Cага Дераверна. Заповедь Дракона

— Нет... такого быть не может. Это точно ненормально. Может, вода проклята? Вроде я что-то слышал о таком... Да нет, если бы была проклята, я бы, наверное, почувствовал. Хотя... кто знает. Может, она заколдована? Или вовсе не такая, какой кажется? От этой мысли по спине пробежал холодок. И в тот же миг сбоку послышался шорох.

Он был негромким, но в тишине леса прозвучал резко, почти как удар. Словно кто-то продирался сквозь кусты и низкие ветви, не пытаясь скрыться. Сучья трещали, листья шуршали, и в этом звуке было что-то тяжелое, уверенное. Не мелкий зверек. Нечто крупнее. «Некто» мгновенно напрягся. Он резко обернулся, всматриваясь в заросли. Глаза метались из стороны в сторону, пытаясь уловить движение, найти, где спрятаться, за что схватиться, чем защититься. Но под рукой не было ничего. Ни дубины, ни камня, ни хотя бы жалкого ножа. И тут, как вспышка, мелькнула мысль:

—«Точно... у меня же был кинжал. Отец подарил мне бронзовый кинжал... Где он?»

Он лихорадочно обшарил карманы, потом пояс, потом снова карманы, будто от спешки оружие могло появиться из ниоткуда. Но пальцы находили лишь пустоту да прорехи в ткани, которые давно следовало зашить.Ничего.Сердце заколотилось еще сильнее. Тогда он выпрямился и, сам не зная зачем, встал в неуклюжую, почти жалкую боевую стойку. Колени были чуть согнуты, руки напряжены, ладони дрожали. Пот катился по спине, хотя воздух у реки был прохладным. Он понимал, насколько нелепо выглядит, и все же отступать было некуда. Шорох становился ближе. Теперь к нему примешивался звук, похожий то ли на низкое рычание, то ли на тяжелое хриплое дыхание. На миг ему подумалось — медведь. Потом — волк. Но почти сразу он понял, что ни то ни другое не подходит. Существо двигалось странно. Не так, как ходят звери на четырех лапах. В его поступи слышалось что-то иное — неровное, но почти человеческое. От этой догадки стало еще страшнее.

—«Оно идет на двух ногах...» Мысль мелькнула и тут же показалась безумной. — Человек? Разбойник? Может, эльв? —Нет.

Он тут же отверг последнее. Эльвы, если верить всем рассказам, умели жить в подобных лесах так, будто сами были их частью. Тихие, быстрые, неуловимые — если бы это был эльв, он бы ничего не услышал. И, скорее всего, уже был бы мертв. Нет, это было что-то другое. Шум раздался уже совсем рядом. Ветки дрогнули. Что-то тяжелое с треском раздвинуло заросли у самой кромки леса.И «Некто», затаив дыхание, понял, что сейчас наконец увидит того, кто все это время шел за ним сквозь туман.

