Бронзовые земли

Накануне Рахмы, вечером, когда последние приготовления к празднику уже были сделаны, а Элеонорушла в город за какими-то припасами, я услышала стук в заднюю дверь.

Ульястояла на пороге, закутанная в старый плащ. Её лицо было белым, глаза красными — она плакала.

— Лири, я должна тебе кое-что сказать, — начала она, и голос её дрожал.

Я впустила её, усадила на лавку, налила воды.

— Отец вчера днём упал, — выдавила она. — Не мог дышать. Такое было и раньше, но на этот раз мать послала за лекарем. — Она всхлипнула. — Тот сказал, что если не начать лечение в течение трёх дней — Ульязакрыла лицо руками, плечи её тряслись.

Она не смогла продолжить, но я понимала, к чему она клонит. Обняла её, чувствуя, как слёзы закипают в собственных глазах.

Она открывала рот и закрывала его, словно не решалась что-то озвучить. Её пальцы на обеих руках свернулись в кулак.

— Я пойду на оброк, — прошептала Улья. — Завтра ночью. Я уже оставила имя у управителя.

— Что? — я отстранилась, глядя на неё с ужасом. — Когда?

— Сегодня. Сейчас. Я ждала, чтобы сказать тебе. Я знала, что ты будешь против. — Она сжала мои руки. — Но я должна, Лири. Ради отца. Ради семьи. Если я не сделаю этого, он умрёт, и мать никогда мне этого не простит. Это мой единственный шанс послужить своей семье.

Я смотрела на неё, и в голове проносились обрывки мыслей. Слишком много совпадений. Ещё две недели назад она просто шутила на эту тему. А теперь уже решилась на самый отчаянный шаг, какой только мог быть.

— Ты не вернёшься, ты осознаёшь это? — отчеканила я, не уверенная, для кого именно это говорю. — Всем придётся продолжить жить так, как будто тебя уже нет.

— Они — моя семья, — прошептала Улья.

И именно это было самым страшным. Потому что я понимала её. Последние недели мысль об оброке жила во мне как заноза. Я вырывала её, убеждала себя, что это безумие, что девушки исчезают навсегда, что никто не знает, что ждёт их за Грядой. Но каждый раз я видела Элеонор. Видела её руки в мозолях. Видела, как она считает монеты по ночам. И тогда вопрос звучал иначе. Если я не сделаю этого — кто сделает? Элеонор? Нет. Я не позволю. Но были и другие мысли. Непрошенные. Постыдные. Если добровольцев окажется двое, заплатят ли обеим семьям? На моей памяти такого не случалось. Всегда уходила одна девушка. Но традиции существовали сотни лет. Наверняка бывало и иначе. И от того, что я вообще задавалась этим вопросом, становилось страшно. Потому что это означало: часть меня уже приняла решение.

— Просто скажи, что поддерживаешь меня, — взмолилась Улья. — Мне так нужен сейчас твой толчок. Скажи, что я поступаю правильно.

— Улья, — я вздохнула, проглатывая кислоту, — от моих слов ничего не изменится. Ты знаешь это. Считаю ли я это безумством? Да. — Я помолчала, но затем, смягчив голос, продолжила: — Но твоя цель благородна. В конце концов, речь идёт о твоей семье. Даже если им будет больно потерять тебя.

Она сжала мою руку, едва прошептав:

— Спасибо.

— Но я не хочу, чтобы ты отправлялась одна в лес, — сказала я. — Я пойду с тобой.

Ульязамерла. А я вдруг поняла, что говорю всерьёз.

Я знала, что это неправильно. Zнала ещё до того, как произнесла эти слова. Но бедность умеет превращать неправильное в единственный выход. Если Улья была готова отдать себя ради семьи, то чем я лучше?

Решение было принято

Глава 4

День Рахмынаступил неожиданно ярким, словно сама природа забыла о вчерашней грозе. Солнце заливало улицы золотистым светом, и даже воздух казался праздничным — чуть солоноватым от речных испарений, но свежим, пьянящим. Город с самого утра гудел, как потревоженный улей. Повсюду развевались зелёно-голубые ленты — в знак глубины речных вод Калуе, и оранжевые — цвета огня, который ярок, как человеческая жизнь. На перекрёстках жгли благовония, и дымок ладана смешивался с ароматами свежей выпечки и жареного мяса.

