Бронзовые земли

Но пальцы сами потянулись к холодной кости.

Фигурка лежала на ладони — тяжёлая, не по размеру. И Холодная. Она будто примерзла к пальцам.

— Кто вы? — выдохнула я.

Косторез наклонил голову, и его кудри упали на лицо, скрывая глаза.

— Тот, кто знает, что не лес является самым опасным местом по эту сторону Гряды, — сказал он тихо. — Но и не все кости, что мне приходится находить в лесу, принадлежат животным. Я много смотрю, мало говорю. Делюсь мыслями.

— Делайте это осторожнее, в следующий раз, — вставил напряжённо Найтан, и я была с ним согласна.

Косторез наклонил голову, и бронзовые кудри упали на лицо, скрывая глаза.

Он поднялся из-за прилавка, и я только тогда заметила, какой он высокий. Выше Найтана на голову, а на все две выше меня. Плащ его, серый и невзрачный, при движении вдруг полыхнул изнутри золотом, как закатное небо, и я поняла: этот человек был богат. Слишком богат, чтобы сидеть здесь, в пыли, и резать кости.

Он шагнул в толпу — и та расступилась перед ним, как вода перед камнем. Никто не возмутился, никто не посмотрел вслед. Его будто и не было.

Но на мгновение он обернулся, и его губы шевельнулись в беззвучных словах. Я не услышала, но почему-то поняла:

«Мы ещё увидимся».

— Лири! — Улья трясла меня за плечо. — Ты как? Ты побледнела как смерть. Что он тебе сказал?

— Ничего, — я перевела дыхание. — Просто кто это?

— Мы его раньше не видели, — ответил Найтан, хмурясь. — Приехал недавно. Говорят, косторез из южных земель. Но я бы не советовал с ним связываться. От него нелюдимым веет.

Я кивнула, но взгляд мой упал на прилавок, где осталась лежать та самая фигурка — маленькая дева с распахнутыми крыльями за спиной. Кость странно мерцала на солнце, и мне показалось, что она смотрит на меня.

— Надо взять, — вдруг сказала я себе под нос и, протянув руку, быстро сунула фигурку в карман передника.

Улья удивлённо моргнула.

— Точно надо мало ли.

— Это же подарок, — ответила я, чувствуя, как холодок пробегает по пальцам. — Может, сгодится на что.

Найтан покачал головой, но ничего не сказал. Улья только вздохнула.

— Ладно, надо идти, — бросила я, ощущая, как фигурка будто тяжелеет в кармане, и мы двинулись прочь, но я всё никак не могла отделаться от чувства, что нас кто-то провожает взглядом.

«Мы ещё увидимся».

Ньяду, надеюсь, нет.

Глава 2

— Улья Бреннан! — резкий голос пробился сквозь гомон рынка, заставив меня вздрогнуть. Я обернулась и увидела мать Ульи — госпожу Бреннан. Она стремительно приближалась к нам, вытирая руки о засаленный передник. Её лицо, обычно приветливое, сейчас было перекошено гневом. — Где тебя носит? Я целый час жду.

Её взгляд упал на меня, и щёки налились ещё более ярким румянцем.

— Опять пришла сюда? Если не покупаешь — уходи! — Её голос был пронзительным, как скрип несмазанной петли, и каждый слог врезался в уши, заставляя вжимать голову в плечи.

— Мама, мы просто разговаривали, — начала Улья, но мать перебила её, схватив дочь за локоть.

— Разговаривали? С ней? — госпожа Бреннан бросила на меня взгляд, полный презрения, словно я была чем-то неприличным, приставшим к подошве её башмака. — Я же велела тебе держаться подальше от этой семьи. У них нет будущего, нет даже доброго имени! Будешь якшаться с ней — и ждёт тебя такая же судьба старой девы, как у неё и её сестрицы.

— Мам, мы же общаемся с детства, никому не будет никакой разницы...— высоким голом протянула Улья.

— Вот именно! — она повысила голос, не скрывая злорадства, переведя уничтожительный взгляд на меня. — С детства, а ты всё так же бедна и опозорена. Тебя замуж не возьмут, хочешь, чтобы и Улью считали такой же? Репутация моей дочери мне дороже!

