заставил себя напрячь всей свои оставшиеся мышцы, рванулся вверх и тут же сдавленно вскрикнул, рухов обратно на кровать. Боль была чудовищной. Она не просто резала - — она текла по всем жилам. Особенно страдали кисти рук, через которые он пытался пропустить неограниченную мощь заклинания. Кожу жгло так, будто он все еще держал ладони в открытом пламени, и это пламя разгоралось с каждой секундой все яростнее. Он не мог даже прикоснуться к ним — любая попытка пошевелиться вызывала новую вспышку агонии. Наконец, оставив попытки встать, Сэнд уставился в потолок, восстанавливая в памяти последние секунды перед обмороком.

— Гном... Лорик, — первая посетившая мысль,вызвала необъятный страх и смятение.

— Нет, он живой. Гномы просто так не дохнут, — упрямо твердил он себе, пытаясь заглушить дрожь в голосе, звенящем лишь в его собственной голове. — Я не мог я не должен был его убить.

Он пытался убедить себя, что всё обойдется, но холодный ком в груди не таял. За то короткое время, что они провели вместе, Сэнд привык к гному. Это было странное, почти забытое чувство защищенности — будто рядом снова стоял отец или старший брат. Сэнд редко показывал свои чувства, пряча их за напускным спокойствием, но изнутри его пожирала привязанность к тем нескольким людям, что еще были рядом. Каждая утрата оставляла на его сердце глубокое клеймо, которое никогда не затягивалось до конца. Он до сих пор помнил отца. Как бы Сэнд ни выпытывал, матушка хранила гробовое молчание о том, как именно он встретил свой конец. Потом ушел и Элай, оставив после себя лишь пустоту. И вот теперь появился Лорик — ворчливый, пропахший элем и табаком, но ставший за эти дни почти родным. У них была общая цель—найти брата, вразумить его и вернуть домой. Но сейчас Сэнда не покидало липкое ощущение провала. Всё вокруг шептало о том, что они совершили роковую ошибку. И виноват в этом был он сам. Сэнд не сумел совладать с заклинанием, он даже не понял, как эта сила вырвалась наружу, словно дикий зверь из клетки. Видимо, тот таинственный незнакомец в маске не лгал — в жилах Сэнда действительно дремал дар, темный и необузданный. Сердце сжималось от вины. Из-за его оплошности мог пострадать Лорик, а что сталось с тем беднягой-поваром? Тот принял на себя основной удар. У него ведь наверняка была семья, дом... Вряд ли обычный человек мог пережить такое столкновение с чистой магией. Но больше всего Сэнда пугала Песня. Она возникала из ниоткуда, не подчиняясь никакой логике, и приносила с собой такую агонию, что разум едва не разлетался на куски. Почему именно он? За какие грехи эта музыка вгрызается в его мысли?

— Эти голоса... — прошептал Сэнд, и в тишине комнаты его собственный голос показался ему чужим.