— Сегодня ты обязана пойти на праздник, — сказала я Элеонор, когда мы заканчивали уборку. — Ты же помнишь, что в Рахмунельзя работать после полудня. Ньядурассердится, и тогда...

— Ньядууже сердится, — парировала она, и я уставилась на неё. Она кивнула на окно. — Иначе бы шёл дождь.

Я моргнула и она наклонила чуть голову.

— Поверие, Лирия, про дождливую погоду и благодать Ньяду.

В моей голове что-то щёлкнуло.

Точно, благословением в Рахмусчитался именно дождь.

Но ведь в него особо не погуляешь, а сегодня я была намерена гулять как в последний раз. Потому что он таким и был.

В её глазах впервые за много дней мелькнуло что-то живое.

— Хорошо. Пойдём.

Я почти не поверила своим ушам. Последние недели она была так погружена в работу и переживания, что я боялась даже заикнуться о развлечениях. Но Рахма, кажется, творила чудеса. Или она просто чувствовала, что мне нужен этот день.

Мы надели наши лучшие платья — не новые, но выстиранные и выглаженные. Элеонорзаплела мне косу, вплетя в волосы голубую ленту, которую я хранила ещё с детства. Сестра тоже принарядилась, хотя её наряд оставался строгим, почти траурным, и несмотря на уже почти летнюю жару, её руки и плечи были полностью закрыты, как и всегда.

— Идём, — сказала я, беря её за руку. — Я хочу увидеть всё. И танцевать. И есть пироги с рыбой, пока не лопну.

— Не лопни, — сухо ответила она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

Главная площадь Равенстаутопала в цветах. Жители вынесли столы прямо на мостовую, и воздух был полон музыки — дудки, волынки, звонкие бубны. Дети бегали между взрослыми, размахивая бумажными корабликами. Женщины в ярких передниках разносили угощение.

— Смотри! — Элеоноруказала на группу ряженых, которые изображали водяных духов. Они были в зелёных балахонах, обвешанных ракушками и речными камнями, и плясали вокруг бочки с водой, выкрикивая древние здравицы.

Я засмеялась, и смех этот показался мне чужим, давно забытым. Как давно я не смеялась? Месяц? Год?

Мы ели жареную рыбу, макая её в сметану с зеленью, пили яблочный сбитень, которым угощали бесплатно всех желающих, и я старалась запомнить каждую секунду. Вот Элеонор, откинув голову, слушает песню менестреля, и впервые её лицо расслаблено. Вот она кивает старому торговцу, который когда-то знал нашего отца, и тот, улыбаясь, подносит ей кружку. Вот мы танцуем вместе с другими девушками, взявшись за руки, и я чувствую тепло её пальцев. Я старалась запомнить всё, по чему буду так горько скучать потом. Если это «потом» у меня будет.

Мы с Ульейтайком отправились к распорядителю. Я оставила своё имя и почувствовала, как тяжесть каменной глыбы легла мне на грудь. Отступать было некуда. В списке на оброк теперь значилось два имени. Больше желающих не нашлось. Мы попросили держать это в тайне от наших семей и от кого-либо ещё и уточнили, заплатят ли нашим семьям за нас обеих, если мы пойдём вдвоём. Суровый управитель нахмурил седые брови:

— Заплатят за каждую больше ста монет. Но Гряда берёт только тех, кто дошёл. Если одна из вас упадёт до перевала — вторая пойдёт бесплатно, а семьям не достанется ни медяка.

Он добавил, что ранее уже были попытки попасть нескольким кандидаткам, но только самым удачливым удалось это сделать всего пару раз, согласно «Писанию первых», просветил нас распорядитель.

Это должно было уничтожить нашу решимость, но проблемы, что терзали нас здесь, были куда серьёзней, чем мы сами. Мы не могли подставить свои семьи.

Поэтому сегодня я веселилась открыто, радостно, исключая мысли из головы, что время, отведённое мне здесь, уже почти закончилось.

Но такой чудесный день стремительно заканчивался, солнце клонилось к закату, и тени начали удлиняться. И ни одной тучки за день на небе не появилось — можно ли это было считать дурным ознаменованием, я не знала.

— Мне нужно кое-что сделать, — сказала я сестре, когда толпа стала редеть. — Ты иди домой, я догоню.

— Не задерживайся, — ответила Элеонор. — Завтра рано вставать.

