Cага Дераверна. Заповедь Дракона

— Уверен, что стоит прикладываться к чарке сейчас? — Элай покосился на гнома.— Брось, парень! Это же водица, только язык развязать, — Лорик расплылся в щербатой улыбке.

Гнома было не так-то просто свалить с ног деревенским пойлом. Пока они ждали еду, он успел поведать историю о том, как в бытность наёмником перепил собственного капитана. Два бочонка крепчайшей пшеничной водки ушли в небытие, прежде чем капитан рухнул под стол, а Лорик всего лишь сладко заснул прямо на месте триумфа. Наконец перед ними появились дымящиеся миски и грубо выстроганные ложки. Сэнд, несмотря на настороженность, первым зачерпнул густую массу. Похлебка оказалась наваристой, с кусками какого-то вяленого мяса, чей вкус он так и не смог опознать, но голод заглушал брезгливость.— Спасибо, мастер! Доброе варево, — крикнул он трактирщику.Тот лишь мазнул по нему взглядом и ничего не ответил, боясь навлечь на себя гнев односельчан лишней любезностью с чужаками. За окнами окончательно стемнело. Деревня погрузилась в глухую, липкую тьму. Посетители начали расходиться, оставляя зал в распоряжении теней. Элай выждал момент и, понизив голос, подался вперед.

— Скажи, хозяин, не виделась ли тебе здесь одна девица? Странная, не из местных.

Трактирщик замер, медленно протирая и без того чистое дерево стойки.

— Странная девица? — переспросил он с тяжелым вздохом. — Господин, любой, кто решается жить рядом с лесами и этими... эльвами, уже не в своем уме.Он явно не собирался продолжать. Элай коротко кивнул Лорику. Тот, понимая намек без слов, выудил кошель и выложил на стойку пять серебряных монет.

— За еду, за выпивку и за доброе слово, — пробасил гном. — Налей и себе, старик. Освежи нутро за наш счет.

Блеск металла пересилил страх. Трактирщик сгрёб серебро, наполнил себе стакан и присел на край скамьи.

— Была такая, — выдохнул он после глубокого глотка, осушив половину кружки разом.

— Ну, не тяни кота за хвост! Где она? — рыкнул Лорик, теряя терпение.

— Ошивалась в стойлах у конюха. Ютилась там в каморке за занавеской. Только день её уже как не видно. Парни говорят, в лес ушла вчера на рассвете.

— В лес? Одна? — Сэнд недоуменно приподнял бровь. — И что ей там понадобилось?

— Кто ж её знает, болезную. Ушла налегке, даже пожитки свои не забрала. Раз вещи на месте — значит, думает вернуться. Ждите, коли охота есть. А вам-то она зачем?

— Да это не нам она нужна, — сухо отрезал Элай, делая глоток. — Скорее наоборот. Она должна была нас встретить.

— Эх, бабы... Вечно с ними беда, — трактирщик поднял кружку. — Ну, будем? Хоть вы и не из людей, а вроде дело говорите.

— Будем! — гаркнул Лорик.

Кружки столкнулись с глухим стуком, но выпить они не успели. Дверь трактира распахнулась от мощного толчка, сорвав сквозняком тяжелую занавесь. В затхлый воздух медовухи и навоза ворвался резкий, почти чужеродный аромат — ваниль с терпкой ноткой спелой малины. Девушка влетела внутрь подобно сорванному вихрю. Она не шла — она пронеслась мимо пустых столов, направляясь прямиком к троице, чьи руки замерли у губ. В её тонких, испачканных в дорожной пыли пальцах был зажат молитвенник — тот самый, который её наставник и таинственный незнакомец едва не бросили в костер прошлой ночью. Добежав до стола, девушка замерла, пытаясь выдавить хоть слово, но легкие горели огнем, а горло перехватило спазмом. Она лишь судорожно ловила ртом воздух, пока на неё в немом изумлении пялились трое путников.