Наконец из леса показалась не грозная тварь и не страшный хищник, а всего лишь белка — пушистая, почти смешная в своей деловитости. Напряжение сразу спало. «Некто» шумно выдохнул, вытер ладонью пот со лба и осторожно шагнул ей навстречу. Белка, не обращая на него особого внимания, быстро вильнула хвостом и принялась рыскать взглядом по сторонам, будто и сама искала добычу или укромное место. Ее необычные, сине-белые глаза переливались в сумрачном свете леса, а маленькие лапки нетерпеливо перебирали землю. Существо казалось почти милым, если бы не эта странная, настороженная дикость, таившаяся в каждом движении. Подойдя ближе, но все еще стараясь не делать резких движений, «Некто» медленно протянул руку и выставил вперед указательный палец, словно пытался подманить зверька. Белка замерла. Несколько долгих мгновений она смотрела на него, будто решая, стоит ли бояться. А потом вдруг взвилась на ближайшее дерево, встала там в боевую позу и издала низкое, свирепое рычание. И прямо на глазах начала увеличиваться в размерах. Сначала «Некто» даже не сразу понял, что происходит. Потом до него дошло, и по спине пробежал ледяной страх. Он резко развернулся и почти бегом бросился прочь, уже не надеясь ни на осторожность, ни на здравый смысл. Но в тот же миг лес словно взбесился. Поднялся резкий, злой ветер, такой сильный, что с деревьев начали срываться кроны и мелкие ветви. Воздух ударил в лицо, в глаза, в грудь, сбивая дыхание. Берег реки окатило брызгами, и капли летели во все стороны, будто сам воздух разорвался на холодные осколки. «Некто» пытался рукой стряхнуть воду с глаз и бежал дальше, ничего толком не видя перед собой. Затем грянул гром. Слишком громкий, слишком близкий. Почти сразу следом сверкнула молния, разрезав небо ослепительной белой вспышкой. Удар пришелся в одну из крон, и дерево, несмотря на сырость и хлещущий дождь, вспыхнуло ярким, жадным пламенем. Огонь пошел дальше быстро, почти мгновенно, подхваченный ветром, будто тот только и ждал этой искры. Понимая, что отступать уже поздно, «Некто» принял решение, настолько отчаянное, что потом сам бы назвал его безумным. Прорываться. Он собрал остатки сил, рванул вперед, ближе к огню, ближе к ослепительному свету, и в тот же миг земля ушла у него из-под ног. Мир перевернулся. Он сорвался в пропасть. Не успев даже осознать случившееся, он уже падал в пустоту. Края ущелья исчезли мгновенно, словно их и не было. Падение казалось бесконечным. Скалы проносились мимо темными, вечными стенами, и в их неподвижности было что-то страшнее самой смерти. Казалось, им не было конца, и даже легенды о бессмертии меркли перед этим долгим, беззвучным падением сквозь мрак.

А потом — тьма оборвалась. Под ним снова оказалась река.

Тот же берег. Тот же лес. Та же тихая, спокойная погода, будто ничего и не происходило. Ни пожара, ни ветра, ни молнии. Все вокруг было целым и неподвижным. Первое чувство, которое пришло к нему, было странным и почти детским — будто он родился заново, вырвавшись из чего-то старого и страшного. «Некто» с трудом выбрался из воды, отживая с одежды холодные струи. Он тряс ногами, пытаясь вытряхнуть воду из своих потрепанных кожаных ботинок, а потом тяжело опустился на берег и лег на спину, позволяя редким лучам солнца касаться лица. Постепенно дыхание выровнялось, а тревога начала уходить. Справа от него появилась фигура. Ее было трудно описать, потому что само ее присутствие будто сопротивлялось взгляду. На ней был огромный плащ, скрывавший очертания тела, а глубокий капюшон не позволял разглядеть волосы. Лица почти не было видно — вместо него блестела бронзовая маска, не дававшая понять, молодо это существо или старо, человек перед ним или нечто иное. Ростом фигура заметно превосходила всех, кого «Некто» видел прежде. Выше людей, выше эльвов, крепче даже гномов. Люди же попадались всякие — от худых и долговязых до коренастых. Эльвы же, как правило, были высокими, стройными, почти изящными. Но незнакомец не походил ни на кого из них. При своем росте он казался удивительно собранным, точным в каждом движении, а его осанка и спокойствие невольно напоминали о королевской крови. И вместе с его появлением в голове «Некто» зазвучала музыка. Сначала это было похоже на далекий хор. Не человеческий и не звериный — какой-то иной, лишенный привычного пола и лица. Голоса нарастали с каждым шагом незнакомца, будто шли не снаружи, а прямо изнутри черепа. Они давили, заполняли собой все пространство мысли, вытесняли страх, усталость, боль, даже собственное имя. Слова разобрать было невозможно. Это был не язык, а скорее поток чужих, странно сплетенных звуков, в которых чувствовалась древность и какая-то непереносимая тоска. Голову «Некто» пронзила резкая боль.Удар был настолько сильным, что отозвался во всем теле. Он схватился за голову и рухнул на землю, вскрикнув так громко, что даже незнакомец невольно отшатнулся назад. Но хор не стихал ни на миг. Наоборот, он становился все гуще, ярче, невыносимее. Перед глазами начали всплывать образы. Они были неясными, будто осколки разбитого зеркала: в каждом дрожали чьи-то силуэты, чьи-то руки, лица, тени. Казалось, эти существа где-то далеко, за тонкой гранью мира, пытаются пробиться наружу. Потерянные, измученные, они в то же время излучали такую силу, что от этого становилось еще страшнее. Постепенно боль начала притупляться. «Некто» начал привыкать — не к страданию, нет, а к самому присутствию этого звука и этих видений. И тогда хор вдруг перестал быть хаосом. Он стал складываться в нечто цельное. Образы сливались, и сквозь крики наконец проступили слова:

