ПЛЕННИК ЯНТАРЯ

Меня боялись. И это было правильно.

Я брал только те контракты, где был хоть малейший след Картеля. Это стало моей одержимостью. Я охотился за ними по всей стране — от портовых складов на юге до подпольных лабораторий на востоке. Я вырезал их сети одну за другой, но всякий раз, когда мне казалось, что я подобрался к центру, центр ускользал. Словно кто-то внутри системы предупреждал их за час до моего прихода.

Одиночка. Я всегда работал один. Групповые задания брал только когда этого требовал протокол. В перерывах между контрактами не заводил друзей, не ходил в бары, не тратил деньги на развлечения. Моя жизнь состояла из тренировок, изучения досье и ожидания следующего звонка.

Женщины? Были. Иногда. Тело требовало разрядки, и я давал ему её — без эмоций, без имён. Я не мог позволить себе привязанность. Не мог позволить никому подойти слишком близко. Во-первых, потому что моя жизнь в любой момент могла оборваться. Во-вторых, потому что где-то в глубине, за цепями, спал волк, и я не знал, что он сделает с той, кто окажется рядом в неподходящий момент.

Квартира у меня была — съёмная, пустая, как операционная. Минимум мебели. Никаких фотографий. Никаких личных вещей, кроме ножа с гравировкой «В», который я всегда носил на поясе. Я не обрастал вещами. Вещи привязывают к месту. А я должен быть готов сорваться в любой момент.

Амулет по-прежнему висел на шее. Никто не знал, что под футболкой у меня — руна, вырезанная в плоти. Никто не знал, что я — оборотень. Для них я был просто человеком, который не устаёт, не промахивается и не проигрывает. Сильным. Опасным. Но человеком.

И это меня устраивало.

Глава.6

СЛЕД «ЭКЛИПСА»

Переломный момент наступил на десятый год службы.

Контракт был рутинным. Аналитики «Корпуса» засекли подозрительную активность на заброшенном заводе в промзоне. По данным — перевалочный пункт. Ничего особенного: оружие, наркота, может, нелегалы. Группа захвата из шести человек. Я — ведущий.

Мы выдвинулись ночью. Дождь хлестал по крышам ангаров, заливал заброшенные цеха, превращал землю в месиво. Я помню запах — ржавчина, машинное масло, мокрая земля. И что-то ещё. Что-то, что заставило волка внутри шевельнуться впервые за пятнадцать лет. Слабое, едва уловимое движение — как будто зверь во сне перевернулся на другой бок и снова затих. Но я его почувствовал. И спина покрылась мурашками, хотя ночь была тёплой.

Я не придал этому значения. И зря.

Мы ворвались внутрь. Охрана — восемь человек, все люди. С ними справились быстро. Кремень доложил о зачистке, я уже собирался давать отбой, когда заметил лестницу вниз. Старую, бетонную, уходящую в темноту. Оттуда тянуло холодом — и тем самым запахом, от которого волк внутри снова пошевелился. Настойчивее. Тревожнее. Но то, что мы нашли дальше, за стальной дверью в подвальном уровне, заставило меня замереть.

Это был не перевалочный пункт.

Это был «инкубатор».

Огромное помещение, бывший заводской цех, переоборудованный под лабораторию. Ряды клеток. В клетках — женщины. Молодые, старые, светловолосые, тёмные. Но у всех — волчьи глаза. Оборотни. Волчицы. Они лежали на грязных матрасах, подключённые к капельницам и каким-то аппаратам, которые мерно гудели и мигали лампочками. С потолка свисали провода. На стенах — герб: чёрное солнце, пронзённое копьём. Под гербом — таблички с номерами, датами, пометками. Система. У них была система.

«Программа Генезис».

Я знал это название. Оно мелькало в досье, которые я собирал годами. Экспериментальная программа Картеля по выведению «идеальных» оборотней. Генетические модификации. Скрещивание. Изучение связи Истинных Пар. Они пытались создать управляемого зверя — такого, который подчинялся бы приказам, а не инстинктам.