— Эй, девка, ты часом не за призраком гналась? — проворчал Лорик, придерживая свою кружку.

Даже в этом жалком состоянии, со спутанными волосами и в промокшей одежде, она была поразительно красива. Сэнд невольно засмотрелся на её бледное лицо и лихорадочный блеск глаз. Красота её была какой-то болезненной, тонкой, словно надломленный клинок. Ирида — а это была именно она — резко протянула руку и схватила ближайший стакан, надеясь на орошающую влагу. Но посудина оказалась пуста. Она с раздражением грохнула деревом по столу.

— Чертовы мужланы... — прохрипела она, кривя губы. — Даже даму встретить по-человечески не могут.

Лорик набычился, недовольный тем, что какая-то приблудная хватает его посуду. Элай же, чью голову уже начал приятно туманить хмель, прищурился, разглядывая гостью.

— Ты еще кто такая, милое создание? — лениво осведомился он.

Вместо ответа девушка медленно поправила выбившиеся светлые кудри и окинула их тяжелым, оценивающим взглядом. Затем она коротко кивнула в сторону трактирщика. Тому не нужно было повторять дважды — почуяв неладное, старик бочком-бочком двинулся в сторону кухни.

— Пойду я... дрова, знаете ли, сами себя не нарубят, — буркнул он и скрылся в тени дверного проема.

Ирида тут же заняла его место, придвигаясь ближе к свету догорающей свечи. Она перешла на едва различимый шепот, от которого по спине Сэнда пробежал холодок.

— Меня зовут Ирида. Вы... от него?

Спутники переглянулись. Хмель из головы Элая начало выдувать ледяным сквозняком предчувствия.

— Ты имеешь в виду того, в маске? — уточнил Сэнд, понизив голос до предела.

Она коротко кивнула.

— Да, мы от него, — твердо подтвердил Элай, чувствуя, как рука непроизвольно потянулась к рукояти меча под столом.

На её лице не появилось ни радости, ни тени улыбки. Она лишь сильнее вцепилась в молитвенник, костяшки её пальцев побелели. Казалось, эта старая книга была её единственным якорем в этом мире.

— Слава Высшему, — выдохнула она, и в её голосе послышался надрыв. — Нам нужно уходить. Сейчас же. У нас нет часа, едва ли есть четверть.

Лорик, только что собиравшийся заказать вторую порцию, едва не подавился. Но резко вспомнивший что трактирщик ушел за дровами.

— Как — уже? Куда в такую темень? Дай хоть медовуху доцедить!

— Ты оглох, гном? — в её голосе змеей зашипел настоящий, неприкрытый ужас. — Уходить. Немедленно.

Элай внимательно посмотрел ей в глаза, пытаясь разглядеть в них отблеск того, что она видела в лесу.

— Это из-за тех тварей? — тихо спросил он.

Ирида молча кивнула, и этого жеста было достаточно. Элай резко поднялся, опрокидывая табурет. Его лицо вмиг стало жестким, как сыромятная кожа.

— Уходим. Живо, — скомандовал он брату и гному. — Не хватало еще накликать беду на эту деревню и подставить под удар людей, какими бы они ни были.

