Ген апокалипсиса: Волчица и Кэп

Пружины впивались в копчик, пока я сидел на койке, пытаясь продеть нитку в иглу. Форму на осень выдали недавно, новую ждать только к следующему учебному году, а того и дольше.

— Да ладно тебе, похожу оборванцем, не страшно, — беспечно заявил он и тут же зашипел: из разбитой губы вновь пошла кровь.

— С оторванным карманом пойдёшь в школу только через мой труп, усёк? — буркнул я, завязывая узел.

— Не говори про свою смерть. Никогда.

В нём не осталось и следа веселья. Оторвавшись от нитки, я взглянул на напряженное лицо друга и медленно кивнул.

— Хорошо.

— Вот и отличненько! — Денис хлопнул в ладоши, и маска шута вновь вернулась на место.

Он закончил упражняться и уселся рядом, внимательно наблюдая за тем, как я пришиваю его карман.

— У тебя ловко выходит. Может, после девятого рванём на швею учиться?

Я улыбнулся.

— Ерунду не неси. Поступим в математический. Ну или на информатиков.

— Точно. А потом взломаем какой-нибудь банк и заживём припеваючи. Шучу-шучу, — добавил он, когда я возмущённо нахмурился.

— Сначала драки, теперь разговоры про грабёж. Мне пора переживать или учиться сушить сухари?

Денис закатил глаза:

— Они опять приставали к Тёмычу. Четверо на одного, что, прикажешь стоять и делать ставки?

Это меня смягчило.

— Ты молодец, — искренне похвалил я. — На, держи.

Я откусил нитку зубами. Денис просиял.

— Ты лучший, — он с силой хлопнул меня по плечу, и тело пронзила резкая боль

...Боль.

— Марк!

В нос ударил смрад: фекалии, сырость и разложение. В ушах звенело. Навязчиво. Высоко.

Когда зрение пришло в норму, я огляделся и сразу же нашёл того, кто звал меня. Лёха. Его приковали к стене в другой части комнаты.

— Слава богу, думал, ты откинулся, — его грудь затряслась в беззвучном, истеричном смехе.

Узкое, всегда такое выразительное лицо теперь было едва узнаваемо под слоями грязи, синяков и запёкшейся крови. Я не помнил, чтобы его били. Не помнил, как мы оказались в этом подвале, тюрьме, сарае?

— Сколько я провёл в отключке? — Поморщился. Звучал так, будто наконец поддался уговорам Дениса и горланил песни до утра у костра.

— Два дня.

Два дня. Меньше, чем бывало.

Я не успел как следует подумать об этом, как мерзкий, знакомый до тошноты шепоток прокрался в сознание.

«Привет, привет, привет», — захихикал тот самый внутренний демон, с которым мы провели полжизни, исходив вдоль и поперёк кабинеты неврологов, психологов и психиатров. Я был уверен, что он сгинул, когда мир полетел в тартарары. Посчитал, что он нашёл себе развлечение поинтереснее. И вот теперь я вновь слышал его.

Я до крови прикусил внутреннюю сторону щеки. Горячая солёная жидкость наполнила рот, хотя бы немного смочив. Попытка пошевелиться принесла болезненное натяжение за спиной. Они связали мне руки, но, в отличие от Лёхи, не приковали.

Это был наш шанс.

Собравшись и крепко сцепив пальцы, я стал проделывать то, что Волкова вбивала в нас едва ли не на каждой третьей тренировке. Многие бесились тогда и ворчали: «Где это вообще может пригодиться?»

Теперь у меня был ответ: в холодном вонючем бункере, когда ты обездвижен.

Суставы скрипели, протестуя против такого скручивания. Мои собственные руки превратились в скакалку, которую нужно было провести под ногами и телом, чтобы в итоге вернуть их на место. Сантиметр за сантиметром. Вспышка неприятного чувства за вспышкой.

Тяжело дыша, потея, я делал то, что умел. Лёха же словами, словно заплатками на дырявых штанах, негромко и сбивчиво латал дыры в моей голове.

— От того дома везли недолго. Значит, мы всё ещё где-то под Кемерово. В какой-то заброшенной школе, — он смотрел в пустоту перед собой, будто вновь переживал тот кошмар. — Слушай, Марк, они ёбаные психи. В спортзале... они устроили там арену. Из клеток. Запихивают туда людей, а потом запускают их.