И сырьём для этих экспериментов были живые волчицы.

Я стоял и смотрел. И внутри меня — там, где пятнадцать лет была тишина, — что-то зашевелилось. Не ярость. Не звериная злоба. Хуже. Тот самый страх, который я испытал в тринадцать лет, вбежав в спальню родителей. Беспомощность. Ужас. Понимание, что ты опоздал. Что где-то есть ещё такие же лаборатории, и в них прямо сейчас умирают такие же женщины, и ты ничего не можешь с этим сделать.

— Волков? — голос Кремня в рации. — Что там у тебя?

Я не ответил. Я шёл вдоль клеток. Женщины смотрели на меня. Кто-то — с надеждой. Кто-то — с пустотой, которая была страшнее смерти. Одна попыталась поднять руку, но не смогла — пальцы только дрогнули и упали обратно на матрас. От неё пахло застарелой болезнью и «Эклипсом».

В последней клетке лежала девушка. Совсем юная. Светлые волосы разметались по подушке. Кожа серая. Глаза — голубые, как у матери, — смотрели в потолок. Но когда я остановился рядом, она повернула голову. Медленно, с усилием.

— Ты — прошептала она. — Ты Альфа? Я чую

— Нет, — сказал я. — Я человек.

— Не лги. — Она чуть улыбнулась, и на губах запузырилась кровь. — Я умираю. Я знаю. Но ты ты Альфа. У тебя шрам. Я чую «Око Бури».

Я замер. Опустился на корточки, вцепившись пальцами в прутья клетки. Холодный металл впился в ладони.

— Кто с тобой это сделал? Кто?

— Сайлус — её голос угасал. — Ловчий он ищет Наследие на Севере он найдёт их всех

— Кого? Кого найдёт?

— Всех у кого есть кровь Истинная кровь

Она замолчала. Её голубые глаза застыли. Я видел, как свет уходит из них, — точно так же, как пятнадцать лет назад из глаз матери. Та же голубизна. Та же пустота. Та же тишина, которая наступает, когда сердце делает последний удар и замирает.

Я закрыл ей веки. Медленно. Осторожно, как закрывал бы сестре. Кожа под пальцами была уже прохладной.

— Я найду его, — сказал я. Тихо. Но сталь в голосе была такой, что Кремень, подошедший сзади, остановился и не решился ничего спросить. — Я найду его, Сайлуса. Обещаю.

Я встал. Развернулся. И пошёл к выходу. Каждый шаг отдавался в груди глухим эхом — как будто волк бил лапой в стену своей клетки.

В ту ночь я впервые за пятнадцать лет почувствовал, как волк внутри меня поднял голову и тихо, утробно зарычал. Он тоже хотел крови.

* * *

Мы зачистили объект. Освободили выживших — тех, кого ещё можно было спасти. Их было мало. Слишком мало. Задержали шестерых сотрудников лаборатории. Обычные люди, учёные, лаборанты. Все они работали на Картель. Все знали, что делают. Никто не раскаялся. Один из них, пожилой, в очках с толстыми линзами, сказал мне, пока его уводили: «Вы не понимаете. Мы спасаем вид. Без нас оборотни вымрут через три поколения». Я ничего не ответил. Просто посмотрел на него так, что он осёкся и больше не произнёс ни слова.

Но один из задержанных привлёк моё внимание.

Он стоял в стороне, прикованный наручниками к трубе. Тощий, ссутуленный, с длинными сальными волосами. Он не был учёным. Не был охранником. Он был «Слепцом» — ищейкой Картеля. Таких, как он, отбирали в детстве и выжигали глаза, чтобы обострить нюх до нечеловеческого предела. Говорили, они чуют кровь Альфы за километр. Говорили, они никогда не ошибаются. Теперь я стоял перед одним из них и понимал: слухи не врали.