Сэнд молча встал следом, натягивая капюшон. Несмотря на косые взгляды крестьян и их вечное недоверие к чужакам, оставлять за собой шлейф из трупов в его планы не входило. Тьма за порогом трактира больше не казалась просто отсутствием света — теперь она казалась пастью, которая медленно начала смыкаться. В этой деревне, к удивлению Элая и его спутников, к эльвам и гномам относились на редкость терпимо. Слишком уж на редкость, если учитывать, как часто в таких местах слово «чужак» звучало почти как приговор. Лорик был этим недоволен с самого начала — не любил он ни людских взглядов, ни людского спокойствия, в котором всегда чудилось что-то липкое и настороженное. Однако возражать не стал. Молча поднялся, повёл плечами и вместе с остальными направился к выходу. Только вот трактирщик словно растворился в воздухе. В зале воцарилась тишина такая густая, что казалось, ее можно черпать ложкой. Не просто тишина — мертвецкая. Будто само помещение затаило дыхание. Когда они подошли к двери, из темноты внезапно потянуло едкой вонью — тяжелой, гнилостной, мерзкой, словно где-то совсем рядом вскрыли старую могилу, полную червей и сырой земли. Но это были не мертвецы. Не совсем. Хуже. Элай поднял ладонь, останавливая спутников, и сам замер, вглядываясь в темнеющий проем. Ирида побледнела еще сильнее, хотя казалось, бледнеть ей было уже некуда. Она прижала к груди молитвенник так крепко, будто книга могла укрыть ее от самой смерти.

— Это они, — прошептала она, и голос ее дрогнул. — Мы не успели.

Снаружи послышался цокот копыт. Медленный, тяжелый, уверенный, как поступь приговоренных. Затем из тумана и ночной мглы вынырнули шестеро всадников. Их лошади двигались странно — с костяными, почти белыми копытами, будто не ступали, а царапали землю мертвым железом. От них несло гнилью так сильно, что у Лорика перекосило лицо. На поясах у них висели кривые мечи, тусклые и облупленные, словно их долго держали в сыром склепе. Доспехи были ржавыми, местами проломанными, с висящими клочьями кожи и темными пятнами, от которых лучше было отводить взгляд. Но один из них отличался от прочих. Он ехал впереди. Высокий, прямой, неподвижный, словно в седле сидела не живая плоть, а чья-то холодная воля. Его доспех был крепким, чистым, ухоженным. На поясе висел полуторный меч с черным клинком, и даже в полумраке казалось, что лезвие не отражает свет, а пожирает его.

Элай медленно оглядел всадников, оценивая расстояние, двери, окна, шансы. Никаких шансов. Он сделал знак рукой, приказывая всем отходить назад.

— Отходим, — выдохнул он почти беззвучно. — Попробуем выйти через черный ход.

Лорик сердито скривился и оглянулся на дверь, будто прикидывал, не вломиться ли в бой прямо сейчас.

— Может, всё же ударим первыми? Четверо против шестерых — бывали расклады и хуже.

— Ты дурак, что ли? — резко зашипела Ирида, не сводя глаз с окна. — С ними ты не справишься.

— Уверена? — буркнул гном, уже почти оскорбленный самим тоном. — Дай только проверить.

Но договорить он не успел: в плечо ему тяжело и без лишних церемоний врезался Сэнд.

— Не будем. Слушай брата, — тихо, но твердо сказал он.

Тем временем всадники спешивались. Двигались они без спешки, почти лениво, будто знали, что добыча никуда не денется. И не сговариваясь, начали расходиться по деревенским домам, заходя в каждый по одному. Так им было удобнее, так быстрее. Элай следил за ними не отрываясь, пока остальные пытались отыскать потайной выход из трактира. Точнее, пока Ирида быстро и уверенно вела их к нему, словно уже не раз считала каждый угол, каждую щель, каждую доску в этом проклятом месте. Она знала трактир досконально — все двери, все проходы, все места, где можно было скрыться или выскользнуть наружу, если ночь вдруг решит стать еще страшнее. И каждый раз, когда один из всадников входил в дом, оттуда доносились крики. Крики людей, которым уже не оставили ни надежды, ни права на милость. Крики, в которых ломался страх, а потом и что-то куда более страшное — сама душа. Деревня начала захлебываться кровью. Элай резко отпрянул от двери, когда к трапезной стороне здания приблизился один из всадников. Сердце у него билось гулко и тяжело. Он быстро догнал спутников, и это, пожалуй, было самым странным — по пути им не встретился ни трактирщик, ни его семья. Ни один человек не показался на глаза. Словно все они исчезли еще до того, как начался этот кошмар.