Он пытался понять, чего они хотят. Может, эти голоса принадлежали тем, кто сам оказался в беде, и потому звали его на помощь. А может, они пытались предупредить о чем-то — о беде, что уже стояла у порога его дома. И всё же чаще всего они появлялись тогда, когда рядом возникал тот незнакомец в маске. Сэнд всё чаще ловил себя на мысли, что доверять ему не стоило. В этом человеке было слишком много тени, слишком много опасной воли, и слишком легко он мог оказаться не спасителем, а тем, кто тянет его в погибель. Сэнд перебирал одну догадку за другой и в конце концов пришел к мысли об одном, берущим начало из древних эльвских легенд - проклятии. Но кто мог наслать его? Соседи? Нет, это казалось глупым. Обычные бедные эльвы — им и без него хватало забот, земли бы своей не потерять да желудок хоть как-то набить да и способностей они не имели, для подобного колдовства, вот чем обернулось попытка Сэнда без опыта его совершить. Может, это были злые духи, что пытались дотянуться до него и утащить в свой мир? И такие случаи случались. Старики говорили об эльвийской болезни — страшной напасти, что приходит быстро, забирает и жизнь, и душу, оставляя после себя только пустую оболочку. Говорили, это кара за грехи древних, павшая на весь народ за древнюю вину перед черными драконами. Инквизиция не раз увозила тела павших, надеясь вырвать у мертвых тайну этой хвори, но всякий раз ответа не было. Но чаще всё шло по иному, куда более мрачному сценарию. Когда мор вспыхивал в трущобах, гнилые кварталы запирали на тяжелые засовы, лишая живых надежды на спасение. Заболевших сгоняли в один дом — место, ставшее преддверием ада. Там, за закрытыми дверями, над ними ставили опыты, прикрываясь святыми текстами. Жрецы монотонно бубнили молитвы, в которых не было ни тепла, ни капли милосердия, лишь холодный приговор.Толку от этих песнопений не было, хотя чернь заставляли верить в чудо. А тех, в ком еще теплилась искра воли, тех, кто осмеливался поднять голос против этого безумия, ждал костер прямо посреди площади. Огонь пожирал крики, и страх сковывал выживших надежнее любых цепей. Никто не решался выступить против. Если же эльвы, доведенные до отчаяния, пытались оказать хоть какое-то сопротивление, из своих башен спускались маги Коллегии. Эти холеные маги всегда охотно протягивали руку храмовникам, скрепляя союз веры и силы кровью тех, кому не посчастливилось родиться в нищете. Именно по этому Сэнд не мог рассказать никому о странной песне. Стоило ему произнести это вслух, и он мог подвергнуть опасности не только себя, но и тех, кто был рядом. Конечно, до соседей и прочих эльвов ему, в сущности, не было дела — они первыми сдали бы его, лишь бы спасти собственные шкуры. А вот близкие люди значили для него куда больше. Да и, если говорить совсем честно, он попросту не хотел закончить свою жизнь так скоро, не успев насладиться ее благами, ведь он еще не успел ничего— насладиться красотами девушек, славными битвами, встречами с товарищами.

После долгих размышлений он вдруг вспомнил одну деталь: голоса впервые появились после врат сновидения. До этого ничего подобного с ним не происходило. И в тот миг Сэнд словно нащупал тонкую, но верную нить, ведущую к разгадке. Значит, песня и то место были связаны между собой. Возможно, существа действительно находились именно там. И если ему снова доведется встретить фигуру в маске, он попытается осторожно выведать, как всё это связано. Очень осторожно, чтобы тот ничего не заподозрил. Однако существовала и другая мысль— а что, если именно он и устроил всё это? Что, если незнакомец лишь проверял его ради какого-то задания, о котором любил говорить с такой пугающей настойчивостью? Ответа у Сэнда не было. Сейчас же ему следовало лишь немного поспать, восстановить силы и перестать думать хотя бы на время. Сон уже тянул его к себе. Тело налилось тяжестью, мысли путались, а вялость, разлившаяся по рукам и ногам, только усиливалась. Эльвы, конечно, могли переносить большие лишения по молодости, но даже их выносливость имела предел. Особенно после применения кровавых заклинаний. Спустя некоторое время Сэнд всё же погрузился в сон. Он снова стоял у той самой реки, где когда-то впервые встретил незнакомца. Всё вокруг выглядело почти так же, как тогда, будто время замкнулось в тугой, зловещий круг. И почти сразу он понял: снова попал во врата сновидения. На этот раз песня проявилась мгновенно. Однако головной боли не было. Лишь голоса, тихие и странно тянущиеся, будто не приказывали, а умоляли о помощи. Они звали его негромко, почти ласково, и казалось, что исходят прямо из реки. Сэнд осторожно наклонился и опустил голову, прищурившись, пытаясь разглядеть источник этих звуков. Но кроме собственного отражения ничего не увидел. И всё же отражение не отпускало. Оно будто манило его глубже, становилось всё яснее, всё ближе, а затем вместо песни начали проступать голоса. Они дурманили разум, мешали трезво мыслить и быстро уводили сознание к опасной грани — к чему-то очень похожему на транс. Почти так же, как в тот первый раз, когда он применил магию, напитанную кровью. И тогда голос стал отчетливее. Жестче. В нем уже слышался приказ.

— Используй магию... Всё верно. Вытягивай души. Верни нас.