У него были белые глаза. Полностью белые, без зрачков, без радужки. Как варёные яйца. Как у мертвеца. Но он не был слепым в обычном смысле. Он смотрел — прямо на меня. И скалился. Зубы у него были жёлтые, кривые, волчьи.

— «Волчий Клык», — прошамкал он, и от этого голоса у меня по спине пробежал холодок. Не страх — узнавание. Так узнают старого врага, которого не видели много лет, но помнят каждую чёрточку лица.

Я остановился. Медленно повернулся. Вокруг суетились бойцы, выводили задержанных, грузили оборудование. Никто не обратил внимания на нас двоих.

— Что ты сказал?

— «Волчий Клык», — повторил он громче. — Кровь Альфы я чую твой шрам, щенок. Руна Ингуз. «Око Бури». Ты думал, никто не узнает? Думал, амулет тебя спрячет?

Я подошёл ближе. Наклонился к нему. Мои низкие брови сошлись на переносице, делая лицо грозным, как грозовая туча. Любой другой на его месте отшатнулся бы. Но он только скалился шире.

— Сайлус будет счастлив, — прошипел он. — Он думал, что вы все мертвы. А тут — живой наследник. Последний Волков.

Я схватил его за горло. Пальцы сжались. Я не душил — просто держал. Но так, что он захрипел.

— Где Сайлус? Говори.

— Не скажу — просипел он. — Но он сам тебя найдёт. Теперь — найдёт. Ты раскрыт, Альфа.

Я разжал пальцы. Не потому что хотел. Потому что бить задержанного на глазах у группы — значит потерять место в «Корпусе». А мне ещё нужен был доступ. Но пальцы чесались от желания сжать сильнее.

Слепец закашлялся и снова заскалился.

— Беги, Волков. Беги, пока можешь. Но Сайлус не отпускает добычу.

Я вышел из ангара. Дождь всё ещё лил. Вода стекала по лицу, за воротник, холодная и отрезвляющая. Небо на востоке ещё не посветлело — ночь не хотела уходить, как будто знала, что такие дела лучше вершить в темноте. Я стоял и смотрел в темноту, а внутри крутилась одна мысль.

Они знают. Картель знает, что наследник жив. Время вышло.

Пятнадцать лет я был охотником. Теперь дичь — я сам.

Я коснулся амулета. Камень был холодным. Таким же холодным, как пятнадцать лет назад, когда Ведунья вложила его мне в ладонь — только что вынутый из тайника в алтаре, ещё не согретый кровью. Он больше не защищал меня. Меня вычислили.

— Ну и пусть, — сказал я дождю. — Пусть приходят.

И пошёл к машине. Пора было готовиться. Война, которую я ждал полжизни, начиналась. И я встречу её лицом к лицу.

Глава.7

СРЫВ АМУЛЕТА

Я знал, что они придут.

Знал с того самого момента, как Слепец оскалился мне в лицо на заброшенном заводе и произнёс имя моей стаи. С того момента прошло чуть больше суток. Я не спал. Не потому что боялся. Потому что ждал. Я хотел этой встречи. Хотел увидеть того, кто носит имя Сайлуса, — и задать ему вопрос, который зрел во мне все эти годы.

Кто ответит за смерть моих родителей? Кто заплатит за пепел «Волчьего Клыка»?

Я не готовился к бегству. Не собирал сумок. Не укреплял дверей. Если они придут — я встречу их. Если их будет много — тем лучше. Я — Альфа. Пусть даже с запечатанным волком. Я не прячусь.

Они пришли глубокой ночью.

Я сидел в темноте, на единственном стуле посреди пустой гостиной. Свет не зажигал. В окно падал холодный свет уличного фонаря. Тишина. Покой. А потом — звук.

Не выстрел. Не взрыв. Глухой удар, от которого дрогнула входная дверь. Второй удар — и стальная дверь, способная выдержать лом, слетела с петель. Не сломалась — её вышибли. Целиком. С коробкой. Так, как может вышибить дверь только тот, кто сильнее человека.

Они вошли.

Люди Сайлуса. Оборотни — я чуял их сразу, по запаху зверя, по тому, как двигались их тела: слишком плавно, слишком хищно. Одетые в чёрное, без масок, без брони. Им не нужна была броня. Они сами были оружием. Четверо. Пятеро. Шестеро. Они вливались в проём, заполняя пространство, отрезая меня от окна.

Я встал. Не спеша. Спокойно. Сжал кулаки.

— Дарий Волков, — произнёс один из них. — Наследник «Волчьего Клыка». Ты пойдёшь с нами.

— Нет, — сказал я. — Вы пришли в мой дом. Уйдёте отсюда вы.

И ударил первым.

Бой в тесной гостиной — это не танец. Это мясорубка. Я дрался без оружия. Они — тоже. Оборотни против оборотня, пусть и с запечатанным зверем. Мои кулаки ломали кости, мои локти крушили челюсти. Я двигался быстрее, чем они ожидали, — даже без волчьей силы моё тело было выковано годами тренировок и боёв. Я не уступал.

Но их было слишком много.

Первого я отправил в стену так, что он проломил гипсокартон. Второго — коленом в висок, и он рухнул мешком. Третий попытался зайти сзади, но я перехватил его руку и вывернул так, что плечо хрустнуло. Четвёртый всё-таки достал меня — короткий клинок, узкий, как жало, вошёл в бок слева. Неглубоко. Я бы даже не заметил в горячке боя.

Но потом пришла боль.

Не та, что от раны, — другая. Жгучая. Растекающаяся. Знакомая. Она поползла по венам от места удара, и я понял: клинок был отравлен. Не просто яд. «Эклипс». Та самая дрянь, что убила моего отца. Теперь она текла в моей крови.

Меня шатнуло. Я упал на одно колено, хватаясь за бок. Ладонь стала мокрой, горячей. Перед глазами поплыло.

— Достаточно, — раздался спокойный голос.

Нападавшие расступились. В выбитом дверном проёме стоял человек, которого я никогда не видел раньше, но узнал мгновенно.

Высокий. Сухощавый, но жилистый, как гончая, привыкшая загонять добычу. Чёрное пальто, забрызганное уличной грязью. Лицо пересекал старый шрам — от виска до подбородка, наискосок, придавая его чертам что-то неестественное, искажённое. Глаза — холодные, бесцветные, как декабрьский лёд.

Сайлус.

Ловчий Картеля.

— Наследник «Волчьего Клыка», — произнёс он. Голос был спокойным, почти ласковым, но в нём слышался металл. — Альфа, который может прийти, чтобы отомстить и вернуть свою стаю. Ты даже не представляешь, Волков, как долго я тебя ждал.

Я поднял голову. Сфокусировал взгляд на его лице. Низкие брови сошлись на переносице, делая мой взгляд грозным даже сквозь боль.

— Дождался, — прохрипел я. — Теперь что?

— Что? — он сделал шаг вперёд. — Я изучаю твой род уже много лет. Твой отец был силён, но нестабилен. «Эклипс» сломал его слишком быстро. Но ты — другое дело. Ты прошёл ритуал. Ты носишь «Око Бури». Я чую его. Камень в твоей груди пахнет озоном и старой кровью. Ты даже не знаешь, что именно тебе вплавили, верно?

Я молчал. Он был прав. Северная Ведунья говорила только то, что сочла нужным. Остальное осталось тайной.

— «Око Бури» — это не просто артефакт, — продолжал Сайлус. — Это ключ. С его помощью можно не только запирать зверя. Можно его контролировать. Если знать, как. Мы искали этот камень десятилетиями. А ты носишь его в себе. Живой. Целый. Ты — идеальный донор, Волков.

— Я тебе не донор, — прорычал я. — Я — Альфа.

— Пока ещё да, — он чуть склонил голову набок, рассматривая меня. — Но «Эклипс» уже в твоей крови. Через полчаса ты начнёшь терять себя. Через час станешь зверем, как твой отец. Разница только в том, что я успею тебя забрать до того, как ты сдохнешь. Взять его.

Люди Сайлуса двинулись ко мне. Я стоял на одном колене, с отравленной раной в боку. Силы уходили. Яд жёг вены.

Нет.

Я не позволю.

Моя рука дёрнулась к груди. Пальцы нащупали цепочку — ту самую, что пятнадцать лет ни разу не покидала моей шеи. Серебро. Тёплое от тела. Камень «Ока Бури», оплетённый проволокой.

— Не глупи, — бросил Сайлус, заметив движение. — Если ты снимешь это — яд убьёт тебя быстрее. Зверь ускорит метаболизм.

— Знаю, — сказал я. — Но я хотя бы умру свободным.

И сорвал амулет.

Цепочка лопнула с тихим звоном. Камень выпал из оправы, ударился о деревянный пол и погас — как гаснет лампочка, когда перерезают провод.

И внутри меня проснулся зверь.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет он спал, скованный цепями «Железной Воли», запертый за руной Ингуз, вырезанной на моём сердце. Все эти годы я не слышал его. Не чувствовал. Почти забыл.

Теперь цепи треснули.

Боль была... нечеловеческой. Не рана, не яд, не огонь — всё это меркло перед тем, что происходило внутри. Словно мой позвоночник ломали и собирали заново. Словно мышцы рвали изнутри когтями. Словно кости выкручивали под неестественными углами, ломали и сращивали заново, превращая человеческий скелет в звериный.

Первое обращение в тринадцать лет — это всегда боль. Но первое обращение в двадцать восемь, после пятнадцати лет заточения — это агония, помноженная на годы ожидания. Зверь рвался наружу не плавно, не постепенно — он взламывал меня изнутри, как взламывают тюремную камеру.

Я закричал.

Голос сорвался на рык — низкий, утробный, идущий не из горла, а откуда-то из недр грудной клетки, из того самого места, где руна Ингуз горела огнём. Мои пальцы скрючились, ногти почернели и удлинились, превращаясь в когти — чёрные, острые, способные вспороть металл. Кожа на руках пошла рябью, трескаясь и выпуская наружу густую чёрную шерсть. Под кожей перекатывались мышцы, перестраиваясь в звериную форму — мощные, бугристые, нечеловеческие.

Челюсть хрустнула. Этот звук я запомнил навсегда — влажный хруст костей, выдвигающихся вперёд. Зубы заострились, удлинились, превращаясь в клыки, которые не помещались во рту. Лицо вытянулось в волчью морду. Я чувствовал, как меняется каждый позвонок, как рёбра расходятся и смыкаются заново, как таз перестраивается под звериную осанку.

Глаза вспыхнули. Я не видел этого, но знал: голубизна, унаследованная от матери и отца, ушла. Теперь в моих глазницах горело янтарное пламя. Чистый, расплавленный янтарь, светящийся в темноте.

Я стал волком. Настоящим. Огромным чёрным зверем с горящими глазами. Но связь — та самая, о которой говорила Северная Ведунья, — не пришла. Я был зверем. Сильным. Мощным. Смертоносным. Но внутри, там, где должен был звучать голос второй сущности, стояла тишина. Волк был. Но мы не были одним целым. Мы существовали раздельно, как два существа в одной шкуре. Я управлял телом. Он давал силу. Но мы не слышали друг друга. Не понимали. Цепи треснули, но руна Ингуз ещё держала. Истинная Пара — только она могла разрушить последнюю стену между нами. А пока я был просто зверем. Одиноким. Без стаи. Без связи.

Люди Сайлуса попятились. Даже те, кто уже обнажил клыки, кто начал собственное обращение, — они отступили на шаг. Потому что из человека вырастал не просто волк. Из человека вырастал Альфа. Огромный чёрный зверь с горящими глазами, от которого за версту разило древней кровью и яростью.

— Взять его! — рявкнул Сайлус. — Он ещё не контролирует форму! Быстро!

Двое бросились первыми, уже в волчьей форме — серые, поджарые, с оскаленными пастями. Я встретил их ударом лапы. Когти вспороли бок первому — он взвизгнул и отлетел в стену. Второй попытался вцепиться мне в горло, но мои челюсти сомкнулись на его загривке раньше. Хруст. Кровь. Он обмяк.

Я рвал их. Не думая. Не сдерживаясь. Пятнадцать лет заточения выплёскивались из меня яростью. Каждый удар когтей, каждый укус был не просто боем — это была месть. За отца. За мать. За «Волчий Клык». За всех, кого Картель убил и сломал.

Но яд продолжал жечь. Я чувствовал его даже в волчьей форме — он пульсировал в венах, напоминая, что время уходит. Обратное превращение могло случиться в любой момент. А за спинами тех, кого я рвал, стоял Сайлус. Он ждал. И за ним, в дверях и за окнами, я чуял ещё — много. Подкрепление.

Я не мог убить их всех. Пока не мог.

Инстинкт — древний, волчий, тот, что сильнее разума, — ударил в голову коротким приказом: бежать.

Я развернулся. Заднее окно гостиной выходило на пожарную лестницу. Одним прыжком я преодолел комнату, вышиб раму всем телом и вывалился наружу. Стекло брызнуло дождём осколков. Четвёртый этаж. В звериной форме я приземлился на все четыре лапы, и асфальт треснул под ударом.

Сзади донёсся вой. Не один — несколько. Люди Сайлуса, те, кто ещё мог драться, обратились и прыгнули за мной. Чёрные и серые волки посыпались из окна, как горох, приземляясь на лапы и тут же срываясь в погоню.

Я побежал.

Улицы ночного города мелькали мимо. Грязный снег летел из-под лап. Я петлял дворами, проскакивал под арками, перемахивал через заборы. Они не отставали. Я слышал их дыхание, их запах, их рычание за спиной. Сайлус отправил лучших.

Но я был быстрее. Даже отравленный, даже на пределе — волк Альфы быстрее обычных оборотней. И инстинкт вёл меня туда, где они не смогут меня достать.

Железная дорога. Станция. Поезд.

Я выскочил на сортировочный узел, когда состав уже набирал ход. Грузовой поезд — вагоны с лесом, углём, контейнерами. Я не знал, куда он идёт. Не знал, успею ли. Просто увидел приоткрытую дверь товарного вагона и прыгнул.

Когти заскрежетали по металлу. Задние лапы потеряли опору, но передними я вцепился в край дверного проёма, подтянулся, ввалился внутрь. Тёмный вагон. Запах сосны и стружки. Дверь за моей спиной с лязгом задвинулась от толчка.

Я рухнул на штабель брёвен. Дыхание вырывалось из пасти хрипами. Обратное превращение началось почти сразу — тело больше не держало звериную форму. Кости хрустнули, мышцы задрожали, и я снова стал человеком. Изодранным, окровавленным, с раной в боку и ядом в крови.

Поезд набирал ход. Где-то позади, в ночи, затихал волчий вой — погоня уже не могла нас догнать. Они бежали за составом, но расстояние увеличивалось. Ещё минута — и их вой пропал совсем.

Я лежал в темноте и смотрел в потолок, которого не видел. Сердце колотилось. Яд жёг. Но я был жив.

И где-то глубоко внутри, за болью, за яростью, за страхом, тихо пульсировало новое чувство. Волк, которого я запер пятнадцать лет назад, проснулся. Он был слаб. Он был напуган. Но он был свободен. Не связан со мной — но свободен. И когда-нибудь, если я найду ту, о ком говорила Северная Ведунья, последняя стена рухнет. И мы станем одним целым.

А пока он просто чуял что-то. Что-то, до чего поезд ещё не довёз. Что-то, что лежало далеко впереди, на Севере.

Я не знал, что это. Но волк знал. И он ждал.

--

Глава.8

ПОБЕГ

Яд жёг изнутри.

С каждым ударом сердца, с каждым вдохом морозного воздуха «Эклипс» растекался по венам всё дальше. Это была не просто боль — это было ощущение, что моя кровь превращается в кислоту. Что каждая клетка тела кричит.

Поезд шёл.

Мерный стук колёс отдавался в висках. Вагон раскачивался на стыках рельсов, и штабель брёвен, на который я рухнул после обратного превращения, вибрировал подо мной. Я лежал в темноте — кромешной, вязкой, пахнущей сосновой смолой и стружкой. Голый. Одежда осталась там, в квартире, разорванная в клочья при первом обращении. Я даже не помнил, в какой момент разорвал её — кажется, когда кости начали ломаться и перестраиваться, а кожа пошла рябью, выпуская шерсть. Теперь это было неважно. Важно было только одно: выжить.

Тело покрывали кровоподтёки и царапины. Рана в боку пульсировала тупой болью, но кровь уже не текла — регенерация работала, хоть и медленно. Слишком медленно. Без амулета, с пробуждённым зверем, моё тело восстанавливалось быстрее, чем у человека, но яд замедлял всё. «Эклипс» и регенерация боролись внутри меня, как два хищника, и я не знал, кто победит.

Я не знал, куда идёт поезд.

Когда я прыгнул в вагон на сортировочной станции, у меня не было времени думать. Был только инстинкт: убраться, скрыться, выжить. Состав мог идти куда угодно — на восток, на запад, в тупик. Мог везти лес на лесопилку или уголь в котельную. Мог просто стоять на запасных путях, пока я истекал кровью среди брёвен. Но холод, просачивавшийся сквозь металлические стенки вагона, подсказывал: мы движемся на север. Холод был такой, какой бывает только в тех краях, где зима не уходит даже весной. Ледяной. Пронизывающий до костей. Такой, что дерево внутри вагона потрескивало от мороза. Такой, что дыхание вырывалось изо рта облаками пара, оседая инеем на ресницах. Холод, от которого сворачивалась кровь.

И этот холод был моим единственным союзником.

Я знал это по досье «Корпуса С». Знал по сводкам, которые читал годами, собирая информацию о Картеле. «Эклипс» — сложное соединение, чувствительное к температуре. При минусовых значениях его активность падает на сорок-шестьдесят процентов. Не останавливается полностью, но даёт отсрочку. Может быть, единственную.

Я закрыл глаза.

Темнота. Стук колёс. Запах древесины.

И тишина внутри — не та, что была с амулетом. Не глухая, бездонная, как колодец. Другая. Натянутая, как тетива. Волк затих, обессиленный после первого обращения, но он не спал. Он дремал — чутко, как зверь, который ранен, но готов вскочить в любую секунду. Я чувствовал его присутствие не как угрозу, а как тяжесть. Тёплую, живую тяжесть внутри. Впервые за пятнадцать лет я не был один.

И в этой темноте ко мне пришла мать.

* * *

Я знал, что это бред. Яд мутил сознание, рождая образы из прошлого — яркие, живые, почти осязаемые. Но мне было всё равно. Я хотел видеть её. Хотел слышать.

Она стояла передо мной — в том самом синем платье, с распущенными тёмными волосами, и ветер трепал их, хотя ветра в вагоне быть не могло. Её голубые глаза — мои прежние глаза — смотрели на меня с тихой печалью.

— Дарий, — сказала она, и её голос был как шелест листвы над горной рекой. — Мой мальчик.

— Мама, — прошептал я. Или мне казалось, что прошептал. — Я не смог. Я не спас вас. Я не вернул стаю.

— Вернёшь, — она улыбнулась. — Но не сейчас. Сейчас тебе нужно просто выжить. Там, впереди, ты найдёшь то, что искал.