Она ушла, а я осталась на площади, глядя, как её тёмная фигура растворяется в сумерках.

Сердце сжалось.

Я знала, что больше никогда не увижу её здесь, среди этих огней, но я запомню её такой.

Выждав время, я всё же вернулась домой, но направилась не к крыльцу, а к кухонному окну. Внутри было тихо — Элеонор, наверное, уже легла. Я осторожно открыла створку, просунула руку и положила на подоконник сложенный вчетверо лист бумаги. Тот самый, который писала вчера, когда она спала.

«Элеонор, моя дорогая сестра. Если ты читаешь это письмо, значит, я уже ушла туда, откуда обычно не возвращаются. Не ищи меня. Я сделала этот выбор ради тебя, ради дома, ради нашей семьи. Потому что слишком долго именно ты жертвовала собой ради всех нас, ради людей, которые не всегда это ценили и которые слишком часто принимали твою заботу как должное.

Теперь жертвовать буду я.

Ты заслуживаешь жизни без долгов, без постоянного страха и без необходимости думать о том, как пережить ещё одну зиму. Ты заслуживаешь счастья, Лени. Поэтому прошу тебя только об одном — распорядись этими деньгами правильно и наконец начни жить для себя.

Прости, что не сказала тебе этого в лицо. Я бы не смогла уйти, если бы увидела тебя перед собой. Даже писать эти слова мне больно.

Мы редко говорили друг другу о таком, но я люблю тебя. И знаю, что я единственный человек на свете, которого так сильно любишь ты.

Но теперь тебе придётся меня отпустить.

Помни, что бы ни случилось, я всегда буду твоей младшей сестрой. И обещаю, что постараюсь выжить там, куда отправляюсь.

Твоя Лири».

Я задвинула письмо за горшок с сушёной мятой — туда, где она обычно искала свои травы по утрам. Потом зажмурилась, прогоняя слёзы, и пошла прочь.

***

Ульяждала меня у старой мельницы. Мы заранее спрятали здесь котомки с самым необходимым — хлеб, вяленое мясо, фляги с водой, тёплые платки. В городе нас уже ждали — распорядитель выделил пятерых мужчин, которые должны были сопровождать нас до самой Гряды. Почётный кортеж. Я никого из них не знала, и от этого неприятное ощущение в животе стало только острее. Один из них попросил товарища затянуть ему потуже красную повязку с гербом Равенста.

Мы просили не впутывать наших знакомых, но теперь это решение уже не казалось таким уж и хорошим.

Мы двинулись в путь, когда луна уже поднялась высоко. Лес встретил нас прохладой и густыми тенями. Тропа, указанная распорядителем, вилась между старыми деревьями, и я то и дело оглядывалась, чувствуя чей-то взгляд. Но позади была только ночь.

— Как прошло твоё прощание с сестрой? — тихо спросила Улья. Она была бледна и непривычно сдержана, но я вполне могла понять её состояние.

— Я написала ей письмо. Не смогла сказать лично, — я вспоминала образ Элеонор, исчезающий в праздничных огнях вечера. — Она бы не отпустила.

— Как и Найтан, — её голос дрогнул на имени брата. — Я нарисовала ему рисунок, с пояснением, куда ушла.

Между нами воцарилось молчание. Не все из нас умели читать и писать — далеко не у всех были няни и средства на учителей. Моё детство дало мне такую возможность, а Улье— нет.

— Они поймут. Ведь деньги спасут твоего отца, — я сжала её руку, продолжая идти.

Наши охранники даже не смотрели на нас, вглядываясь в тьму леса. Мы шли всего с двумя факелами, их света хватало лишь на пару шагов вперёд.

— Не бойся, — шепнула я. — Мы всё сделали правильно.

Хотя у самой в груди всё сжималось от дурного предчувствия.

Ульяхмыкнула в ответ, одолеваемая своими эмоциями.

— Мы всё сделали правильно, — повторила она неестественно спокойным голосом.

Лес становился всё глуше. Деревья здесь росли так тесно, что ветви сплетались в сплошной полог, и факелы гасли в сыром воздухе — их приходилось зажигать снова и снова. Корни выступали из земли, точно кости древних чудовищ, и я то и дело спотыкалась. Влажный мох скользил под ногами, и запах прелой листвы смешивался с чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, таким, от чего начинало кружиться голова.