Слова били больнее пощёчин. Не потому что были правдой — а потому что и вправду так считала. Как и все остальные. Элеонор не опозорила нас. Её опозорили. Но попробуй объясни это женщине, которая всю жизнь измеряла достоинство других тем, как много у них земли и как крепко они держат ноги в стременах. Улья побледнела, попыталась вырваться.

— Мама, прекрати! Лири не виновата в проступках старшей сестры, — взмолилась Улья, и я закусила язык, чтобы не выступить на защиту Элеонор. Сделаю только хуже.

Найтан отошёл прочь, делая вид, что занят разбором корзины, которую принесла мать. Наверняка вспомнил, что флирт со мной был под строжайшим запретом.

— Молчи! — Госпожа Бреннан дёрнула её к себе. — Идём. Найтан, смотри за лавкой. И ты тоже не смей больше с ней разговаривать, слышишь?

Найтан бросил на меня виноватый взгляд, но ослушаться мать не посмел. Он кивнул, уставившись в пол, словно меня тут уже не было. Улья обернулась, и в её глазах стояли слёзы.

— Прости, Лири — прошептала она, прежде чем мать уволокла её прочь.

Я осталась стоять посреди рынка, глотая унижение. Вокруг шептались, тыкали пальцами, но я заставила себя поднять голову. Если сейчас проявлю слабость, они съедят меня живьём.

— Лири! — голос Элеонор прозвучал резко, как удар хлыста. Она появилась из-за прилавка с рыбой, и её лицо было белым от гнева. — Что здесь произошло?

— Ничего, — выдохнула я. — Просто госпожа Бреннан напомнила мне моё место.

Сестра стиснула челюсть. В её глазах полыхнуло что-то опасное, но она лишь кивнула.

— Пошли. Нам нужно купить продукты и убраться отсюда.

Мы двинулись вдоль рядов, но я заметила, что Элеонор то и дело оглядывается, словно ища кого-то взглядом. Её пальцы нервно теребили край кошеля.

— Ты чего? — спросила я.

— Ничего, — отрезала она, но через мгновение добавила: — Я слышала, что сегодня в город приехал кое-кто.

— Кто?

Элеонор не ответила, но её напряжённая спина говорила сама за себя. Мы купили рыбу, хлеб и немного овощей, и уже собирались уходить, когда у входа на рынок я заметила высокого мужчину в дорожном плаще. Он стоял, прислонившись к столбу, и, казалось, ждал кого-то. Когда наши взгляды встретились, у меня перехватило дыхание.

Это был не косторез. Этот был другим — моложе, с тёмными, почти чёрными волосами, холодными серыми глазами и тонкими, жестокими губами.

— Элеонор, — сказал он, когда сестра поравнялась с ним, и в его голосе не было приветствия — только сталь. — Моя дорогая мачеха.

Он насмешливо улыбнулась, не утрачивая холодности в глазах.

Сестра замерла, будто её окатили ледяной водой. Я видела, как побелели её костяшки, сжимающие корзину.

— Арик, — выдавила она. Без намёка на приветливость.

Мужчина шагнул к ней, и я инстинктивно подала вперёд, но Элеонор остановила меня взглядом.

— Надеялся увидеть тебя здесь, — продолжал он, окидывая её платье и повязку на волосах с плохо скрываемым презрением. — Живёшь скромно.

— Живу, — отрезала Элеонор. — Чего ты хочешь?

Вместо ответа он обернулся и жестом подозвал женщину, стоявшую поодаль. Молодая, с округлившимся животом, в богатом платье, она подошла, опираясь на руку служанки.

— Моя жена, Лизаветта, — представил Арик, и в его глазах мелькнуло торжество. — Мы ждём наследника. Хотел лично сообщить тебе об этом.

Я почувствовала, как Элеонор вздрогнула. Едва заметно, но я была рядом и видела всё.

— Поздравляю, — сухо сказала она.

— Да, — Арик подошёл ближе, его голос стал тише, но от того не менее угрожающим. — И, знаешь, в связи с этим я задумался о наследстве. Мой отец был щедр, но, как выяснилось, недальновиден. Мы не получили твой выкуп при жизни отца, и ты знаешь, что после его смерти на выкуп накладываются проценты. И ещё эти отступные

Он вздохнул, словно столь сложные экономические вычисления его утомляли.