— Спаси нас... освободи нас... мы пленники... в сердце нашем — страх... С трудом, через ломоту в голове, «Некто» попытался ответить:

— Кто вы? От кого вас спасти?

Ответа так и не последовало. Наступила тишина. В ней не слышалось ни шороха листвы, ни злого свиста ветра, ни отзвуков той страшной музыки, что еще недавно терзала голову «Некто». Боль отступила так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь слабую дрожь в висках и тяжелое, неровное дыхание. Некоторое время он просто сидел, приходя в себя и не решаясь до конца поверить в то, что все это действительно закончилось. А потом поднял взгляд и стал внимательно рассматривать фигуру, медленно приближавшуюся к нему по влажной земле.С первого взгляда стало ясно: перед ним не простой путник. На поясе незнакомца висел туго набитый кошелек, из-за которого ткань и кожа слегка оттопыривались в сторону. По виду он был тяжелым — таким обычно небрежно щеголяли только богатые. Кошелек был сделан из дорогой, отлично выделанной кожи, украшенной тонким золотым орнаментом. Подобная работа требовала мастерства, терпения и немалых денег. Нищие и бродяги таких вещей не носили — слишком заметная добыча. В трущобах подобный кошелек скорее стал бы причиной ограбления или ножа под ребра, чем признаком достатка. И уж тем более стража не стала бы вмешиваться: «Некто» и сам не раз видел, как людей избивали почти до смерти, а стражники проходили мимо, будто перед ними лежал не человек, а мусор. В таких местах это считалось обычным делом. Богачи же, напротив, любили выставлять свое богатство напоказ. Их набитые золотом и серебром кошели не столько берегли имущество, сколько дразнили тех, у кого не было ничего. Это было не просто хвастовство — это был вызов. Напоминание о власти, о положении, о том, кто здесь живет в тепле и сытости, а кто гниет в грязи. И люди, и гномы, и даже эльвы были склонны к подобной гордыне, каждый по-своему. Еще большее внимание привлек кинжал, висевший рядом с кошелем. Он был аккуратно вложен в ножны из той же дорогой кожи, но орнамент на них был уже иной — сложный, почти гербовый. Сам клинок сразу выдавал вещь редкую и опасную. Это был не кухонный нож и не простой дорожный инструмент. Такую форму не выбирали случайно. Остальная одежда незнакомца тоже не казалась случайной. Особенно выделялись сапоги — черные, высокие, без единой грязной отметины. В лесу, после бури и падения, они должны были быть в плачевном состоянии, однако выглядели так, будто их надели только утром и ни разу не касались сырой земли. Незнакомец подошел еще ближе и без спешки снял перчатку. Кожа под ней оказалась почти мелово-белой, словно никогда не знала солнца.