— Он вас сдал, — тихо сказала Ирида, не оборачиваясь.

— Не мог, — ответил Сэнд, хмурясь. — Он был с нами.

— Значит, сдал заранее, — холодно отрезала она. — Не верь людям, мальчик.

Лорик фыркнул, но даже он не нашелся, что сказать. Они уже почти добрались до выхода, когда дверь трактира внезапно распахнулась с сухим, злым треском. Внутрь шагнул один из всадников. Он не спешил, но и не медлил — просто методично, без эмоций, принялся осматривать помещение. Столы, лавки, стойку, темные углы, занавеси, пол, все, что могло бы выдать чьё-то присутствие. И конечно же его взгляд зацепился за одну-единственную пустую кружку, стоявшую на столе. Слишком пустую. Слишком свежую. Слишком явную. Всадник замер на миг, будто что-то внутри него шевельнулось. А потом медленно повернул голову в сторону, где еще совсем недавно сидели живые люди.

Он взял кружку двумя пальцами, будто боялся испачкаться даже через древесную гладь. Поднес к лицу, задержал взгляд на мутной поверхности, а затем на миг будто увидел в ней собственное отражение — вытянутое, костлявое, с мертвыми, тяжелыми чертами. В трактире стоял густой запах прокисшего пива, мокрой шерсти, дыма и старого страха. Это зрелище и эта вонь вызвали у него только отвращение. Он резко отдернул руку и с глухим стуком отшвырнул кружку в сторону. Та ударилась о стену, разлетелась щепой и пеной. Следом он, уже не сдерживаясь, начал крушить трактир. Стол опрокинулся, будто был сделан не из дерева, а из тонких костей. Скамья с визгом прошлась по полу. Где-то звякнула посуда, застонала рассохшаяся дверь, а затем в воздухе повис низкий, звериный голос:

— Я знаю, вы здесь. Слова прозвучали противно, влажно, будто он выплюнул их вместе со слюной. Голос резал слух и не обещал ничего хорошего.

Спутники не стали отвечать. Им нужно было добраться до лошадей раньше, чем их найдут, раньше, чем эта ночь окончательно обернется для них кровью. Каждый шаг теперь был на вес жизни.

Сэнд, не оборачиваясь, едва слышно выдохнул:

— Нам нужно в Земрис.

Ирида нахмурилась, стиснула губы. Сначала она хотела возразить, но письмо наставника, лежавшее где-то глубоко в памяти, тяжело и неумолимо напомнило о себе. Она знала, что отступить нельзя. Не сейчас.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Я знаю дорогу. Давайте быстрее.

Они двинулись вперед, почти крадучись, хотя поспешность уже хлестала по ним изнутри. Трактир позади грохотал, словно внутри него ломали не мебель, а чьи-то кости. Дерево трещало, кто-то кричал, кто-то смеялся, и все это смешивалось в одну грязную, душную какофонию. Но едва они успели пройти дальше, как перед ними открылась новая сцена, от которой даже на миг хотелось остановиться.Один из шестерых тащил за ворот мальчишку — сына конюха. Ребенок отчаянно вырывался, бился, цеплялся ногами за землю, оставляя на ней борозды, и кричал так, будто сам крик мог вернуть ему отца. А отец отец лежал неподвижно у самой стены, и по тому, как неестественно он был раскинут, уже становилось ясно: он мертв. Мальчик захлебывался слезами.

— Папа! Папа, встань! Встань, пожалуйста!

Он повторял это снова и снова, будто если сказать достаточно много раз, мир одумается и исправит случившееся. Но мир не слушал. Мир только молчал.Ирида замерла. Она узнала эту семью сразу. Именно у них она не так давно гостила. Именно их дом пах хлебом, теплым молоком и дымком из очага. Именно тот ужин она помнила особенно ясно: простая еда, добрые лица, тихий смех за столом. Они приняли ее без лишних вопросов, по-человечески, по-доброму — и потому теперь эта картина ударила в нее особенно жестоко. На лице Элая не дрогнул ни один мускул, но взгляд его стал тяжелее. Он заметил, как Ирида побелела, как сжались ее пальцы. Секунда — и он уже все понял. Он ничего не сказал спутникам. Лишь чуть повернул голову и указал пальцем в сторону стойл.