— но дом дом-то принадлежал роду моей матери, а я остался без крова. И по закону, если наследник не рождён в браке, имущество возвращается в род. — Он сделал паузу, словно давая нам время осознать.

У меня нет твоего дома. Его ни у кого больше нет, потому что этот твой отец проиграл его в карты. Спрашивай с тех, кто его забрал.

Он улыбнулся, почти засмущавшись, почти по-доброму. Почти.

— Элеонор, я имел в виду твой дом. — Он бросил короткий оценивающий взгляд на меня. — Ваш, дом, поправлюсь. Ты же Лирия, верно? Так выросла с момента, когда мы виделись в последний раз.

Я оторопело заморгала, но Элеонор пошла в атаку.

— Ты его не получишь. С чего ты решил, что он тебе положен?

— Плата, которую ты вносишь, слишком маленькая. И слишком долгая. Сколько мне ждать, пока ты по паре железных монет в месяц мне выплатишь всю сумму? Через десять лет? Двадцать? А малыш родится уже через пару месяцев, — он махнул рукой в сторону Лизаветты, которая вся сжалась от напряжения. Явно не так она планировала встречу с единственным родственником мужа и носителем его фамилии.

— У нас был договор, — проговорила Элеонор. — Твой отец

— Мой отец мёртв, — перебил Арик. — А я намерен обеспечить будущее своего сына. Так что подумай, Элеонор. Долг твой платить ещё долго, а дом дом может быть продан с торгов, если ты не найдёшь способа погасить задолженность в ближайшее время.

Моё сердце пропустило удар, но я не смела вмешиваться, хотя уже очень сильно хотелось послать этого напыщенного индюка.

— Дом моей семьи не ставится на кон в качестве залога. И точка. Я этого не допущу, — отрезала сестра, её кулаки уже были просто белыми от того, как она сжала их вместе.

— А разве ты решаешь? Насколько я помню, и у вас нет наследника по мужской линии. Объявится какой-нибудь ублюдок вашего папеньки и заберёт поместье, и плакали мои

Его речь оборвалась громкой и резкой пощёчиной. Я с ненавистью смотрела на этого самомнительного недомерка. Ладонь горела — не от боли, а от резкого, почти сладкого удовлетворения. Я никогда не била людей. Никогда не думала, что способна. Но сейчас, глядя, как он хватается за щеку с выражением оскорблённого достоинства на мерзком лице, я поняла, что эта пощёчина была не его. Она была тем, кто оставил нас в таком положении. Моя рука опустилась.

Арик вытаращился на меня, словно бы только заметив, что я тоже стою здесь.

— Не смей. Говорить. Про отца, — чеканя каждое слово, бросила ему, переведя взгляд на свою сестру. Милостивые боги, Элеонор улыбалась. Не той каменной, дежурной улыбкой, которую она носила, как щит. А настоящей — горькой, хищной, почти злой. Такой я не видела её с детства. И эта улыбка сказала мне больше, чем любые слова: она была довольна. Не тем, что я ударила, — тем, что я не смолчала.

— Моя сестра точно так же, как и я, наследует поместье, согласно завещанию нашего отца. Думаю, теперь ты будешь учитывать и её мнение, — с толикой довольства произнесла Элеонор. Она кивнула на жену Арика: — Советую вам меньше волноваться. У вас сейчас и так сложное время.

— Я пойду к распорядителю, и ты, — он ткнул пальцем в Элеонор, придерживая другую руку у красной щеки, — и ты, — ткнул теперь пальцем в меня, — вспомните, что такое уважение, когда ваш дом будет описан и всё имущество перейдёт ко мне. Я был добр, — отбирая у нас каждую свободную монету, — давал вам время. Ну так теперь время заканчивается. У вас месяц.

Он ушёл, а мы остались стоять среди рынка, где продавцы уже отводили взгляды, делая вид, что ничего не слышали.

Мы стояли и смотрели им вслед, на душе было неспокойно, угроза казалась совершенно реальной.

— У нас есть шанс найти лазейку в вашем брачном договоре? Или он правда может продать наш дом? — дрожащим голосом спросила я. Сестра продолжала смотреть вслед «пасынку», нервно стискивая кончик своей тёмно-каштановой косы.