Лёха замолчал, а потом я услышал, как он шумно выдохнул.

— Если ты слишком резвый, слишком боевой, они привязывают к прутьям и смотрят, как твари... как они... — его голос сорвался. — Ещё шепчут какую-то бредятину. Молитвы свои ебучие...

Я застыл, переваривая услышанное. Звучало дико. И сквозь весь этот ужас в мыслях вдруг появился иной образ. В порванной одежде с дрожащими маленькими-маленькими ручонками.

— Девочка. Что с девочкой?

На подходе к Кемерово к нам на трассу выбежал ребёнок. В белом платье. Худая, вся в синяках, с лихорадочным блеском в огромных синих-синих глазах. Чистая, не заражённая. Умоляла помочь, рыдала, хотела к маме. Такое не сыграть, думалось мне. Верилось.

Кира никогда бы не купилась. Ни на слёзы, ни на мольбы. Но я не Кира. Всего лишь Марк, который когда-то тоже очень хотел к маме. А может быть, хочу и сейчас?

— А, эта маленькая лгунья, — процедил Лёха. — Она и завела нас в засаду. Приманка. Видел шрам у них? Круг с ломаными линиями внутри? Здесь у всех такие.

Пальцы поползли по бедру, отыскивая под тканью знакомый контур лезвия: всегда приматывал его. И в этот момент Лёха зашептал не своим голосом. От его страха стало не по себе.

— Марк, не хочу умирать вот так. Как Слава и Сёмка.

Собственная никчемность легла на грудь бетонной плитой.

«Слабак, слабак, слабак», — довольно заурчал демон внутри, откусывая от моей души огромные куски.

— Мы выберемся, — выдавил я.

Выберемся. Или демон сожрёт меня ещё до того, как зомби доберутся до моей плоти.

«Сожрёт, сожрёт, сожрёт», — эхом прозвучало тоненькое хихиканье в ушах.

Глава 9. Старина Гиппократ

Улыбка приклеилась к губам. Но из глаз ушло веселье, оставляя место лишь холодной собранности.

— Что будем делать? — Оля с тоской развела руками над нашим «праздничным» столом, уставленным открытыми консервами.

— Ты запрёшь за мной двери, забьёшься в дальний угол и будешь мышкой. Тихой-тихой. Поняла?

Она поджала губы и неуверенно кивнула.Прежде чем выйти, я на всякий случай повторил:

— В этот раз послушайся, ладно? Если я сказал прятаться — значит, прячешься. Без вариантов.

— Костров, мне страшно, — медсестра, видевшая сотни смертей, сжала край моей куртки, словно маленький ребёнок.

— Да брось, — я накрыл ладонью её дрожащие пальцы. — Волчица уже, наверное, всех перегрызла. Я просто проверю. Даже соскучиться не успеешь.

— Будь осторожнее.

— Ты же меня знаешь.

— Вот именно, — сухо ответила она, ослабляя хватку. — Думаешь, не заметно, как ты тащишься по всему этому? Вечно бросаешься в самое пекло.

«Адреналиновый наркоман», — эхом отозвались в памяти слова Марка.

Я и правда подсел на это чувство, когда кровь в венах стынет, сердце бьётся так, что вот-вот пробьёт грудную клетку, а ты берёшь и в очередной раз ускользаешь из костлявых рук смерти. И тогда ты понимаешь: раз уж не сдох, значит, этот грёбаный мир всё ещё в тебе нуждается. Даже если всё, что ты можешь, — это хреново шутить.

Я беззвучно усмехнулся и перешагнул порог.

Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Я остался снаружи. Один на один с гробовой тишиной, которую не переваривал.

До дома, где затаились Кира с Глебом, оставалось пройти мимо двух таких же. Я двигался не с фасада, петляя между разросшимися кустами и старым хламом. Свет луны пробивался сквозь набежавшие тёмные облака и отбрасывал длинные рваные тени.

Я не встретил ни одного следа гостей. «Неужели она и правда уже со всеми разобралась?» — в этой мысли смешались и облегчение, и лёгкая досада.

Последний забор. Из разбитого окна на меня смотрела чернота. Поставив ногу на подоконник, я почти залез внутрь, как меня с силой отшвырнули назад и развернули. Жёсткая ладонь врезалась в грудь, пригвоздив к стене, у горла мгновенно застыло лезвие.