— Двигайтесь дальше. Не ждите меня.

Сэнд резко обернулся.

— Брат, ты что делаешь?

Элай не ответил сразу. Он медленно выпрямился, поднимаясь из собственной решимости. Потом вытащил двуручную эльвскую саблю. Лезвие глухо и хищно блеснуло в тусклом свете. Он отвел оружие в сторону, принял низкую, крепкую стойку и замер. В его позе не было ни суеты, ни бравады. Только холодная, мрачная уверенность человека, который давно уже все решил.

— То, что должно, — сказал он наконец.

Голос его звучал ровно, почти спокойно, но в этом спокойствии было больше стали, чем в любом крике. Он уже выбрал свой путь. Если для того, чтобы мальчишка выжил, ему придется остаться здесь и умереть, значит, так тому и быть.

— Иди.

Сэнд стиснул зубы, но спорить было бессмысленно. Остальные, недовольно и с явным страхом, продолжили путь к стойлам.

А Элай шагнул вперед.

Враги заметили его сразу. Один из шестерых — самый рослый, хотя и ненамного выше остальных — грубо толкнул мальчика в сторону, словно тот был не человеком, а мешком с соломой. И только после этого Элай сказал, глядя прямо перед собой.

— Беги отсюда.

Мальчик даже не сразу понял, что ему сказали. Потом резко дернулся, сорвался с места и помчался к лесу. Туда, где среди деревьев могли ждать и эльвы, и иные, куда более страшные твари. Но ему было уже все равно. Дом он потерял. Отца — тоже. Деревня больше ничего ему не обещала, кроме пустоты и страха. Он бежал, пока воздух не начал рвать грудь. Бежал, не оглядываясь. Ирида видела его уход. Видела, как мальчишеская фигура тонет в темноте между деревьями. Но окликнуть его не могла. Любой лишний звук выдал бы их, и тогда уже не спасся бы никто. От бессилия она ударила кулаком по земле.

— Черт возьми — прошипела она сквозь зубы. — Не догнать. Хоть бы он выжил.

Тем временем Элай уже сошелся с первым противником. Тот не принял красивой стойки. Просто поднял меч — искривленный, уродливый, будто выковали его не кузнецы, а само зло. В следующий миг он сделал резкий выпад в голову. Движение было быстрым и злым. Элай встретил удар саблей. Сталь ударилась о сталь с сухим, жестким звоном. Не теряя темпа, он тут же ответил рубящим ударом в торс. Движение получилось настолько точным и опасным, что казалось — лезвие сейчас распорет противника от ключицы до живота. Но тот оказался проворным. Почти неуловимым движением он выхватил кинжал с пояса и подставил его под удар. Металл скрежетнул, и удар был сбит в сторону. А в следующую секунду враг резко полоснул Элая по ноге. Элай успел отступить на полшага, не давая лезвию дотянуться до кости. Боль дернулась по бедру горячей иглой, но он даже не поморщился. Они оказались равны. Сразу. Без лишних иллюзий.Бой обещал затянуться.

Неплох, — мелькнуло у Элая. — Движения грязные, неряшливые но именно такие и опасны. С таким нельзя ошибаться.

