На всякий случай

Почти сразу следом пришла другая мысль.

А что если...

Холод мгновенно растекся по позвоночнику. Что если именно сейчас какой-нибудь идиот решил перестроиться без поворотника? Что если Адам отвлекся на мой звонок?

Что если...

Сердце ударило о ребра так сильно, что стало больно.

Сердце? Прости меня и мою тревожность, пожалуйста.

Воздух застрял где-то в горле. Я знала это чувство. Оно всегда начиналось одинаково.

Сначала одна мысль.

Потом еще одна.

Потом десять.

Потом сотня.

И вскоре внутри головы уже разворачивалась катастрофа, в которой все были мертвы.

Дыши. Давай. Блядь. Кэт, просто дыши.

Мои пальцы дрожали, пока я открывала карту. Я сама настояла на том, чтобы мы подключили геолокацию друг друга. Некоторые считали это странным. Некоторые — нездоровым. Но никто из них не просыпался среди ночи от мысли, что любимый человек мог исчезнуть. Никто из них не проверял телефон каждые пять минут, когда сообщение оставалось непрочитанным. Никто из них не жил с этим постоянным ощущением, будто беда стоит за углом и терпеливо ждет своей очереди.

Точка на карте двигалась. Медленно. Уверенно. По направлению к дому.

Я шумно выдохнула и прислонилась затылком к стене.

Господи.

Кажется, за последние тридцать секунд я успела похоронить Адама, пережить его похороны и мысленно остаться вдовой.

Сама схожу в этот гребаный магазин.

Когда я наконец заставила себя выйти за продуктами, на город уже опустилась ночь.

Не та красивая ночь из фильмов с неоновыми вывесками и романтичными огнями. Обычная. Темная. Немного сырая.

Я даже не стала переодеваться. Широкая темно-зеленая толстовка с капюшоном, пижамные штаны и кроксы.

В лифте я машинально подняла взгляд на свое отражение. Мятая одежда. Спутанные волосы. Усталые глаза.

Толстовка настолько огромная, что я буквально тону в ней.

Забавно. Она выглядит почти такого же цвета, как то болото, в котором я барахтаюсь последние месяцы.

Плевать. Болото воняет. Но в нем тепло.

Двери лифта разъехались в стороны. На улице уже горели фонари. Желтые круги света ложились на мокрый асфальт, а между ними пряталась густая темнота. Будний вечер.

Большинство людей давно вернулись домой. Город будто выдохнул после тяжелого дня. Было непривычно тихо. Только ветер иногда шуршал листьями где-то над головой да мои кроксы лениво шаркали по тротуару.

Когда я возвращалась обратно, пальцы уже болели от тяжести пакетов. Ручки впивались в кожу. Но мне было лень останавливаться и менять руки местами. Оставалось пройти совсем немного. Еще несколько метров. Потом кровать. Одеяло. И никаких мыслей.

Хотя кого я обманываю?

Мысли найдут меня даже там.

Я не осознанно оглядываюсь по сторонам. Проходящая кучка, кажется, подростков посмотрела меня сверху вниз.

Нынче дети такие огромные.

Хотя я всегда чувствовала себя маленькой. Не только потому, что мой рост метр пятьдесят пять, но это тоже играет свою роль, безусловно. Рядом с Адамом я вообще выгляжу так, будто случайно потерялась в отделе для взрослых. Он почти два метра ростом. Когда мы идем рядом, люди иногда смотрят на нас так, словно мы представители разных биологических видов. Но, повторюсь, дело не только в росте.

Иногда мне кажется, что весь мир слишком большой для меня.

Слишком шумный.

Слишком важный.

А я...

Я ничего ему не дала.

Не изобрела лекарство от рака.

Не спасла детей из горящего дома.

Не написала книгу, которая изменила чью-то жизнь.

Не оставила после себя ничего значимого.

Зато катастрофы будто сами находят дорогу ко мне. Если существует премия за самые нелепые проблемы, я определенно в числе фаворитов.

Треш.

До подъезда оставалось буквально несколько шагов, когда кто-то внезапно дернул один из пакетов. Сердце моментально подскочило к горлу.

Что за...

Неужели меня решили ограбить?

Из-за сосисок?

Я резко подалась вперед, прижимая покупки к себе так, словно внутри лежали золотые слитки. Только потом обернулась.