Первым заговорил он сам:— Здравствуйте. В такие опасные времена особенно важно не забывать о хороших манерах. Вы согласны? Голос звучал вежливо, но за этой вежливостью отчетливо слышалась насмешка. Словно ничего не произошло. Ни падения, ни бури, ни молний, ни той невыносимой музыки, что еще недавно разрывала голову. От этого спокойствия становилось только хуже. «Некто» почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение. Он все еще не мог прийти в себя, а в памяти, как заноза, стояли те страшные голоса — хор, умоляющий о спасении. И тогда в голове родилась первая, почти очевидная мысль: этот странный гость наверняка связан со всем произошедшим. Злость прорвалась наружу.

—Кто вы?! — выкрикнул он, с трудом сдерживая дрожь. — Что я здесь делаю? Почему вы в маске? Эти голоса они ведь связаны с вами! Это вы во всем виноваты!Вопросы посыпались один за другим, вместе с обвинением и плохо скрываемой яростью.

Незнакомец на мгновение замолчал. Казалось, его по-настоящему задел не сам тон, а то, насколько мало в этих словах было уважения. Он чуть склонил голову, и в его движении чувствовалось холодное недовольство.

— Ну-ну. Как можно обвинять меня, даже не зная, кто я такой? — произнес он ровно. — Простите меня за мои манеры, но представиться я не могу. По крайней мере, сейчас. Я вижу, что у вас много вопросов. Не торопитесь. Лучше вытрите грязь со лба. Вы, похоже, упали. И присядьте. Так вам станет легче. Заодно и дух переведете.

«Некто» раздраженно сжал зубы. Манера этого существа выводила его из себя. Слишком спокойно. Слишком учтиво. Слишком уверенно. Так разговаривают либо с теми, кого считают ниже себя, либо с теми, кого уже не боятся. Но выбора не было. С усилием он вытер лицо, сел на землю и постарался хоть немного привести мысли в порядок. Вежливость незнакомца раздражала, но вместе с тем странным образом заставляла прислушаться.

— Скажите хоть, где я? — наконец спросил он, уже тише. — Я вообще ничего не понимаю. Сначала вокруг была одна лишь мгла.

Незнакомец ответил почти сразу:— Это сейчас не имеет значения. Все, что вы рассказали, бесполезно. Не просто так я здесь появился. Если говорить честно, меня послали.

— Значит, вам от меня что-то нужно, — мрачно сказал «Некто». — Я и сам не до конца понимаю, что это за место, но либо вы объясните все нормально, либо наш разговор закончится прямо сейчас. Я хочу понять, что происходит.

Фигура в маске тяжело, почти раздраженно выдохнула и шагнула ближе. Теперь он стоял совсем рядом, так близко, что в его спокойствии уже чувствовалась угроза.— Сразу скажу, — холодно произнес он, — для меня вы — ничтожество. Причем ничтожество невоспитанное. Не думайте, будто вы избранный. По тому, что я успел увидеть, более жалкого эльва мне еще не доводилось встречать. Еще одна дерзость с вашей стороны — и все закончится очень плохо. На ваши вопросы ответ будет дан. Но сначала вы должны меня выслушать. И желательно, не открывая рот без нужды.

Лицо «Некто» вспыхнуло от унижения. Злость затмила рассудок. Он сжал правый кулак и, почти не думая, попытался ударить незнакомца. Это было глупо с самого начала. Он не был ни сильным, ни опытным, ни крупным. Эльфийское тело, каким бы ловким оно ни считалось, все же не предназначалось для грубой силы. Незнакомец легко уклонился, одним движением перехватил его руку и резко вывернул. Следом последовал короткий, точный удар ногой в живот. Удар выглядел почти небрежным, но сила в нем оказалась неожиданной. «Некто» отлетел назад и с силой врезался головой в дерево, едва не потеряв сознание. По лесу прокатился громкий смех. Посланник, казалось, даже не пытался сдерживаться. Напротив, в его голосе слышалось холодное, почти веселое удовольствие — как у того, кто наконец-то выплеснул давно копившееся раздражение. Он медленно подошел ближе, наклонился, снятой перчаткой приподнял подбородок «Некто» и сказал уже тише, но куда опаснее:

— Это все, на что ты способен? Ты лишь подтвердил мои слова. И что же мой господин мог найти в таком, как ты? Хотя это уже не важно. Теперь слушай внимательно. Каждый мой слог. Еще одна выходка — и все станет куда хуже.