Остальные пятеро пока не вмешивались. Один из них стоял чуть в стороне и молчал, будто происходящее его вовсе не касалось. Он не двигался, не говорил, только следил — и от этого казался еще страшнее. Элай снова пошел вперед. Теперь он бил чаще, резче, шире. Сабля пела в воздухе, разрывая полумрак хищными дугами. Он намеренно повышал темп, стараясь задавить врага скоростью, не дать ему поймать ритм и навязать свой. Лезвие свистело, плечи напрягались, шаги становились все короче и жестче. Он давил, не оставляя пространства для передышки. Но противник не отступал. Он принимал удары на клинок, ускользал, выворачивался, будто сам был вылеплен из злой, кривой тени. И тогда Элай решился на риск. Он перехватил саблю из двух рук в одну. Баланс клинка это позволял, и он знал это. В тот же миг, когда враг попытался отбить очередной удар, Элай второй рукой схватил его за кисть и резко дернул. Кинжал вылетел из пальцев и упал на землю. На короткое мгновение преимущество стало его.Но именно тогда остальные двинулись. Сначала едва заметно. Потом — уже всем телом, слаженно, как стая. Элай увидел это краем глаза слишком поздно. Он успел сделать шаг, перехватить дыхание, но следующий удар не отбил. Лезвие полоснуло его по ноге. Рана была не глубокой, но достаточно мерзкой, чтобы сбить стойку и отозваться по всей конечности тупой, пульсирующей болью. Нога сразу стала тяжелой, будто к ней привязали камень. Элай едва удержался на месте. И в этот момент раздался сухой, резкий хлопок арбалета. Болт Лорика со злым стуком ударился в землю рядом с ними, взметнув грязь и щепки.

— Бегом сюда! — крикнул он. — Хватит геройствовать!

Лошади уже ждали. Они били копытами, фыркали, дергались, чувствуя близость крови и страха. Элай, сжав зубы, поплелся к своим как мог быстро. Он заставлял себя не хромать слишком заметно, хотя нога уже предательски дрожала.Ирида тем временем понимала: нужно выиграть еще несколько секунд. Только несколько. Не больше. Она полоснула ножом по ладони. Кровь выступила сразу — темная, вязкая, горячая. Ирида быстро зашептала заклинание, и воздух перед ними дрогнул, будто сам мир на мгновение задержал дыхание. Перед ними поднялся барьер — не слишком прочный, не вечный, но плотный и колючий, как холодное стекло. Он не должен был удержать врагов надолго. Но должен был выиграть время.Элай вскочил в седло почти на ходу. Лошадь нервно дернулась, но он вцепился в поводья и удержался. Через миг они уже мчались прочь — в сторону леса, туда, где среди черных стволов ждал Земрис. А позади оставался трактир, крики, стук сапог по доскам и запах крови, густой, почти осязаемый. Шестеро не стали сразу ломиться через барьер. Они остановились по ту сторону, оценивая ситуацию. Первым заговорил тот, что до этого молчал. Голос у него был низкий и спокойный, от чего становился только страшнее.

— Пусть бегут. Мы догоним. Он и так умрет.

Глава 12 - Cпасение

Я и подумать не могла. Кем он станет для нас.

Ирида.

Он бежал, не разбирая дороги, и изо всех сил старался не оглядываться. В голове стучала одна-единственная мысль: нельзя. Нельзя смотреть назад. Пока не обернешься — можно верить, что они не гонятся следом. Пока только бежишь — еще есть надежда. А если увидеть за спиной погоню, услышать их голоса, скрип ремней, звон стали, — тогда страх станет настоящим, обретет лицо, дыхание, шаги. Надо было только бежать. Ветки Золотого леса смыкались вокруг него все плотнее, будто чаща нарочно не желала выпускать чужака. Низкие сучья били по плечам и лицу, цеплялись за рукава, сухие прутья хрустели под ногами. Земля здесь была мягкой, прелой, местами проваливалась под сапогами, а сверху, несмотря на ночь, тускло мерцали золотистые листья. Они ловили холодный лунный свет и отбрасывали странные, больные блики, из-за которых лес казался не живым, а заколдованным, чуждым человеку. Но страшнее леса было то, от чего он не мог убежать. Он все еще слышал голос отца. Не настоящий — тот уже оборвался, захлебнулся в последнем, хриплом вздохе, — а тот, что продолжал звучать в памяти. Словно отец был где-то рядом. Словно вот-вот окликнет его по имени, велит не путаться под ногами, велит принести воды или затворить ставни на ночь. Но вместе с этим голосом в памяти снова и снова всплывал другой звук — его собственный крик, беспомощный, детский, жалкий. И надежда, нелепая до боли, что отец сейчас поднимется. Встанет, отряхнет одежду, выругается сквозь зубы и, как бывало всегда, скажет, что все не так страшно, как кажется. Но он не встал.