Адам.

Он стоял рядом с выражением искреннего недоумения на лице и все еще держался за пакет.

— Ты в порядке?

Я несколько секунд просто смотрела на него. Потом выдохнула. Кажется, вместе с остатками своей души.

— Да. Просто ты меня напугал.

На губах появилась нервная улыбка. Я сдалась и наконец отдала ему самые тяжелые сумки.

Адам легко подхватил их одной рукой, будто внутри лежали не продукты на неделю, а упаковка ваты.

Через минуту ситуация уже казалась смешной. Мы шли к дому, и я даже тихо усмехнулась.

Интересно, он понимает, что еще секунд тридцать назад я мысленно пережила собственное ограбление, нападение маньяка и как минимум одну трагическую смерть?

Скорее всего нет.

И это даже хорошо.

Сегодня я старалась выглядеть чуть менее подозрительной. Чуть менее тревожной. Чуть менее собой. Не хотелось снова превращать вечер в допрос. Поэтому новые вопросы, новые сомнения и новые подозрения я просто проглотила. Натянула привычную милую улыбку. И сделала вид, что все в порядке.

Глава 5

Всю оставшуюся неделю я пытаюсь быть нормальной. Или удобной?

Честно говоря, я уже не уверена, где проходит граница между этими двумя понятиями.

Пока я больше не рассказываю Адаму о своих переживаниях.

Прошлый разговор достаточно ясно показал, что он не собирается ничего объяснять, а я своими вопросами умею превращать даже самый спокойный вечер в допрос с пристрастием. Хотя, если быть совсем честной, свои вопросы я до сих пор не считаю глупыми.

Странными — возможно.

Навязчивыми — иногда.

Но не глупыми.

Просто теперь каждый раз, когда мне хочется что-то спросить, я заставляю себя молчать.

Слова застревают где-то между грудной клеткой и горлом. Там и остаются. Как рыбьи кости. Колют. Мешают дышать. Но наружу не выходят.

Мне вообще начинает казаться, что я придумала проблему.

Сама испугалась. Сама построила тысячу теорий. Сама же их опровергла. А потом устала от собственного расследования. И все равно ничего не поняла.

Что происходит с Адамом?

Что происходит с Энни?

Что происходит со мной?

После нашего разговора с Энни все словно зависло в воздухе. Как видео, поставленное на паузу.

Я знала, что так будет.

Когда ей тяжело, она всегда немного исчезает. Не навсегда. Просто отходит на безопасное расстояние.

Поэтому наши переписки быстро превратились в короткий ритуал.

«Доброе утро».

«Как дела?»

«Нормально».

«Спокойной ночи».

Изо дня в день. Из сообщения в сообщение. Из недели в неделю.

Я привыкла.

У нас уже было такое раньше.

Со всеми твоими яблоками, помнишь?

Я знаю, что в какой-то момент она вернется. Расскажет все, что накопилось. Будет смеяться над своими же проблемами. А я сделаю вид, что вовсе не считала дни до этого момента.

Но пока...

Пока Энни отдалилась от меня. А я отдалилась от Адама. И самое ужасное, что никто из нас этого даже не обсуждал.

Мы просто начали двигаться в разные стороны.

Медленно, но ощутимо.

Как расходятся тектонические плиты. В какой-то момент между ними появляется крошечная трещина. Потом еще одна. А потом оказывается, что между вами уже целый океан.

В такие дни мне хочется спрятаться. Исчезнуть.

Закрыться внутри огромного металлического сейфа.

Толстые стены.

Тяжелая дверь.

Никаких звонков.

Никаких разговоров.

Никаких мыслей.

Только тишина.

Абсолютная.

Безопасная.

Но если быть честной самой себе..

Я не хочу, чтобы этот сейф остался запертым навсегда. Мне хочется, чтобы кто-нибудь все-таки заметил его.

Остановился.

Прислушался.

Понял, что внутри кто-то есть. Чтобы кто-нибудь решил, что содержимое этой железной коробки стоит усилий. Чтобы подобрал код. А если не получится — взломал к чертовой матери. Открыл дверь и вытащил меня наружу. Хотя бы ненадолго увез туда, где мир не выглядит как бесконечная череда причин для беспокойства.

Туда, где мне не придется постоянно быть настороже.

Туда, где можно наконец перестать ждать беды.