Когда он наконец закончил, тишина снова опустилась на берег, но теперь она была другой — тяжелой, натянутой, как струна перед разрывом. «Некто» долго молчал, не в силах сразу осмыслить услышанное. Наконец он выдохнул:

— Черт возьми Ты хочешь сказать, что это сон? Не просто сон, а «Врата сновидения»? Те самые, куда могут попасть только маги? Но я ведь ничего не умею. У меня нет никакой силы. И ты еще говоришь, что твой господин дал тебе приказ найти эльфийского старейшину?

— Попасть во Врата сновидения непросто, — ровно ответил посланник. — Многие маги учатся этому годами. Для других это проклятие, которое заканчивается смертью. Я скажу лишь одно: мой господин отметил тебя. И, как бы странно это ни звучало, его выбор не обсуждается. У тебя есть только два пути — повиноваться или умереть.«Некто» стиснул зубы.

— По твоим словам, я сейчас где-то далеко от эльфийских земель. Как мне найти старейшину? Как мне выбраться из тех трущоб, где я жил? Что мне, бросить матушку? Брата? Ты этого от меня хочешь? За маской снова мелькнула та же холодная, неприятная усмешка.— Повторю в последний раз. Выбора нет. Он поднял плащ, и в воздухе тут же закружился тугой вихрь, поднятый движением его руки. За считанное мгновение фигура растворилась в этом темном, рваном потоке и исчезла, будто ее и не было.А над рекой снова поднялся могучий шторм, сметающий все на своем пути. Ветер ударил в деревья, взметнул воду, сорвал с земли листья и пыль, будто сам мир на миг содрогнулся от чьей-то воли. «Некто» остался один. Но теперь он уже знал главное:

Все только начиналось.

Глава 2 - Трущобы

Никогда не забывай свою семью.

Стой на своем до конца

и защищай тех, кто тебе дорог,

даже если мир вокруг давно

погрузился во тьму.

Элай. Воитель

— Сэнд! Просыпайся! Уже восемь часов! Мне нужна твоя помощь! Вставай, слышишь? Позавтракаешь потом! Быстрее! - Сказано было, громким и одновременно твердым женским голосом.

Крик матери разбудил Сэнда раньше, чем он успел окончательно выбраться из вязкой пелены сна. Он открыл глаза и несколько мгновений лежал неподвижно, глядя в темный потолок, будто надеясь, что кошмар, из которого его вырвали, еще не успел окончательно рассеяться.В голове гудело. Мысли ворочались тяжело и лениво.

—Что это было?.. Опять дурной сон, — мелькнуло у него. — «Ладно, потом разберусь. Сейчас времени нет. Надо идти помогать матушке. И пить вчера надо было меньше. Не стоило слушать трактирщика» - вытирая свой лоб проговорил Сэнд.