Где-то в глубине леса раздался звук — не крик, не вой, а что-то среднее между стоном и шепотом. Он длился всего мгновение, но я замерла, и сердце пропустило удар.

— Что это? — прошептала Улья, прижимаясь ко мне.

Я не ответила.

— Ветки скрипят, — сказал один из мужчин, но голос его дрогнул.

Старший, седой, с глубокими морщинами вокруг глаз, поднял руку, и мы снова остановились. Он долго вглядывался в темноту, его голова была напряжена, как у пса, взявшего след.

— Нам нужно спешить, — сказал он наконец. — Этот лес очень опасен.

Мы ускорили шаг, насколько позволяла тропа. Но ноги словно вязли в земле, и каждый следующий шаг давался тяжелее. Воздух стал плотным, и я с трудом переводила дыхание. Факелы горели тускло, их свет едва доставал до ближайших деревьев, и мне казалось, что за пределами этого скудного круга что-то движется.

— Лири, — шепнула Улья, и я почувствовала, как её пальцы впиваются в мою руку. — Ты тоже это чувствуешь?

Я кивнула. Страх поднимался изнутри. Он заполнял грудную клетку, мешая дышать. В ушах зашумело, и я вдруг поняла, что тишина вокруг стала абсолютной. Не было больше ночных птиц, не было треска цикад. Даже ветер затих, словно лес затаил дыхание.

— Стойте, — приказал старший, обнажая меч.

Мы замерли. Я смотрела, как он медленно поворачивается, вглядываясь в темноту. Его меч тускло блеснул в свете факела.

— Кто здесь? — спросил он в пустоту.

Ответа не было. Но я вдруг поняла, что впереди, между стволами, что-то есть. Не тень, не обман зрения. Что-то большое, тёмное, неподвижное. Оно ждало.

— Уходим отсюда, — сказал старший, и в его голосе впервые прозвучал страх. — Быстро.

Мы бросились вперёд, но земля под ногами вдруг стала вязкой. Факелы метались, и я видела, как деревья вокруг нас меняются — их кора покрывалась какой-то слизью, а ветви тянулись к нам, точно руки.

— Не останавливаться! — крикнул кто-то из стражей, и голос его сорвался на хрип.

Я бежала, спотыкаясь о вывороченные корни, которые извивались под ногами. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая собственное дыхание. Ульябыла рядом — я слышала её сбивчивое, прерывистое дыхание, видела край её плаща, мелькающий в темноте. Она не отставала, хотя каждый шаг давался ей с трудом.

Вдруг один из мужчин вскрикнул — резко, пронзительно, и этот звук перекрыл даже шум леса. Я обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть, как он падает на колени. Его лицо было белым, как мел, глаза вытаращены, а дрожащая рука указывала вперёд, туда, где между стволами сгущалась тьма.

— Там.

Я перевела взгляд.

Оно стояло между деревьями. Существо было огромным — выше любого человека, и его очертания не имели чётких границ, словно кто-то слепил из грязи, корней и гнилой листвы подобие тела. У меня перехватило дыхание, а зубы застучали сами собой.

— Стойте, — прошептал старший, но голос его дрожал, как натянутая струна. — Не двигайтесь.

Мы замерли. Все, как один. Даже лес, казалось, затаил дыхание. Существо не шевелилось. Оно просто стояло, вросшее в землю, и в этой неподвижности было что-то более страшное, чем любой крик или угроза. Оно ждало. Наслаждалось.

— Что это? — выдохнула Улья, и голос её сорвался на шёпот.

— Тихо, — прошипел старший, и голос его дрогнул, оборвавшись на полуслове.

В следующее мгновение факелы погасли. Не ветер задул их, не кончилось масло. Свет просто умер — будто кто-то невидимой ладонью накрыл само пламя. Мы остались в черноте такой плотной, что я не видела собственных пальцев, вытянутых перед лицом. Только дыхание, только стук сердец, только запах сырой земли и чего-то чужого, гнилостного.

— Зажигайте! — закричал кто-то сзади, и я услышала, как звенит кресало, как сталь бьёт о кремень. Но искры гасли в сыром воздухе, не успев родить огонь. Только на мгновение выхватывали из мрака чьи-то перекошенные лица — и снова гасли, оставляя нас в ещё более густой тьме.

А потом тишина взорвалась.