Услышав эти голоса, Сэнд с трудом оторвал взгляд от реки и от собственного отражения. Казалось, сама вода держала его, не желая отпускать. Но он все же заставил себя подняться и, почти на одних инстинктах, бросился бежать прочь от этого места, как можно дальше, не разбирая дороги. Однако крики не стихали. Они тянулись за ним, цеплялись за мысли, настойчиво звали вернуться и помочь им, будто он и впрямь был последней надеждой тех, кого скрывала тьма.И вдруг, во время этого отчаянного бегства, он почувствовал на своем плече прикосновение. Легкое, почти невесомое. Оно не было ни грубым, ни резким, не пыталось развернуть его силой и не несло в себе боли. Напротив — в этом касании было что-то удивительно знакомое, почти родное. Так, бывало, касался его брат в те дни, когда дом еще стоял, а жизнь не успела рассыпаться в прах под тяжестью случившегося. Сэнд замер. Неожиданно совсем рядом раздался голос — до боли знакомый, с легкой хрипотцой, которую он не смог бы спутать ни с чьей другой. Этот голос когда-то звучал рядом с ним слишком часто, чтобы забыться. И теперь, пробившись сквозь шепот рек и зловещие крики, он вернул в его сердце старую, давно погребенную тревогу.

— Сэнд! Сэнд, проснись! Что с тобой? — раздался голос Лорик.

Сэнд с трудом открыл глаза. Перед ним стоял Лорик — заметно потрепанный прошедшими событиями. Голова гнома была обмотана бинтами, уже подсохшими, но все еще испачканными кровью. Видимо, удар пришелся ему крепко, и рану толком не успели перевязать как следует. Но несмотря на это, Лорик выглядел удивительно бодрым. В его глазах даже светилось что-то похожее на радость—ведь его друг, вопреки всему, остался жив. Однако, куда больше внимания привлекал другой. высокий, статный эльв в дорогом одеянии стоял чуть поодаль, словно не хотел нарушать чужую тишину. По очертаниям сразу было ясно — это был Элай — брат Сэнда. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, а взгляд — таким, что в нем одновременно чувствовались и надежда, и внутреннее равновесие, и, конечно, едва заметная эльфийская надменность. Элай молчал. Он просто смотрел на младшего брата, словно пытался разглядеть в нем все то, что было утрачено и вновь найдено. Особое внимание привлекал амулет на его груди. Он лежал на его груди, тяжелый и чуждый этой эпохе упадка, — кованое серебро, потемневшее от времени, но сохранившее внутренний блеск. Это не была просто побрякушка из леса, артефакт будто напоминал о тех временах , когда эльвийские города возвышались до самых облаков, а само имя их народа заставляло стихать бури и самих драконов. В центре оправы, переплетенной узорами, напоминающими корни древа-прародителя, пульсировал камень. В его глубине не было огня — лишь холодное, мерцающее сияние, похожее на свет звезд. Тонкие руны, выгравированные по краям, едва заметно светились, отсекая остатки враждебной магии, еще витавшей в воздух. Глядя на артефакт, Сэнд кожей чувствовал исходящий от него холод — равнодушный и властный, как сама вечность. Сэнд попытался приподняться, хотел что-то спросить у Элая, но Лорик тут же схватил его за плечи и начал трясти так, словно не верил собственным глазам. Он не ругался, но говорил так громко и быстро, что не оставлял другу ни единого шанса вставить хоть слово. От его встревоженного голоса у Сэнда снова заныли ушибы и старые раны.

— Малец! Ты что устроил? Я чуть не сдох! Меня этим столом так приложило, что я уж думал — все, конец. Гном, которого до смерти забил стол, вот только этого мне и не хватало! И мог бы хоть предупредить о своем плане!

Сэнд, едва собрав силы, посмотрел на него и почти шепотом спросил:— Лорик ты правда жив?Он не верил собственным глазам. Очень уж его пугала повязка на голове гнома. Вдруг тот пострадал куда сильнее, чем показывал? Вдруг просто не хотел этого признавать? Но вместе с этим в голове крутились и другие вопросы — те, что нельзя было откладывать ни на миг.

— А что с тем поваром? И что вообще здесь делает мой брат? Последние слова прозвучали особенно отчетливо. По ним сразу становилось ясно: судьба повара волнует Сэнда куда меньше, чем появление Элая. Лорик нахмурился. Элай же по-прежнему молчал.