Он с трудом поднялся и огляделся. Дом, в котором жила их семья, выглядел так, будто сам давно просил пощады у времени. Старые деревянные стены почернели от сырости, местами покрылись гнилью и трещинами. Запах в доме стоял тяжелый, затхлый, с примесью мокрого дерева и плесени. В щелях и тени без страха хозяйничали осы, муравьи и мыши. Мышиные шорохи давно стали привычной частью здешней жизни .Часть стен была заделана глиной. Это было обычное дело в таких местах: глина стоила дешево, а иногда и вовсе доставалась почти даром, если хватало сил накопать и правильно замесить ее самому. В верхних районах, где жили те, у кого водились деньги, дома строили из куда лучших материалов. Здесь же никто не мечтал о красоте. Эльвам было важнее, чтобы не снесло крышу и чтобы зимой можно было хоть как-то согреться.Крыша была соломенной — ветхой, потемневшей, неровной. Камень, черепица, прочное дерево — все это было доступно лишь богатым, приближенным к герцогу, магам, служителям инквизиции и тем немногим, кто сумел вырваться выше остальных. Простые солдаты тоже часто жили в таких же домах, как и крестьяне - жалованья едва хватало на жизнь, а за воровство карали не только виновного, но и всю его семью. Поэтому большинство предпочитало терпеть, чем испытывать судьбу. Сэнд, наконец, спустился по скрипучей лестнице и сразу заметил стол. Завтрак показался ему почти неправдоподобным.На нем лежал свежий черный хлеб. От него еще поднимался слабый пар, а значит, его только что вынули из печи. Рядом стояла большая миска пшенной каши и кружка молока. После такого завтрака хотелось не только поесть, но и на мгновение поверить, что день будет не таким мрачным, как обычно.Сэнд застыл, не веря своим глазам.Последние дни они ели почти что угодно, лишь бы не умереть с голоду. Иногда это была похлебка из корок, иногда — пойманная им мышь, когда денег не оставалось совсем. А тут вдруг такой стол, будто в доме появился кто-то очень щедрый .Он быстро отломил кусок хлеба, сунул его в рот и, пережевывая, подумал:

—Ничего вкуснее я давно не ел. Но откуда это взялось?.. Денег у нас уже давно не было. Только бы матушка не натворила глупостей. Если она это украла, беды не миновать. Стража сюда обязательно придет, и тогда все закончится очень плохо, — волнение пробиралась через каждое слово все сильнее.

Голод, ставший для Сэнда обыденностью последние два года, наконец отступил. С тех пор как не стало отца, в доме воцарилась нужда: матушка из кожи вон лезла, чтобы достать хоть корку хлеба, а старший брат давно сгинул, не оставив о себе и вести. Сэнд толкнул скрипучую дверь. Она отозвалась жалобным стоном, осыпав порог гнилой щепой. Снаружи ударил резкий, ослепительный утренний свет, заставив юношу зажмуриться. Когда зрение вернулось, перед ним предстало привычное убожество: лабиринт из кривых лачуг, соломенных крыш и липкой грязи. Но над всей этой нищетой, пронзая облака, возвышались исполинские стены Вейса. Серебряный город. Говорили, что древние драконы помогали возводить эти укрепления, чтобы защитить людей от порождений тьмы. Конечно, серебра там не было и в помине — лишь искусная хитрость архитекторов, заставивших камень ловить каждый луч солнца и луны. Сэнд часто представлял, как он, облаченный в тяжелые доспехи, шагает по этим неприступным гребням, охраняя покой королевства. Когда-то он даже грезил об Инквизиции. Не то чтобы он верил в их догматы, нет — его манили их латы. Удивительно, как люди, не знавшие толку в тонкой работе с металлом, умудрялись ковать такое совершенство. Жрецы освящали сталь, наделяя её почти магической силой. Но путь туда был закрыт. Инквизиторы презирали «инородцев». Эльвы и гномы для них были мусором, а эльвы — в особенности, из-за их врожденной связи с магией. Магия в Артрейне была под запретом, опасная и непредсказуемая. По ночам в трущобах шептались о «кровавом искусстве». Говорили, будто эльвийские старейшины посылают своих в гетто, чтобы похищать детей для жутких ритуалов. Доказательств не было, эльвы лишь горько усмехались в ответ на обвинения, но страх пустил глубокие корни. Любому чуду нужен заряд, а кровь — самая дорогая монета. Инквизиция взяла магию в железный кулак. Лишь одиннадцати магам — Коллегии — дозволялось служить королю. Ирония судьбы: возглавлял их эльв по имени Инаэль - статный, черноволосый, пугающе холодный. Обитатели трущоб, шептались, что Инаэль ненавидит собственный род пуще смерти. Те, кого он уводил на допрос, больше никогда не возвращались. Сэнд при одном упоминании о нем старался скрыться с глаз — слишком уж страшно было даже случайно привлечь внимание главы Коллегии. Для таких, как Сэнд, талант был лишь красивым словом. Его уделом оставалось гнуть спину на скудных полях и доживать свои дни в смраде. И все же вонь в трущобах была такой невыносимой, что люди годами не снимали с лиц тряпок, смоченных уксусом. Даже стража иногда задыхалась: стоило на час забыть о предосторожности, как человек или эльв падал без чувств, и через пять минут его уже обчищали до нитки, а тело уносили в неизвестном направлении. Единственным маяком во тьме был - сам Маяк Вейса. Огромный столб света, видимый из любой точки, обещал путникам приют, а местным — надежду на перемены.