Вопль ударил слева, резкий и полный животного ужаса. Я подскочила, не успев понять, откуда он пришёл. Мрак сгустился до предела, и я ничего не видела — только слышала. Тяжёлый, влажный удар об землю. Потухший факел звякнул о камни и откатился в мох, его слабое свечение погасло окончательно. Больше я не слышала ни дыхания стражника, ни шагов.

Кто-то метнулся мимо меня, задев плечом, — один из стражей бросился бежать, даже не крикнув, просто сорвался с места и исчез в черноте. Другой, напротив, застыл на месте, и я услышала, как он шепчет молитву Ньяду— быстро, сбивчиво, словно слова могли стать щитом.

Третий стоял рядом со мной. Тот, что обнажил меч первым. Он был здесь. Я чувствовала его присутствие по тяжести дыхания, по скрипу кожи на рукояти меча.

А в следующую секунду его уже не было.

Только треск ломающихся костей и влажный, чавкающий звук, от которого у меня подкосились ноги, а в горле встал ком. Закричал кто-то из стражей — полным агонии голосом, и этот крик захлебнулся, оборвался.

Я попыталась сделать шаг, но ноги будто вросли в землю. Воздух пах теперь не только прелой листвой и сыростью — железом. Свежей, горячей кровью, которая смешивалась с запахом гнили и страха.

Старший выругался. Тихо, почти беззвучно, но в этом ругательстве было столько обречённости, словно он уже понял: бой проигран, и осталось только одно.

— Бегите! — его голос прорвался сквозь шум в ушах — хриплый, надорванный, полный отчаяния. — Бегите, пока живы!

И в ту же секунду я почувствовала, как чья-то рука — с мёртвой хваткой — вцепилась мне в плечо и рванула вперёд, сбивая с места, вырывая из оцепенения.

Я побежала, не разбирая дороги, увлекая за собой Улью. Ветви хлестали по лицу, ноги скользили по мху, и я молилась всем богам, которых знала, чтобы мы успели выбраться.

Потом я услышала голос старшего, полный ужаса, и тут же — глухой удар, от которого земля содрогнулась.

Куда бежать? Куда?!

— Не оглядывайся! — закричала я Улье.

Мы бежали дальше, просто прямо, и я чувствовала, как силы покидают меня. Лёгкие горели, в глазах темнело, но я не останавливалась. Позади слышался лязг мечей, но он как будто затихал. То ли мы отрывались, то ли там просто больше некому было бороться.

Дороги я не видела, только угадывала её по тому, как ветки расступаются перед нами.

Вдруг нога Ульиподвернулась, и она упала, вскрикнув от боли.

— Вставай! — я рванула её за руку, пытаясь поднять, но Ульябыла больше меня, моя попытка оказалась бесполезной. Мои руки были слабенькие и тоненькие, как щепки.

— Не могу, — прошептала она. В этот момент луна показалась сквозь густые кроны деревьев, и я разглядела её — я увидела в её глазах такой страх, что у меня свело живот. — Лирия, беги.

Я не успела ответить. Лунный свет распространился чуть дальше и упал на жуткое чудище.

Мы не смогли сделать ни шага. Только смотрели на неё.

Тело было сплетением бугорчатых мышц под бледной кожей. Клыки выступали вперёд, и с них капала кровь. Чёрные глаза без зрачков смотрели прямо на нас, и в них был не только голод. В них читалось предвкушение.

Как из рассказов Ани.

Стрыга.

Мы больше не бежали. Тварь тоже. Со стражниками она расправилась за считанные мгновения. С нами же всё было иначе. Она растягивала последние секунды, будто наслаждалась каждым ударом наших сердец. И в этот миг я поняла: быстрая смерть была роскошью, которой она не собиралась нас удостаивать.

— Улья— прошептала я, пятясь назад.

Подруга пыталась встать, но нога не слушалась. Её лицо было белым, как полотно, и я видела, как слёзы текут по щекам.

— Беги, Лири, — повторила она. — Пожалуйста.

Но я не могла. Не могла оставить её.

Стрыгаостановилась всего в нескольких шагах. Чёрные глаза без зрачков скользнули сначала по Улье, потом по мне. Губы медленно разошлись в подобии улыбки. Она наслаждалась. Мы были уже мертвы для неё. Оставалось только решить, кем заняться первым.

Она быстро наклонилась, её длинные пальцы сомкнулись на плече Ульи. Подруга вскрикнула и судорожно попыталась вырваться.