Хотя бы на один вечер.

Все эти мысли, как обычно, затягивают меня в бесконечный водоворот. Иногда мне кажется, что я уже не пытаюсь из него выбраться. Просто кружусь вместе с течением.

Каждый день.

Каждую ночь.

Наверное, именно поэтому я почти перестала нормально спать. Организм периодически берет управление на себя и просто выключает меня в самые неподходящие моменты.

Как сейчас.

Еще несколько минут назад я лежала на кровати и недовольно стонала от того, что мышцы затекли от долгого бездействия. Я даже собиралась встать. Разложить коврик. Немного потянуться.

В интернете говорят, что растяжка помогает успокоить нервную систему. Не знаю, правда это или нет, но звучит убедительно.

А потом, как по щелчку пальцев, наступает темнота. И так же резко что-то громкое вырывает меня обратно.

Телефон.

Всего лишь телефон.

Но мое тело реагирует так, будто в квартиру только что выбили дверь.

Я резко сажусь на кровати. Воздух застревает в легких. Сердце срывается в бешеный галоп. По щекам уже текут слезы.

Черт. Кажется, я все-таки уснула.

Так бывает.

Если меня резко разбудить, сначала приходит паника. Потом слезы. Потом стыд за слезы.

Энни и Адам знают об этом.

Никто из них никогда не стал бы будить меня таким образом. Хотя они и не могли знать, что я уснула.

Когда пелена страха начинает понемногу рассеиваться, я замечаю экран телефона.

Мама.

Ну конечно.

Почему я вообще не удивлена? Даже неосознанно она каким-то образом всегда умудряется меня напугать.

— Алло, — голос звучит хрипло и дрожит сильнее, чем хотелось бы.

— Привет, дочь. Ты чего такая?

Я молчу несколько секунд. В ее голосе есть что-то странное. Неуловимое. Знакомое до боли.

Бодрые интонации.

Слишком растянутые гласные.

Слишком хорошее настроение.

— Да я просто спала.

— Все спишь, бездельничаешь. Пока ты отдыхаешь, другие работают.

Я закатываю глаза.

Конечно. Лучше бы сказала, что заболела.

Для отдыха всегда должна быть уважительная причина.

Температура.

Сломанная нога.

Двенадцатичасовая смена.

Что угодно. Но не просто усталость. Не просто желание поспать. Не просто существование.

Сон сейчас единственное место, где меня хотя бы ненадолго перестают преследовать собственные мысли. Но объяснять это бесполезно.

— Мам, что-то случилось?

— А я не могу просто позвонить своей дочери? Узнать, как у нее дела? Ты сама мне не звонишь.

Вот именно поэтому и не звоню. Потому что после каждого разговора чувствую себя виноватой.

За расстояние.

За молчание.

За собственную жизнь.

За все сразу.

Я закрываю глаза. Спорить бессмысленно. Особенно когда чувствую знакомые нотки в ее голосе. Обычно я редко ошибаюсь в таких вещах.

— Все нормально. У тебя как дела?

— Да тоже. Вот сидим с Лялей, отдыхаем.

Под словом «отдыхаем» в нашей семье обычно подразумевается совсем не чай с печеньем.

Я невольно улыбаюсь.

Бабушка Ляля всегда становилась удивительно доброй после пары рюмок. Смешной. Разговорчивой. А когда я была маленькой, именно она иногда вставала между мной и мамой в моменты, когда та начинала перегибать палку.

Жаль, что это происходило не всегда.

— Понятно.

Мне хочется закончить разговор до того, как он свернет куда-нибудь не туда.

К счастью, мама тоже устает от беседы быстрее обычного.

— Ну ладно. Пока, доченька. Будь хорошей девочкой.

Будь хорошей девочкой.

Кажется, эта фраза преследует меня столько, сколько я себя помню.

— Пока.

Экран гаснет.

В комнате снова становится тихо. Но внутри меня — нет.

Сердце продолжает колотиться.

Ладони дрожат.

Глаза горят от слез.

Я одновременно злюсь, обижаюсь, боюсь.

Каждый раз одно и то же. И неважно, о чем именно мы говорили. Неважно, поссорились мы или нет.

Если я понимаю, что мама пила, мое тело реагирует раньше, чем успевает включиться разум. Словно внутри до сих пор живет маленькая Кэт, которая уже знает: сейчас может случиться что угодно.