Законной династии в Артрейне не было давно. Матушка Сэнда всё вспоминала рассказы о сыне Арлея Жестокого: мол, когда он вернется, инородцы вздохнут свободно, инквизиция падет, а жадные аристократы взойдут на эшафот. Но пока их миром правил восемьдесят первый герцог — Дерион. Одни видели в нем тень великих королей прошлого: беловолосый, со спокойным голосом, способным укротить ярость толпы. Говорили, что он печется о народе больше, чем о себе, неделями не выходит из кабинетов, разбирая прошения, а если случается беда — первым надевает доспех и берет в руки родовой меч. Дерион не боялся советоваться с эльвскими старейшинами и вел торговлю с гномами, что выводило из себя священников. Он был единственным, кто открыто противостоял Инквизиции, видя в фанатиках главную заразу своего королевства. Наконец, Сэнд снова посмотрел на блестящие стены. Там, за камнем, кипела жизнь, решались судьбы, а здесь, в тени величия, он просто пытался не забыть, каково это — дышать полной грудью.

Сэнд помнил, как в детстве герцог Дерион ушёл на войну с тёмными существами. О них в народе почти ничего не знали. Никто толком не представлял, как они выглядят и откуда берутся. Полгода Дериона не было в столице вместе с его могучим воинством. Вернулся он триумфатором. Народ встречал его как спасителя, но с тех пор герцог всё реже показывался перед людьми. Ходили разные слухи. Одни говорили, что ему мешают советники, не позволяя заняться бедностью и преступностью, которые, как плесень, расползлись по Вейсу. Другие шептались, будто самого герцога давно держат в темнице, а на людях появляются лишь его тени и приказы.Эти воспоминания всегда всплывали в Сэнде, стоило ему взглянуть на чудеса города и в тоже время трущобы. Серебряные стены, высокие башни, маяк, разрывающий ночную тьму светом, — всё это казалось почти сказкой. Но сказка быстро рассыпалась, стоило опустить взгляд ниже, туда, где начинались трущобы.Он достал свою старую тряпицу, повязал её на лицо, завязав узел на затылке, чтобы руки остались свободны, и побежал к матери, которая уже давно звала его к себе. Матушка была старой эльвкой и старость легла на неё куда тяжелее, чем на людей. Эльвы в этом были странным народом. Когда-то они жили вечно, но те времена давно ушли. Теперь они доживали до восьмидесяти, а после шестидесяти старость наваливалась на них сразу. Морщины покрывали её лицо и руки, волосы стали ломкими и редкими, а спина, ещё недавно державшаяся прямо, теперь заметно согнулась. На ней висела такая же потрёпанная одежда, как и вся их жизнь, а на ногах не было обуви. Видно, денег не хватало даже на это.Наконец она улыбнулась, хоть улыбка и вышла усталой.