Безрезультатно. Ульяуспела только взглянуть на меня, и в этом взгляде было всё: прощание, любовь, боль. А потом раздался звук, который я не забуду до самой смерти: хруст ломающихся костей, треск разрываемой плоти, и крик — дикий, полный агонии, который оборвался так же внезапно, как и начался.

Кровь брызнула мне на лицо — тёплая, липкая, почти живая. Что-то тяжёлое ударилось о землю у самых носков. Я опустила взгляд.

Голова Ульи.

В тот миг во мне оборвалось что-то тонкое, как нить, связывавшая меня с домом, с жизнью, с мыслью о возвращении.

— НЕТ! — закричала я, не понимая, звучит ли мой голос в реальности или только в моей голове.

Стрыгамедленно подняла голову. Её пасть была перепачкана кровью. Она смотрела прямо на меня, облизывая длинным раздвоённым языком почерневшие губы.

И только тогда раздался её голос.

— Ещё одна... — прошептала она, и каждый звук будто царапал камень.

Я оцепенела. Человеческая интонация в этом звуке была страшнее самой твари.

Я хотела бежать, но ноги не слушались. Хотела вдохнуть — но воздух горел в лёгких, не находя выхода. Я могла только смотреть, как она приближается, как когти тянутся ко мне, как раскрывается пасть.

Я уже чувствовала её дыхание на шее, когда ночную тишину разорвал оглушительный грохот. Что-то с визгом пронеслось мимо, и рядом с нами с треском осыпалась кора дерева.

Я закричала и инстинктивно отшатнулась назад. И в этот миг из темноты вынырнули три тени.

И это были не стражи — стражей уже не осталось. А эти двигались бесшумно, стремительно, и, во имя богини Морены, невероятно быстро.

В тот же миг воздух разрезал свист мечей. Больше оглушительных раскатов не было. Теперь слышался только звон стали.

Стрыгавзвыла — не от ярости, а от боли. Но тени уже не давали ей опомниться. Запахло железом и гнилью. Я видела, как лезвия входят в её тело, как она истекает чёрной жидкостью и бросается в лес, но не могла пошевелиться. Две фигуры в длинных мантиях бросились следом за ней. Донёсся громкий вопль твари. А затем и другой крик, будто мужской. Третий в мантии бросился было к ним, но затем обернулся ко мне.

Я оступилась назад и рухнула. Затылок ударился о корень — глухо, с тошнотворным хрустом. Перед глазами всё расплылось...

Я помню, как кто-то опустился рядом, коснулся пальцами моего лица и что-то кричал. В ушах шумел пульс. Кажется, я увидела лицо под мантией, но не могла сфокусировать взгляд. Но сумела расслышать что-то за громким пульсом.

— Если ещё жива — то беги.

***

Холод пришёл первым.

Не утренний, не тот, что бодрит после сна. Сырой, въедливый — холод земли, на которой я слишком долго лежала без движения. Он пробирался сквозь ткань, оседал на коже, заставлял мышцы сводить. Я не знала, сколько прошло. Час. Несколько.

Я резко вдохнула и закашлялась. Голова раскалывалась, внутри пульсировало, требовало выхода. Кровь на лице подсохла и стягивала кожу. Запах железа, гнили, чего-то звериного въелся в волосы, в одежду, под ногти.

Стрыга.

Улья.

Я дёрнулась, пытаясь подняться, и только тогда поняла — я лежу не там. Подо мной не было мха. Рядом темнели остатки костра. На ветке висела моя накидка, испачканная бурыми пятнами.

Кто-то был рядом. Кто-то наклонился ко мне.Я почти видела лицо. Почти слышала голос: «Если ещё жива — беги».

Воспоминание вспыхнуло так отчётливо, что внутри сжалось.

Меня спасли. Но было ли это на самом деле?

Я перевела взгляд на лес. Другие стволы, другой свет. Это не чаща. Это совсем другое место.

Кто-то перенёс меня сюда.

Я натянула чужую накидку до подбородка. Не чувствовала почти ничего. Ни холода, ни боли. Только тяжесть в груди — будто камень положили и забыли забрать.

— Очнулась.

Я вздрогнула и обернулась.

На поваленном стволе сидел косторез. Без балахона, без усмешки. В одной руке он перебирал маленькую костяную фигурку, а другой опирался о колено — так, словно без этой опоры не смог бы удержаться прямо.