— Дёрнешься, и ты покойник, — прозвучал низкий голос.

От её спокойствия по коже пошли мурашки. Не страха, чего-то гораздо более острого. Я позволил телу обмякнуть в её хватке, демонстрируя полную покорность.

— Может, запишешь мне на диктофон парочку угроз? Вечно бы слушал, — рискнул выдохнуть, за что тут же получил тычок рукоятью ножа прямиком в солнечное сплетение.

Я хрипло простонал, но не отвёл глаз, наслаждаясь моментом.

Кира всё ещё прижимала меня к стене. От неё исходил жар, и напряжение между нами стало почти невыносимым. Бедро прижималось к бедру, грудь — в грудь, так близко, что каждый вздох больше не принадлежал мне, а стал чем-то общим с ней.

— Я чуть не перерезала тебе глотку, придурок.

Темнота не спрятала, как расширились её зрачки, как дрогнули губы.

— Умереть из-за тебя, не так уж и плохо.

Она отпрянула.

— У нас нет времени на бессмысленный флирт

Она назвала это флиртом.На секунду я позволил радости затопить себя.

— ... Глеба ранили, — продолжала Кира, и мне пришлось начать думать головой. — Я убрала одного, но другие где-то здесь. Найдём их.

Странное дело, база была пуста. Волчица не сдавалась, прочесала каждый метр, закоулок, но все просто испарились. Её кулаки сжимались от злости, в глазах читалась ярость хищницы, упустившей добычу. Будь она одна, наверняка уже рванула бы в лес, чтобы выследить и выбить ответы из кого придётся.

Когда я привёл Олю и помог ей забраться на балкон (оказалось, дверь была наглухо забаррикадирована изнутри), мы с Кирой подошли к тому, кого она успела подстрелить. И тогда вопросов только прибавилось.

Его карманы были пусты, ни безделушки, ни клочка бумажки. На одежде тоже не обнаружилось какой-либо нашивки. Я приподнял его футболку, посветил фонариком и на бледной коже живота наткнулся на шрам. Давно заживший и будто намеренно выведенный в виде чёткого узора.

Кира резко выдохнула. На её лице проступило узнавание.

— Что?

— Я уже видела этот знак. У того зомби в лесу.

— Да быть не может, — пробормотал я, проводя пальцем по рельефу рисунка.— Что это вообще такое?

Я светил под разными углами, наклонял голову, пытаясь поймать смысл в этих ломаных линиях.

— Кажется, солнце? — неуверенно предположила она.

Теперь, когда она это сказала, я и правда начал различать в этом узоре солнце. Лучи были не прямыми, а зубчатыми, и все они были обращены внутрь, будто целились сами в себя.

М-да, даже детсадовец нарисовал бы что-нибудь помилее.

Оторваться от этого неправильного объекта не получалось. Мысли в голове закопошились, загудели. Перед глазами вспышками замигали картинки. Обрывки чего-то далёкого.

Белый цвет. Сверху. Под ногами. Сбоку. Над головой. Давящий, уродливый океан белого. Не пошевелиться. Не сфокусироваться. Пока наконец в этой тревожной стерильной чистоте не вспыхнули лучи. Золотые с красным. Красные с золотым. Будто взрывы на солнце.

Солнце.

Но другое.

— Денис?

Голос Киры добрался сквозь наваждение. Я уже какое-то время не дышал. Меня колотило изнутри, как при лихорадке.

— Денис? — повторила Кира с совершенно новым для меня звучанием.

Я нервно хихикнул, пытаясь вернуть себе хоть каплю контроля:

— Не «придурок» и не «идиот»? Вау, я почти польщён.

— Что с тобой? — Она сканировала моё лицо с солдатской подозрительностью и совсем немного с тревогой.

Галлюцинирую.

— А что со мной? — Я отмахнулся. — Просто задумался, что может значить эта хрень. Надо же как-то поддерживать репутацию гения.

Она не поверила в эту ложь, но требовать более внятных ответов не стала. Сделала какие-то свои выводы и просто молча стояла рядом, пока я курил.

С балкона выглянула Оля с абсолютно не радужным вердиктом:

— Пробудет в отключке от двух до двенадцати часов. Доза приличная, раз свалило такого здоровяка. Я перевернула его на бок, если начнётся рвота. Надо контролировать.

— Ясно, — невозмутимо отреагировала волчица. — Можно чем-то ослабить действие?

— Если только холодной водой. Смочу ткань, приложу ко лбу и на запястья. Встряхнёт нервную систему. Но это всё. Только ждать.

Кира развернулась и пошла к колодцу. Я поплёлся за ней, отчаянно цепляясь за эту бытовую задачу. Лучше таскать воду, чем видеть кошмары наяву и превращаться в психа.

— Эй, Волчица! — Я ускорил шаг, догоняя её. — Дай мне.

Моя рука накрыла прохладные маленькие пальцы на ручке ведра. Я потянул вещицу на себя, ощутив, как напряглись мышцы её предплечья. Кира коротко вздохнула и отпустила железную рукоять.

— Ага, — я шутливо фыркнул. — Значит, в твоём вкусе всё-таки рыцари, да?

— Нет ничего рыцарского в том, чтобы набрать воду, Костров, — строго произнесла она.

И чёрт возьми, я был готов боготворить эту непробиваемую серьёзность. Сейчас только она могла удержать меня от всего: ошибок, хаоса и белого-белого океана.

***

Все эти байки про то, что она — машина, не знающая ни усталости, ни страха, всегда меня забавляли. Хотя, честно говоря, в них легко поверить, когда после ночного дежурства она поднимает нас в путь, ещё до того, как Глеб успевает продрать глаза. Он смущённо пробормотал что-то вроде извинения, словно это он сам вогнал в себя дротик, прямо как сумасшедший любитель фильмов про индейцев.

Мы шли в угрюмом настроении. Наверное, у нормальных людей и не может быть иного душевного состояния, когда двадцать четыре на семь приходится ждать удара в спину. А я чувствовал себя на удивление бодро. Ни-ка-ких чудных картинок перед глазами.

Асфальтированная дорога, в которую мы упёрлись, тянулась серой потрескавшейся лентой, поросшей по краям густой травой. Я поравнялся с покосившейся табличкой, стёр с неё слой грязи и с лёгкой ухмылкой постучал по цифре: до города оставалось тридцать километров.

Глеб, как верный пёс, следовал за Кирой, иногда о чём-то тихо спрашивая. И — о чудо! — она отвечала. Похоже, они неплохо поладили за время нашего путешествия с рюкзаками. Рядом друг с другом они смотрелись неловко и комично, и в тот же миг их странное взаимодействие казалось самым мирным из того, что случалось с нами за последнюю неделю.

— Смотрите! — Оля указала на разбитый «Икарус», когда-то давно съехавший с обочины. Сквозь заросли бурьяна мы увидели её. В распахнутой двери автобуса, на ржавых ступенях, сидела девочка с чумазым лицом и неестественно белыми бантами в золотистых волосах. Она прижимала к груди одноглазого плюшевого мишку, а её плечи мелко подрагивали.

— Не останавливаться, — скомандовала Кира. Её слова мгновенно вызвали возмущение у медсестры.

— Там же ребёнок! — она произнесла это со смесью ужаса и жалости. — Мы не можем сделать вид, что не заметили её.

— Можем, — холодно парировала волчица, не отрываясь от виновницы спора. Её пальцы сжали автомат. — У неё целая одежда. На ней ни царапины. И она не выглядит так, будто голодала. Часто ли ты встречала таких удачливых детей?

— Её могли бросить. А она просто хорошо прячется, — настаивала Оля.

И будто чувствуя уязвимость Оли и этот разлад в наших рядах, девочка соскользнула со ступенек и юркнула в высокую траву. Её голосок, нарочито жалобный и звонкий, донёсся до нас через секунду:

— Помогите! Мне так страшно

Оля порывисто дёрнулась, почти сорвавшись с места, но Кира удержала её за локоть.

— Я сказала «нет».

— А мне плевать! — выдохнула Оля. — Я давала клятву.

— Вряд ли старина Гиппократ придумывал её для условий зомби-апокалипсиса. — Мою шутку не оценили.

Щёки медсестры запылали. Она вырвала руку, но не сделала шага. А девочка в траве замолкла, будто кто-то отключил звук.

В застывшем воздухе стало слышно шуршание по обе стороны дороги.