Эмоции переполняют меня. Им становится тесно внутри. Они начинают искать выход.

Мне нужно успокоиться.

Вдох.

Выдох.

Еще раз.

Давай.

Ну же.

Кажется, не получается, но в какой-то момент, я прихожу в себя, сидя на краю кровати.

Щеки мокрые.

Дыхание сбивчивое.

А по бедрам медленно разливается тупая боль.

Я опускаю взгляд.

На коже уже проступают темные пятна.

Сине-фиолетовые.

Глава 6

Еще немного я поплакала, а потом просто устала. От разговора. От себя. От собственных мыслей.

Я включила какую-то глупую мелодраму и уставилась в экран. Герои там страдали красиво. Под дождем. Под музыку. С идеальным макияжем и правильным освещением. Мне до такого было далеко.

Мой взгляд случайно опустился на собственные ноги. На темные пятна, которые уже начинали проступать на коже. Сине-фиолетовые разводы выглядели почти как акварель.

Некрасивая акварель.

Я провела пальцами по одному из синяков.

Больно. Но терпимо.

Наверное, именно поэтому меня это никогда не останавливало. Когда я вижу такие следы, какая-то часть меня испытывает облегчение. Будто я все-таки выпустила наружу часть той боли, которая разрывала меня изнутри. Будто не оставила ее гнить внутри себя.

Хотя другая часть прекрасно понимает, насколько это нездорово.

Мне нравится думать, что это способ заземлиться. Так считает моя внутренняя идиотка. Адекватная версия меня смотрит на происходящее совсем иначе.

Она бы сказала, что человеку, который регулярно оставляет синяки на собственном теле после нервного срыва, неплохо было бы обратиться к специалисту. И, возможно, она была бы права. Но мне совершенно не хочется становиться девушкой со справкой.

Глупо? Да. Но что есть, то есть.

Наверное, все началось классе в седьмом. Или восьмом. Точно уже не помню.

Физическая боль постепенно стала для меня якорем. Чем-то понятным в мире, который постоянно разваливался на части. Я тогда впервые решила, что мне срочно нужны отношения. Не потому что влюбилась. Нет.

Просто у всех крутых девочек уже были парни. У Энни был парень. У популярных девчонок были парни. Даже у тихонь из параллели были парни. А значит, и мне был нужен.

Логично же?

И как удачно, что один мальчик достаточно долго добивался моего внимания.

Мы вместе ходили на плавание. Правда, занимались в разных группах. Он был всего на пару сантиметров выше меня. Почти лысый, но с хвостиком на затылке. С пухлыми губами. Маленьким носом и карими глазами.

Обычный. Совершенно не похожий на героя моих фантазий.

Но тогда я упорно убеждала себя, что внешность — это не главное. Что он хороший.

И, наверное, это было правдой. Для кого-то.

Но не для тебя, Кэт.

Он был невероятно застенчивым. Нерешительным. Практически моей мужской версией. И если обычно мне нравились люди, похожие на меня, то здесь все работало наоборот.

Мне хотелось, чтобы кто-то наконец взял ситуацию в свои руки. Потому что сама я этого делать не умела. Да и не хотела.

Прошло восемь месяцев.

Восемь.

Месяцев.

Мы ни разу не поцеловались. Даже за руку толком не держались, но называли это настоящими любовными отношениями.

А мне уже тогда хотелось понять, что такого особенного во всех этих подростковых историях любви. Хотелось почувствовать бабочек в животе. Хотелось узнать, почему прикосновение к талии заставляет героинь в книгах терять дар речи.

Почему люди так много говорят о поцелуях. Что в них вообще такого? Но он так и не решался.

Наверное, боялся. Или просто не был готов. А может быть, если честно, не была готова я сама и он это чувствовал.

В какой-то момент я поняла, что отношения душат меня сильнее, чем делают счастливой. Поэтому решила уйти. Сначала были уговоры. Потом просьбы остаться. А потом начался шантаж.

Неожиданно, правда?

Он не угрожал мне. Но он угрожал себе. Говорил, что причинит себе вред. Что не сможет без меня. Что жизнь потеряет смысл.

Сейчас, когда мне уже далеко не четырнадцать, это кажется почти абсурдным. Подростки вообще плохо понимают, что такое любовь. Но тогда мне было страшно.

По-настоящему страшно.

Мне казалось, что чужая жизнь каким-то образом оказалась у меня в руках.

Я никому не рассказала.

Ни маме.

Ни Энни.

Никому.

И тогда я придумала собственный способ бороться с этим. Глупый. Отчаянный. И такой подростковый.

Я отправляла ему фотографии собственных расцарапанных рук в ответ на его кровавые фотографии.

— Я буду делать то же самое, если ты не прекратишь.

И знаете что? Это работало. Иногда он действительно останавливался.

Хотя сейчас я понимаю, насколько безумной была вся эта ситуация.

Но хуже было другое.

В какой-то момент я заметила, что мне становится легче. Не потому что проблема исчезала. Не потому что боль проходила.

Просто на несколько минут внутри становилось тише. Будто кто-то убавлял громкость в моей голове.

Только ненадолго.

Потом все возвращалось обратно.

Всегда.

Когда я жила с мамой, скрывать это было проще. Всегда можно было обвинить кота. Сказать, что он поцарапал.

Прости меня, котик.

Мама никогда особенно не проверяла. Либо верила. Либо просто не хотела замечать. Я до сих пор не знаю.

Но сейчас рядом со мной Адам.

Адам замечает гораздо больше. И никакой кот не сможет объяснить синяки на моих ногах.

Я снова опускаю взгляд на кожу. На темнеющие пятна. На следы собственного отчаяния.

Что я скажу Адаму, если он их увидит? Точнее, что я ему скажу, когда он их увидит?

Мой взгляд снова падает на ноги. Темные следы уже проступили под кожей. Я знаю, что завтра они станут еще ярче. А через несколько дней пожелтеют по краям. Потом исчезнут. Как исчезают все мои обещания больше никогда этого не делать.

Самое отвратительное даже не в самих синяках. А в том чувстве облегчения, которое приходит следом. Словно внутри наконец выключили сирену. Словно кто-то на несколько минут убрал руки с моего горла. Я ненавижу это чувство. И одновременно жду его каждый раз.

Вот в чем проблема.

Не в следах.

Не в боли.

А в том, что какая-то часть меня до сих пор считает это спасением. Она лжет. Я знаю, что лжет. Потому что завтра все вернется снова. Звонки. Страх. Тревога. Мысли. Все вернется. А следы на коже останутся лишь напоминанием о том, что я снова проиграла самой себе.

Я отвожу взгляд.

Будто если не смотреть, то ничего этого не существует.

Будто я не взрослая женщина, которая прячет собственные ноги от человека, которого любит.

Будто мне снова четырнадцать.

Глава 7

Сегодня мой мозг оказался совершенно не способен придумывать убедительную ложь. Такую, в которую поверят все. Или хотя бы я сама.

Поэтому я просто натянула серые спортивные штаны. Те самые, которые обычно надеваю в дни, когда планирую существовать, а не жить.

После чего снова забралась в кровать.

Святое дерьмо.

Когда я брала двухнедельный отпуск, все выглядело совсем иначе. У меня были планы. Большие планы. Я собиралась гулять. Читать. Смотреть фильмы. Выбраться наконец куда-нибудь с Энни. Заняться спортом. Да хотя бы нормально высыпаться.

В итоге большую часть отпуска я провела в одной и той же позе, разглядывая потолок и собственные тревожные мысли.

Это почти талант. Лежать без движения и все равно уставать.

Иногда мне даже кажется, что работа сейчас была бы проще. По крайней мере, у нее есть структура. Есть правила. Есть задачи. Есть причина встать с кровати.

Я невольно думаю об Адаме. В последние месяцы он работает как проклятый. Уезжает рано утром. Возвращается поздно вечером. Иногда мы видимся всего пару часов перед сном. Потом снова наступает утро. И все повторяется.

У него есть повод собраться. Есть повод принять душ. Побриться. Надеть чистую выглаженную рубашку. Есть повод выглядеть человеком.

А у меня?

Я переворачиваюсь на бок и смотрю в окно. За стеклом медленно темнеет.

Блядь.

А что если он просто избегает меня?

Мысль приходит настолько внезапно, что я даже перестаю дышать.

Что если ему проще оставаться на работе до ночи, чем возвращаться домой? Что если он устал от моих тревог? От слез? От постоянных вопросов? От меня?

Я пытаюсь остановить этот поток. Правда пытаюсь. Но тревога уже почувствовала запах крови.

Теперь она не отпустит.

Что если...

Что если...

Что если...

Щелк. Дверной замок проворачивается один раз.

Потом второй. И все мысли мгновенно обрываются.

Адам. Наконец-то.

— Любимая? Я дома.

Я даже не успеваю сесть нормально. Он появляется в дверном проеме спальни и сразу замечает мой вид. Конечно замечает. От него вообще сложно что-то скрыть.

— У тебя что-то случилось?

Черт.

— Я вижу, что ты плакала.

Ну да. Опухшие глаза. Красный нос. Лицо человека, который последние несколько часов занимался исключительно самоуничтожением. Хотя если искать плюсы, губы после слез всегда выглядят чуть объемнее. Хоть какая-то хорошая новость.

— Да просто...

Я отворачиваюсь. Как обычно. Потому что внутри слишком много всего. И я понятия не имею, как объяснить это другому человеку. Тем более ему.

Он только вернулся домой. Уставший. После длинного рабочего дня. Дом должен быть местом отдыха. А не очередным полем боя с моими демонами.

— Ну я же вижу.

Голос Адама становится мягче. Он подходит ближе.

— Что случилось? Мама?

Я медленно киваю. Адам знает. Не все. Далеко не все. Но достаточно, чтобы понимать последствия ее звонков.

— Угу.

Моего звукоподражания достаточно, чтобы он все понял. Потому что в следующую секунду его руки оказываются вокруг меня. Большие. Теплые. Надежные. Я снова чувствую себя крошечной рядом с ним. Мне хочется раствориться в этих объятиях полностью. Словно он может закрыть собой весь остальной мир. Все звонки. Все воспоминания. Все страхи.

Я утыкаюсь лицом ему в грудь и слышу ровный стук сердца. Так близко. Так спокойно.

Мои собственные мысли становятся чуть тише. Совсем немного.

Этого достаточно.

Чтобы просто дышать.

Я вцепилась в Адама так крепко, будто от этого действительно зависела моя жизнь.

Может быть, так оно и было.

Он попытался немного отстраниться, чтобы посмотреть мне в лицо. Я тут же протестующе замотала головой и прижалась еще сильнее.

Нет. Никуда ты не пойдешь.

Адам тихо усмехнулся.

Наверное, сейчас я напоминала дикую кошку, которую только что сняли с высокого дерева. Перепуганную. Взъерошенную. И абсолютно не готовую отпускать своего спасителя.

— Детка?

— М-м?

— Может, устроим шопинг?

Я моментально подняла голову.

— Шопинг?

Если дело касается магазинов, мне уже совершенно неважно, в каком эмоциональном состоянии я нахожусь.

Паническая атака? Подождет.

Экзистенциальный кризис? Тоже подождет.

Депрессия? Ладно, пусть посидит в углу пять минут. Потому что сейчас речь идет о шопинге.

— Конечно! Да! И еще раз да!

Я почти подпрыгнула на месте. А потом вспомнила, что в мире существуют другие люди. Например, Адам.

— Подожди... Ты же наверняка устал.

Он смотрит на меня так, словно уже тысячу раз видел этот сценарий. Сначала Кэт радуется. Потом вспоминает о реальности. Потом начинает переживать за всех вокруг.

— Я отдохну вместе с тобой, пока ты будешь опустошать магазины.

— Очень смело с твоей стороны.

— Тебе нужно отвлечься. И мы оба это знаем.

Я невольно улыбаюсь, потому что он прав.

Поход по магазинам давно стал для меня чем-то вроде психотерапии. Купить какую-нибудь ненужную ерунду — временно залатать очередную трещину внутри себя. Новая свеча. Новый свитер. Новая кружка. Очередная вещь, без которой я прекрасно жила еще пять минут назад.

Между покупками и психотерапией я всегда выберу покупки. Тут хотя бы сразу понятно, за что отдала деньги. С психотерапией у меня отношения не сложились.

Несколько лет назад я все-таки решилась обратиться за помощью. Долго собиралась. Долго убеждала себя. Долго готовилась рассказывать чужому человеку вещи, которые обычно прячу даже от близких. А потом получила в ответ рекомендации пить чай с мятой. И меньше нервничать.