Во время нависшей неловкой тишины — Сэнд стал замечать изменения в брате. Первое что бросалось в глаза, — отсутствие волос. За годы своей разбойничьей жизни в городе старший брат коротко остриг когда-то роскошные светлые волосы, те самые, что в юности сами собой вились мягкими кудрями. Теперь от них не осталось почти ничего. Впрочем, такой выбор был понятен — в дороге и в бою длинные волосы только мешают, а о лишней прихоти вроде красоты быстро забываешь там, где каждый день может стать последним. Да и грязь, кровь, дождь, копоть костров — все это не щадит никого. На его лице появилась татуировка, которой раньше не было. Темный узор тянулся от виска выше, уходил к черепу и частично скрывался под воротом, будто древняя вязь медленно врастала в кожу. В этих линиях чудилось что-то до боли знакомое — словно рисунки из старых материнских сказок, где говорилось об ушедших временах, о великих эльфийских домах, о магах, что умели говорить с черными драконами и не сгорали от их взгляда. Когда-то такие знаки носили лишь избранные магистры. Их считали отмеченными судьбой, почти священными. Но после падения и долгих лет позора сами эльвы начали сторониться подобных меток. Слишком многое за ними тянулось — гордость, грех, древние клятвы и память о силе, которой их народ давно лишился. Со временем такие узоры стали воспринимать не как честь, а как клеймо — мрачное напоминание о том, что было утрачено, ровно как и семья Элая. Уши у него остались такими же, какими и должны быть у чистокровного эльфа — длинные, чуть ребристые, но не слишком выдающиеся, без нарочитой остроты. Они смотрелись удивительно естественно, будто сама его внешность была выточена рукой искусного мастера. Сэнд невольно поймал себя на странной мысли: без волос брат стал даже красивее. Не мягче — нет. Скорее строже, тоньше, опаснее. В его облике появилось что-то хищное, но оттого еще более притягательное. Лицо у Элая особенно приковывало взгляд. В нем без труда угадывалось родство с Сэндом — те же очертания скул, тот же разрез глаз, та же холодная ясность черт. Но все в нем было словно заострено тяжелой жизнью. Где у младшего брата черты еще хранили остатки юности, у старшего они уже стали жестче, суше, грубее. Будто сама дорога год за годом снимала с него все лишнее, оставляя только выносливость, волю и усталость. Под глазами уже легли первые тени. Не такие заметные, как у человека, но и эльвийская кровь не могла вечно скрывать изнурение. Да, эльвы держались дольше других народов, умели терпеть голод, холод и бессонные ночи лучше многих. Но даже они не были сотворены из камня. А в той жизни, что выбрал Элай, отдых был роскошью, почти насмешкой. У разбойника не бывает настоящего покоя, всегда может случиться облава, предательство, погоня, чужая беда или новый приказ судьбы, от которого уже не отвернуться.

И все же Сэнд знал — брат пошел на это не ради вольницы и не ради крови. Немногие вообще понимали таких, как люди Элая. Со стороны их проще было назвать бандой, лесным сбродом, отребьем с большой дороги. Но Сэнд знал —большинство этих людей, как и сам Элай, не по доброй воле сменили уютные дома на сырые лесные чащи. Многие из них с радостью продолжали бы служить короне, если бы эта корона не прогнила до самого основания. Кто-то должен был взять на себя бремя справедливости там, где закон стал инструментом для произвола. Взгляд Сэнда скользнул ниже, по одеянию брата. На нем был сюртук из тончайшего черного шелка — вещь явно дворянская, дорогая и редкая в этих забытых богами краях. Даже герцог в свои лучшие дни не всегда позволял себе носить шелк такой выделки. Но внимание младшего брата приковала не ткань, а клинок, покоившийся в ножнах у пояса Элая. Рукоять меча, выточенная из тяжелого эбенового дерева, тускло мерцала в полумраке, а серебряные вставки на эфесе и крупный изумруд, венчавший навершие, говорили о том, что это оружие стоит целого состояния. И хотя Сэнд не видел само лезвие, по одному лишь виду эфеса было ясно: мастер, ковавший эту сталь, был гением своего дела. Завершив этот безмолвный, тяжелый осмотр, будто длившийся вечность, как вдруг Элай наконец решился сократить расстояние. Он не хотел кричать — его голос, привыкший отдавать команды в шуме битвы, сейчас звучал на удивление тихо и размеренно. Положив ладонь на рукоять меча, он слегка склонил голову набок и произнес таким умиротворяющим, но полным скрытой горечи тоном: