Ген апокалипсиса: Волчица и Кэп

Пружины впивались в копчик, пока я сидел на койке, пытаясь продеть нитку в иглу. Форму на осень выдали недавно, новую ждать только к следующему учебному году, а того и дольше.

— Да ладно тебе, похожу оборванцем, не страшно, — беспечно заявил он и тут же зашипел: из разбитой губы вновь пошла кровь.

— С оторванным карманом пойдёшь в школу только через мой труп, усёк? — буркнул я, завязывая узел.

— Не говори про свою смерть. Никогда.

В нём не осталось и следа веселья. Оторвавшись от нитки, я взглянул на напряженное лицо друга и медленно кивнул.

— Хорошо.

— Вот и отличненько! — Денис хлопнул в ладоши, и маска шута вновь вернулась на место.

Он закончил упражняться и уселся рядом, внимательно наблюдая за тем, как я пришиваю его карман.

— У тебя ловко выходит. Может, после девятого рванём на швею учиться?

Я улыбнулся.

— Ерунду не неси. Поступим в математический. Ну или на информатиков.

— Точно. А потом взломаем какой-нибудь банк и заживём припеваючи. Шучу-шучу, — добавил он, когда я возмущённо нахмурился.

— Сначала драки, теперь разговоры про грабёж. Мне пора переживать или учиться сушить сухари?

Денис закатил глаза:

— Они опять приставали к Тёмычу. Четверо на одного, что, прикажешь стоять и делать ставки?

Это меня смягчило.

— Ты молодец, — искренне похвалил я. — На, держи.

Я откусил нитку зубами. Денис просиял.

— Ты лучший, — он с силой хлопнул меня по плечу, и тело пронзила резкая боль

...Боль.

— Марк!

В нос ударил смрад: фекалии, сырость и разложение. В ушах звенело. Навязчиво. Высоко.

Когда зрение пришло в норму, я огляделся и сразу же нашёл того, кто звал меня. Лёха. Его приковали к стене в другой части комнаты.

— Слава богу, думал, ты откинулся, — его грудь затряслась в беззвучном, истеричном смехе.

Узкое, всегда такое выразительное лицо теперь было едва узнаваемо под слоями грязи, синяков и запёкшейся крови. Я не помнил, чтобы его били. Не помнил, как мы оказались в этом подвале, тюрьме, сарае?

— Сколько я провёл в отключке? — Поморщился. Звучал так, будто наконец поддался уговорам Дениса и горланил песни до утра у костра.

— Два дня.

Два дня. Меньше, чем бывало.

Я не успел как следует подумать об этом, как мерзкий, знакомый до тошноты шепоток прокрался в сознание.

«Привет, привет, привет», — захихикал тот самый внутренний демон, с которым мы провели полжизни, исходив вдоль и поперёк кабинеты неврологов, психологов и психиатров. Я был уверен, что он сгинул, когда мир полетел в тартарары. Посчитал, что он нашёл себе развлечение поинтереснее. И вот теперь я вновь слышал его.

Я до крови прикусил внутреннюю сторону щеки. Горячая солёная жидкость наполнила рот, хотя бы немного смочив. Попытка пошевелиться принесла болезненное натяжение за спиной. Они связали мне руки, но, в отличие от Лёхи, не приковали.

Это был наш шанс.

Собравшись и крепко сцепив пальцы, я стал проделывать то, что Волкова вбивала в нас едва ли не на каждой третьей тренировке. Многие бесились тогда и ворчали: «Где это вообще может пригодиться?»

Теперь у меня был ответ: в холодном вонючем бункере, когда ты обездвижен.

Суставы скрипели, протестуя против такого скручивания. Мои собственные руки превратились в скакалку, которую нужно было провести под ногами и телом, чтобы в итоге вернуть их на место. Сантиметр за сантиметром. Вспышка неприятного чувства за вспышкой.

Тяжело дыша, потея, я делал то, что умел. Лёха же словами, словно заплатками на дырявых штанах, негромко и сбивчиво латал дыры в моей голове.

— От того дома везли недолго. Значит, мы всё ещё где-то под Кемерово. В какой-то заброшенной школе, — он смотрел в пустоту перед собой, будто вновь переживал тот кошмар. — Слушай, Марк, они ёбаные психи. В спортзале... они устроили там арену. Из клеток. Запихивают туда людей, а потом запускают их.

Лёха замолчал, а потом я услышал, как он шумно выдохнул.

— Если ты слишком резвый, слишком боевой, они привязывают к прутьям и смотрят, как твари... как они... — его голос сорвался. — Ещё шепчут какую-то бредятину. Молитвы свои ебучие...

Я застыл, переваривая услышанное. Звучало дико. И сквозь весь этот ужас в мыслях вдруг появился иной образ. В порванной одежде с дрожащими маленькими-маленькими ручонками.

— Девочка. Что с девочкой?

На подходе к Кемерово к нам на трассу выбежал ребёнок. В белом платье. Худая, вся в синяках, с лихорадочным блеском в огромных синих-синих глазах. Чистая, не заражённая. Умоляла помочь, рыдала, хотела к маме. Такое не сыграть, думалось мне. Верилось.

Кира никогда бы не купилась. Ни на слёзы, ни на мольбы. Но я не Кира. Всего лишь Марк, который когда-то тоже очень хотел к маме. А может быть, хочу и сейчас?

— А, эта маленькая лгунья, — процедил Лёха. — Она и завела нас в засаду. Приманка. Видел шрам у них? Круг с ломаными линиями внутри? Здесь у всех такие.

Пальцы поползли по бедру, отыскивая под тканью знакомый контур лезвия: всегда приматывал его. И в этот момент Лёха зашептал не своим голосом. От его страха стало не по себе.

— Марк, не хочу умирать вот так. Как Слава и Сёмка.

Собственная никчемность легла на грудь бетонной плитой.

«Слабак, слабак, слабак», — довольно заурчал демон внутри, откусывая от моей души огромные куски.

— Мы выберемся, — выдавил я.

Выберемся. Или демон сожрёт меня ещё до того, как зомби доберутся до моей плоти.

«Сожрёт, сожрёт, сожрёт», — эхом прозвучало тоненькое хихиканье в ушах.

Глава 9. Старина Гиппократ

Улыбка приклеилась к губам. Но из глаз ушло веселье, оставляя место лишь холодной собранности.

— Что будем делать? — Оля с тоской развела руками над нашим «праздничным» столом, уставленным открытыми консервами.

— Ты запрёшь за мной двери, забьёшься в дальний угол и будешь мышкой. Тихой-тихой. Поняла?

Она поджала губы и неуверенно кивнула. Прежде чем выйти, я на всякий случай повторил:

— В этот раз послушайся, ладно? Если я сказал прятаться — значит, прячешься. Без вариантов.

— Костров, мне страшно, — медсестра, видевшая сотни смертей, сжала край моей куртки, словно маленький ребёнок.

— Да брось, — я накрыл ладонью её дрожащие пальцы. — Волчица уже, наверное, всех перегрызла. Я просто проверю. Даже соскучиться не успеешь.

— Будь осторожнее.

— Ты же меня знаешь.

— Вот именно, — сухо ответила она, ослабляя хватку. — Думаешь, не заметно, как ты тащишься по всему этому? Вечно бросаешься в самое пекло.

«Адреналиновый наркоман», — эхом отозвались в памяти слова Марка.

Я и правда подсел на это чувство, когда кровь в венах стынет, сердце бьётся так, что вот-вот пробьёт грудную клетку, а ты берёшь и в очередной раз ускользаешь из костлявых рук смерти. И тогда ты понимаешь: раз уж не сдох, значит, этот грёбаный мир всё ещё в тебе нуждается. Даже если всё, что ты можешь, — это хреново шутить.

Я беззвучно усмехнулся и перешагнул порог.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я остался снаружи. Один на один с гробовой тишиной, которую не переваривал.

До дома, где затаились Кира с Глебом, оставалось пройти мимо двух таких же. Я двигался не с фасада, петляя между разросшимися кустами и старым хламом. Свет луны пробивался сквозь набежавшие тёмные облака и отбрасывал длинные рваные тени.

Я не встретил ни одного следа гостей. «Неужели она и правда уже со всеми разобралась?» — в этой мысли смешались и облегчение, и лёгкая досада.

Последний забор. В разбитом окне не было ничего, кроме темноты. Поставив ногу на подоконник, я почти залез внутрь, как меня с силой отшвырнули назад. Жесткая ладонь врезалась в грудь, пригвоздив к стене, у горла мгновенно застыло лезвие.

— Дёрнешься, и ты покойник, — прозвучал низкий голос.

От её спокойствия по коже пошли мурашки. Не страха, чего-то гораздо более острого. Я позволил телу обмякнуть в её хватке, демонстрируя полную покорность.

— Может, запишешь мне на диктофон парочку угроз? Вечно бы слушал, — рискнул выдохнуть, за что тут же получил тычок рукоятью ножа прямиком в солнечное сплетение.

Я хрипло простонал, но не отвёл глаз, наслаждаясь моментом.

Кира всё ещё держала меня у стены, и исходящие от неё жар и напряжение были почти невыносимы. Бедро прижималось к бедру, грудь — в грудь, так близко, что каждый вздох перестал принадлежать только мне, а стал чем-то общим с ней.

— Я чуть не перерезала тебе глотку, придурок.

Темнота не спрятала, как расширились её зрачки и дрогнули губы.

— Умереть из-за тебя, не так уж и плохо.

Она отпрянула.

— У нас нет времени на бессмысленный флирт

На секунду я позволил радости затопить себя. Она назвала это флиртом.

— ... Глеба ранили, — продолжала Кира, и мне пришлось начать думать головой. — Я убрала одного, но другие где-то здесь. Найдём их.

Странное дело, база была пуста. Волчица не сдавалась, прочесала каждый метр, закоулок, но все просто испарились. Её кулаки сжимались от злости, на лице читалась ярость хищницы, упустившей добычу. Будь она одна, наверняка уже рванула бы в лес, чтобы выследить и выбить ответы из кого придётся.

Когда я привёл Олю и помог ей забраться на балкон (оказалось, дверь была наглухо забаррикадирована изнутри), мы с Кирой подошли к тому, кого она успела подстрелить. И тогда вопросов только прибавилось.

Его карманы были пусты, ни безделушки, ни клочка бумажки. На одежде тоже не обнаружилось какой-либо нашивки. Я приподнял его футболку, посветил фонариком и на бледной коже живота наткнулся на шрам. Давно заживший и будто намеренно выведенный в виде чёткого узора.

Кира резко выдохнула. На её лице проступило узнавание.

— Что?

— Я уже видела этот знак. У того зомби в лесу.

— Да быть не может, — пробормотал я, проводя пальцем по рельефу рисунка.— Что это вообще такое?

Я светил под разными углами, наклонял голову, пытаясь поймать смысл в этих ломаных линиях.

— Кажется, солнце? — неуверенно предположила она.

Теперь, когда она это сказала, я и правда начал различать в этом узоре солнце. Лучи были не прямыми, а зубчатыми, и все они были обращены внутрь, будто целились сами в себя.

М-да, даже детсадовец нарисовал бы что-нибудь помилее.

Оторваться от этого неправильного объекта не получалось. Мысли в голове закопошились, загудели. Перед глазами вспышками замигали картинки. Обрывки чего-то далёкого.

Белый цвет. Сверху. Под ногами. Сбоку. Над головой. Давящий, уродливый океан белого.

Не пошевелиться. Не сфокусироваться. Пока наконец в этой тревожной стерильной чистоте не вспыхнули лучи. Золотые с красным. Красные с золотым. Будто взрывы на солнце.

Солнце.

Но другое.

— Денис?

Голос Киры добрался сквозь наваждение. Я уже какое-то время не дышал. Меня колотило изнутри, как при лихорадке.

— Денис? — повторила Кира с совершенно новым для меня звучанием.

Я нервно хихикнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля:

— Не «придурок» и не «идиот»? Вау, я почти польщён.

— Что с тобой? — Она сканировала моё лицо с солдатской подозрительностью и совсем немного с тревогой.

Галлюцинирую.

— А что со мной? — Я отмахнулся. — Просто задумался, что может значить эта хрень. Надо же как-то поддерживать репутацию гения.

Она не поверила в эту ложь, но требовать более внятных ответов не стала. Сделала какие-то свои выводы и просто молча стояла рядом, пока я курил.

С балкона выглянула Оля с абсолютно не радужным вердиктом:

— Пробудет в отключке от двух до двенадцати часов. Доза приличная, раз свалило такого здоровяка. Я перевернула его на бок, если начнётся рвота. Надо контролировать.

— Ясно, — невозмутимо отреагировала волчица. — Можно чем-то ослабить действие?

— Если только холодной водой. Смочу ткань, приложу ко лбу и на запястья. Встряхнёт нервную систему. Но это всё. Только ждать.

Кира развернулась и пошла к колодцу. Я поплёлся за ней, отчаянно цепляясь за эту бытовую задачу. Лучше таскать воду, чем видеть кошмары наяву и превращаться в психа.

— Эй, Волчица! — Я ускорил шаг, догоняя её. — Дай мне.

Моя рука накрыла маленькие пальцы на ручке ведра. Я потянул вещицу на себя, ощутив, как напряглись мышцы её предплечья. Кира коротко вздохнула и отпустила железную рукоять.

— Ага, — я шутливо фыркнул. — Значит, в твоём вкусе всё-таки рыцари, да?

— Нет ничего рыцарского в том, чтобы набрать воду, Костров, — строго произнесла она.

И чёрт возьми, я был готов боготворить эту непробиваемую серьёзность. Сейчас только она могла удержать меня от всего: ошибок, хаоса и белого-белого океана.

***

Все эти байки про то, что она — машина, не знающая ни усталости, ни страха, всегда меня забавляли. Хотя, честно говоря, в них легко поверить, когда после ночного дежурства она поднимала нас в путь, едва Глеб успевает продрать глаза. Тот лишь смущённо пробормотал что-то вроде извинения, словно это он сам вогнал в себя дротик, прямо как сумасшедший любитель фильмов про индейцев.

Мы шли в угрюмом настроении. Наверное, у нормальных людей и не может быть иного душевного состояния, когда двадцать четыре на семь приходится ждать удара в спину. А я чувствовал себя на удивление бодро. Ни-ка-ких чудных картинок перед глазами.

Асфальтированная дорога, в которую мы упёрлись, тянулась серой потрескавшейся лентой, поросшей по краям густой травой. Я поравнялся с покосившейся табличкой, стёр с неё слой грязи и с лёгкой ухмылкой постучал по цифре: до города оставалось тридцать километров.

Глеб, как верный пёс, следовал за Кирой, иногда о чём-то тихо спрашивая. И — о чудо! — она отвечала. Похоже, они неплохо поладили за время нашего путешествия с рюкзаками. Рядом друг с другом они смотрелись неловко и комично, и в тот же миг их странное взаимодействие казалось самым мирным из того, что случалось с нами за последнюю неделю.

— Смотрите! — Оля указала на разбитый «Икарус», когда-то давно съехавший с обочины. Сквозь заросли бурьяна мы увидели её. В распахнутой двери автобуса, на ржавых ступенях, сидела девочка с чумазым лицом и неестественно белыми бантами в золотистых волосах. Она прижимала к груди одноглазого плюшевого мишку, а её плечи мелко подрагивали.

— Не останавливаться, — скомандовала Кира. Её слова мгновенно вызвали возмущение у медсестры.

— Там же ребёнок! — она произнесла это со смесью ужаса и жалости. — Мы не можем сделать вид, что не заметили её.

— Можем, — холодно парировала волчица, не отрываясь от виновницы спора. Её пальцы сжали автомат. — У неё целая одежда. На ней ни царапины. И она не выглядит так, будто голодала. Часто ли ты встречала таких удачливых детей?

— Её могли бросить. А она просто хорошо прячется, — настаивала Оля.

И будто чувствуя уязвимость Оли и этот разлад в наших рядах, девочка соскользнула со ступенек и юркнула в высокую траву. Её голосок, нарочито жалобный и звонкий, донёсся до нас через секунду:

— Помогите! Мне так страшно

Оля порывисто дёрнулась, почти сорвавшись с места, но Кира удержала её за локоть.

— Я сказала «нет».

— А мне плевать! — выдохнула Оля. — Я давала клятву.

— Вряд ли старина Гиппократ придумывал её для условий зомби-апокалипсиса. — Мою шутку не оценили.

Щёки медсестры запылали. Она вырвала руку, но не сделала шага. А девочка в траве замолкла, будто кто-то отключил звук.

В застывшем воздухе стало слышно шуршание по обе стороны дороги.

— Сомневаюсь, что это ветер, — только и успел сказать я.

Глава 10. Грех старого мира

Эти проклятые дротики.

Я успела уложить двоих, прежде чем попали в Олю. Напавшим на нас не было конца. Как полчища крыс. Вот только не бегущих с корабля, а захватывающих его. Они лезли отовсюду: из травы, спереди, сзади. Я просто не успевала разворачиваться и зажимать крючок.

— Вот же срань! — прошипел Костров, с силой выдергивая дротик из рюкзака, которым изловчился прикрыться в последний миг.

Оля выбыла. Глебу ещё одна порция снотворного была противопоказана. В нас с Денисом тоже вот-вот попадут, поэтому я сделала единственное, что могло хоть как-то помочь.

Я сбросила винтовку и медленно, чтобы они успели всё увидеть и понять, подняла ладони.

— Мы сдаёмся.

Всё во мне противилось этому решению. С глухими ругательствами Костров повторил за мной, а затем и Глеб. Оружие глухо стукнулось о землю, и тогда к нам вышли все. На ком-то были плащи, из-за которых казалось, будто к нам плыли чёрные тени. Те же, кто под плащом не прятался, скрывались за обезличивающими мазками густой белой краски на лице.

— Свяжите их. И мешки на голову. — Голос говорившего был странно мелодичным, возвышенным. Обычно таким читают проповеди, а не отдают приказы.

Пришлось подчиниться. Последним, что мелькнуло в поле зрения перед тем, как грубая ткань поглотила свет, был выжженный знак на плече одного из них — то самое солнце с кривыми, направленными внутрь себя лучами.

***

Нас погрузили в машины. Означало ли это, что мы попали в руки не просто кучке странных людей, а хорошо организованной группе?

Я пыталась отсчитывать минуты, но под монотонную тряску время растягивалось и путалось. Наконец нас вытащили наружу и повели дальше. Несколько резких поворотов, отрывистые команды, твердая поверхность под ногами. Потом жара сменилась прохладой: мы оказались внутри чего-то. Дома, завода, магазина — пока неясно.

Напрягая слух, я пыталась выхватить любую информацию, которая подсказала бы, где мы. Но наши пленители сохраняли тишину. Я принюхалась. Пахло потом, чем-то кислым и едким дымом. Может быть, они что-то жгли, чтобы освещать помещение?

Пятнадцать ступеней вниз. С меня сорвали мешок, а перед глазами всё тот же непроницаемый мрак. Ничего не объяснив, нас втолкнули вперёд. Щёку обожгло от столкновения с полом. За спиной дверь со стуком захлопнулась, оставив нас одних

Поморщившись, я села.

— Когда я бывал в детских лагерях, то всегда боялся провалиться в дырку уличного туалета, — слева раздался голос Кострова. — Похоже, мой страх номер один сбылся. Здесь дерьмово пахнет.

— Мягко сказано, — отозвался Глеб.

Нелепо, конечно, но мы трое не сдержали дружного нервного смешка.

— Думаешь, это они проткнули нам шины?

— Возможно, — ответила я Кострову, не испытывая особой уверенности. — Вас связали?

— Нет, — хором произнесли они.

Я кивнула, забыв, что меня не видно.

Итак, кто нас поймал? Куда увели Олю? Что собирались делать?

Сколько бы не прокручивала в голове детали, ни одна из них ситуации не прояснила.

По ощущениям, прошло больше часа. Глаза понемногу свыклись с чернотой и стали выхватывать расплывчатые очертания окружающих предметов. А может, зрение попросту обманывало меня. Однако в углу точно стояло что-то высокое. Когда я подошла ближе, поняла, что это был стеллаж, заставленный книгами.

— Ауч!

— Что?

— Я задел полку, и мне на голову свалился баскетбольный мяч. — Денис закопошился. — Да тут целый спортивный набор: скакалки, гири

— А рядом со мной обручи, — добавил Глеб.

— Наверное, нас держат в подсобке школы или колледжа, — заключила я.

Эти знания мало что меняли в нашем положении, и всё же дарили хотя бы призрачную иллюзию контроля.

Вдруг пространство осветила яркая вспышка. Я зажмурилась и закрылась рукой, чтобы отгородиться от света, но меня грубо потянули вперёд. Двое крепких мужчин схватили под локти и почти понесли по коридору.

Что ж, мы и правда находились в бывшем учебном заведении: длинные коридоры с кабинетами, на стенах выцветшие рисунки с персонажами из мультиков, которые сейчас смотрелись особенно жутко. Я пыталась оглянуться, чтобы поймать взгляд Дениса или Глеба, но один из проводников подталкивал в спину, а другой тянул за собой.

Когда я заметила, что парней уводят в ином направлении, во мне прибавилось сил.

— Эй! — я уперлась ногами в пол, отказывалась идти дальше. — Тронете их, и я разнесу вашу берлогу к чёртовой матери.

Обещание эхом повисло в этих пустых, безжизненных коридорах, ничуть не напугав мужчин.

Меня привели в кабинет и с силой усадили на стул, придвинутый к учительскому столу.

Верёвки впились в запястья. Я дёрнула руками на пробу и мысленно вздохнула с облегчением: затянуто крепко, но всё же по-любительски. Узел можно было ослабить.

«Терпение, Кира, — пронеслось в голове. — Дождись главного, пойми, с кем имеешь дело, а уж потом действуй».

Я сделала медленный, глубокий вдох, успокаивая пульс, и стала изучать стены. Помещение напоминало типичный кабинет истории: всюду висели плакаты с важными датами или портреты выдающихся личностей. Вот только многое из этого было старательно испорчено. Екатерине II искололи лицо, а поверх всех карт фломастерами нанесли бредовые лозунги: «Грех», «Отринь прошлое, чтобы перейти в будущее», «Вирус — бож...».

Дочитать не получилось.

Вместе с появлением этого мужчины в кабинет шагнул и запах лаванды. Так пахло свежее постельное бельё, чистое тело после расслабляющей ванны и уют. Но, глядя на этого человека, тёплые воспоминания тускнели. Что-то копошилось там, на дне его глаз: тёмное, тревожное, нечто такое, что не отмыть ни одним мылом.

На нём была мешковатая льняная рубаха, грубого покроя и доходившая почти до пят. Простой и скудный образ. Однако в его осанке, в том, как он себя держал, не было ничего простого.

В руках он держал длинную палку, изогнутую с одной стороны. Я видела похожий у пастухов, когда гостила у бабушки в деревне. Дед Иван цеплял им овцу, когда та отбивалась от стада. Сильным, отточенным движением он притягивал блеющее животное к себе. Для него это был инструмент. Для того, кто сидел передо мной, это было чем-то большим.

И словно в подтверждение моих самых тревожных ассоциаций, он заговорил про животных.

— Тебе доводилось видеть раненого ягнёнка? Он становится мишенью номер один. Мухи откладывают в его ране личинки, хищники за версту чуют запах крови и начинают охоту, а его сородичи, напротив, стремятся уйти подальше. Знаешь почему? Потому что он несёт только смерть. А они, как и всё в этом мире, хотят жить.

Сначала казалось, собственная история забавляла его. Но с каждой новой фразой мне хотелось отодвинуться от стола. Его голос облачался в дрожь восторга, ненормальной эйфории.

— Невинный и маленький. Виновный лишь в том, что ему повезло меньше других. Бедный ягнёнок. Таков естественный порядок, такова воля Бога, не так ли? Слабые умирают, сильные процветают. Но что, если ягнёнок отказывается принять Божью волю? Что, если он цепляется за жизнь, которой не достоин? И такие, как он, испорченные, множатся. Испорченные ягнята заражают здоровых. А здоровые не могут войти в новый мир, что уготовил им Господь.

Стул скрипнул ножками по деревянному полу. Мужчина подошел ко мне, скрестил руки за спиной и наклонился к моему лицу.

— И тогда Господь создал пастуха. Чтобы тот чистил стадо, вёл его. Неуязвимые, — он с ненавистью выплюнул эти слова. — Вы те самые ягнята. Из-за вас эта чума не заканчивается. Из-за вас мы все в опасности.

Плохо. Очень плохо. Нас схватили не мародёры, а самые настоящие религиозные фанатики. Достучаться или договориться с такими невозможно. Особенно когда ты — живое олицетворение того, против чего они молятся.

Его горячее дыхание опалило шею, он прижался губами к моему уху.

— Не бойся, ягнёнок. Я избавлю тебя от твоей дурной сути.

Я впилась ногтями в ладони, заставляя себя сидеть неподвижно. Лишний вздох, любое проявление страха могли лишь раззадорить этого «пастуха».

— Каким образом?

Вопрос обрадовал его. Длинные пальцы ласково коснулись моей макушки, погладили, спустились к затылку, захватили пряди и резко сжали. Натяжение заставило меня откинуть голову назад и вновь посмотреть ему в глаза.

— О, это будет великолепно, — прошептал он, задыхаясь от восторга. — Ты будешь страдать. И эти страдания искупят грех старого мира.

Глава 11. С корабля на школьный бал

Нас втолкнули в тускло освещенный коридор, напоминающий зеркальный лабиринт в комнате страха. Только здесь отражаться было нечему. Вместо зеркал стены, сколоченные на скорую руку из досок. В темноте в щелях проступали силуэты. Вряд ли они принадлежали аниматорам.

Почуяв свежую плоть, что-то по ту сторону оживилось и начало биться о перегородки, скрести по дереву когтями.

— Весёлые у них тут аттракционы, — пробормотал я.