— Эти брачные контракты составляются таким образом, чтобы только мужчины остались в выгоде. Девушек они не защищают, — ответила она. — Мой предусматривал выкуп, если брак не будет консумирован или не принесёт наследника. Я я не смогла дать им его. Значит, мы платим. — Она развернулась ко мне, схватив за плечи: — Но я что-то придумаю. Раздобуду деньги.

— Давай вместе что-то придумаем. Ты всегда за всех отдуваешься, — встряла я, перехватывая её руки. — Вдвоём всяко больше шансов.

Она вздохнула и посмотрела почти снисходительно.

— Если честно, шансов маловато, Лири.

Что мы можем придумать? Нас двое, у нас нет ни состояния, ни связей, ни надежды на лучшее. Мать уехала, отец мёртв, репутация разрушена. «И правда, маловато».

Тут нужна целая гора монет, чтобы всё решить. И желательно — медных.

Она отпустила мою руку и пошла прочь, выпрямив спину, но я видела, как дрожат её плечи.

Домой мы возвращались в молчании. Я перебирала в голове все возможности, но их было так мало. Работа? Мы и так работаем на износ. Продажа имущества? Почти всё уже продано. Остались лишь стены, да и те под угрозой.

Я не сразу поняла, откуда она взялась — эта мысль, липкая и холодная, как змея, выползшая из щели. Она зародилась не из слов Арика и не из нашего отчаяния. Она пришла с рынка, от того костореза с золотыми глазами, который сказал: «Медные монеты — такая малость за то, чтобы не смотреть правде в глаза». А что, если посмотреть? Что, если взять эту правду — продать себя— и обменять на жизнь сестры?

Оброк.

Глава 3

Две недели до Рахмы тянулись, как вязкая смола. Каждый день я просыпалась с мыслью о медных монетах, о долге, о доме, который мог в любой момент уйти из-под ног. Элеонор делала вид, что всё под контролем, но я видела, как она по ночам сидит у окна, пересчитывая жалкие остатки наших сбережений.

Я тоже считала. Снова и снова.

Мы перерыли весь дом в поисках того, что ещё можно продать. Элеонор вытащила старый отцовский сюртук — тонкое сукно, но с протёртыми локтями. Я нашла в чулане медный подсвечник с погнутым краем. Сестра молча сложила всё в холщовый мешок и ушла на рынок, а когда вернулась, в её кошельке звенело жалкое количество монет.

— Меньше, чем в прошлый раз, — сказала она, не глядя на меня. — Старьёвщик сказал, что вещи старые и никому не нужны.

Я взяла несколько медяков в руки. Они были холодными и шершавыми, словно сама судьба имела такую текстуру.

— Может, попробовать отнести в другой квартал? — предложила я.

— Там нас не ждут. — Элеонор усмехнулась горько. — У нас репутация хуже любой просроченной рыбы.

Она ушла в свою комнату и закрыла дверь. Я осталась в кухне, перебирая в голове всё, что мы могли бы сделать. Работа? Мы и так работаем на износ. Занять? Не у кого, да нам и не дадут, зная наше положение. Попросить у матери? Она сама теперь живёт на подаянии тёти.

Из-за закрытой двери донёсся звук. Тихий, приглушённый. Я замерла, прислушиваясь. Это было похоже на плач. Элеонор — моя железная, несгибаемая сестра — плакала. Слёзы, которые она никогда не позволяла себе при мне, сейчас прорывались сквозь щели старой двери, смешиваясь с воем ветра за окном.

От этих звуков у меня защемило сердце, и слёзы навернулись на глаза.

Положение — крах.

Я сделала шаг вперёд, чтобы постучать, но рука застыла в воздухе. Она не хотела, чтобы я видела её слабость. Никогда не хотела.

А может, это просто ветер выл в печной трубе. Может, мне показалось.

И я ушла, оставив всхлипы позади, чтобы вдохнуть свежего воздуха, который хоть немного прочистит голову.

***

На следующее утро Элеонор встала затемно. Я слышала, как она возится в прихожей, надевая рабочие сапоги.

— Ты куда? — спросила я, спускаясь по лестнице.

— На мельницу, — ответила она, не оборачиваясь. — Господин Лье сказал, что нужны рабочие руки перед праздником. Платят медяк в день.