Мальчик споткнулся о корень, едва не рухнул, удержался и побежал дальше, уже почти вслепую. Перед глазами вновь встала та картина. Как один из пришлых ворвался в дом с мечом в руке, будто имел на это право. Как отец, не раздумывая, схватил старый солдатский клинок, висевший у стены больше на память, чем для дела. Меч был старый, с потемневшей гардой, щербатый у основания, но отец держал его уверенно. Когда-то, еще до деревни, до мирной жизни, он умел им пользоваться.

— За мной стой! — крикнул он тогда, даже не обернувшись.

Мальчик и сейчас слышал эти слова так ясно, будто они были сказаны только что. Отец сделал шаг вперед, прикрывая собой дверь, стол, очаг — весь их тесный дом, всю их жалкую, но все-таки жизнь. На одно короткое мгновение мальчику даже показалось, что отец сможет. Что сейчас этот чужак отступит. Что старый меч еще помнит войну, а сильные руки — старое ремесло. Но все кончилось слишком быстро. Слишком быстро, чтобы осознать. Слишком быстро, чтобы закричать вовремя.

Враг ударил без колебаний, почти лениво, как делают люди, давно привыкшие к чужой смерти. Отец успел отбить первый взмах, но второй пришелся слишком точно. Потом был шум, грохот опрокинутой лавки, кровь на полу и его собственный голос, надсадный, сорванный:

— Папа!.. Папа, встань!.. Ну встань же!.. Пожалуйста...

А потом появился тот лысый эльв. Мальчик не знал, откуда он взялся — словно возник прямо из дыма, из общей суматохи, из ночи. Он вступил в бой, и на мгновение все смешалось: крики, лязг оружия, чужие сапоги, ржание лошадей где-то снаружи. И именно это дало мальчику несколько драгоценных мгновений, чтобы сорваться с места и бежать.

Теперь он был здесь. Один. В темноте. Не зная, куда идти.

Перед ним не было ни тропы, ни просвета, ни малейшего признака того, что лес вообще когда-нибудь кончается. Только черные стволы, золотые листья и липкий ужас, который шел за ним по пятам, даже если настоящей погони уже не было. Он бежал до тех пор, пока в груди не стало жечь так, будто туда набили раскаленных углей. Ноги налились тяжестью, в горле пересохло, каждый вдох давался с трудом. Наконец он не выдержал и, шатаясь, подошел к одному из деревьев — огромному, древнему, куда выше остальных. Его ствол был таким широким, что мальчик не смог бы обхватить его и вдвоем с отцом. Высоко наверху тихо шевелилась золотая крона, и лепестки-листья мерцали в лунном свете так ярко, будто дерево было осыпано мелкими монетами. Мальчик опустился на землю, привалился спиной к шершавой коре и закрыл лицо руками.

— О-отец... — выдохнул он дрожащим голосом.

Одно это слово сломало в нем остатки сил.

Слезы хлынули сами собой — горячие, жгучие, бесконечные. Он пытался вытереть их рукавом, но это было бесполезно. Они текли и текли, словно внутри него что-то надломилось, и теперь уже не могло остановиться.

— Я не должен был убегать... — прошептал он. — Не должен был... слышишь? Я должен был остаться... должен был помочь тебе...