— Но ты же не обязана

— Я обязана, Лири. — Она повернулась, и я увидела её лицо — уставшее, но решительное. — Мы обязаны выжить. Если для этого нужно молоть зерно до кровавых мозолей — я буду молоть.

Она вышла, хлопнув дверью. Я смотрела в окно, как её тёмная коса мелькает между кустами, пока сестра не скрылась за поворотом.

А значит, с меня — завтрак для наших постояльцев и грязная работа по дому на весь день.

***

Вскоре я взяла корзину и отправилась в поля за домом. Собирать полевые цветы и лекарственные травы было моей работой с детства — этому учила меня няня Олена, ещё с тех времён, когда у меня была няня. Ромашка, зверобой, тысячелистник, мята. Я знала, где растёт самое лучшее сырьё, и могла продать его на рынке дороже, чем обычные торговцы.

Но сейчас даже лучшие сборы не спасали.

Я срезала стебли валерианы, складывая их отдельно от цветов, и думала о том, сколько ещё нужно набрать, чтобы выручить хоть немного. Корзина наполнялась медленно, а время подгоняло.

В полдень я тайком пробралась на рынок — к тому месту, где Улья иногда торговала, когда мать отпускала её одну. Сегодня ей повезло: госпожа Бреннан осталась с отцом, и Улья стояла за прилавком одна, нервно оглядываясь по сторонам.

— Лири! — выдохнула она, увидев меня. — Быстро, пока никто не видит.

Я выложила травы. Улья быстро оценила их взглядом, прикидывая цену.

— Сушёный зверобой хорош, ромашка тоже. Валериана свежая?

— Вчера собирала, — кивнула я.

Она достала из-под прилавка завёрнутые в тряпицу монеты. Я видела, как она колеблется.

— Я могу дать только половину обычной цены, — прошептала Улья. — Мать забрала почти всё. Если узнает, что я покупаю у тебя

— Я понимаю. — Я взяла монеты, даже не пересчитывая. Они тут же исчезли в кармане.

Улья сжала мою руку.

— У вас всё будет хорошо, — сказала она, но в её глазах я читала сомнение.

— Обязательно, — ответила я, не веря своим словам.

Я ушла, пока никто не заметил. В кармане звенело жалкое подобие богатства, и с каждым шагом я понимала: этого не хватит даже на новый угол для крыши.

***

Дома я пересчитала деньги. Мелочь. Крохи.

Мы с Элеонор работаем, продаём, экономим — но долг не уменьшается. Проценты растут. Арик, наверное, уже потирает руки, представляя, как вышвырнет нас на улицу.

Мысли об оброке возвращались снова и снова, как зубная боль. Я гнала их, но они возвращались, обрастая мрачными деталями: девушки, ушедшие за Гряду, медные монеты, которых хватит на всё и тишина, которой они платили.

Но я ещё не решилась.

***

За три дня до Рахмы небо почернело внезапно, как будто кто-то задул единственную свечу в комнате. Ветер налетел с востока, рванул ставни, и первые тяжёлые капли упали на землю с такой силой, что подняли пыль столбами.

Мы с Элеонор едва успели закрыть окна, когда грянул гром — раскатистый, злой. А следом, ослепляя, ударила молния.

Я зажмурилась, и в тот же миг раздался треск, от которого земля, казалось, ушла из-под ног.

— Дерево! — крикнула Элеонор, но я уже всё поняла.

Старый дуб у самого дома, тот самый, под которым мы в детстве играли в куклы, раскололся надвое. Огромная часть рухнула прямо на веранду, проломив перила и завалив часть крыши.

Мы выбежали на крыльцо под ливень. Вода заливала лицо, мешая смотреть, но я видела достаточно: крыша над кухней была пробита, балки торчали в разные стороны, а веранда превратилась в груду щепок.

— Никто не пострадал, — прошептала Элеонор, словно проверяя, не ошиблась ли.

Я кивнула, чувствуя, как страх сменяется отчаянием. Удар пришёлся на угол дома, там, где мы хранили инструменты и сушёные травы. Если бы мы сидели на веранде, как часто делали по вечерам

— Нам нужно чинить, — сказала я, перекрикивая ветер.

— На что? — Голос сестры был пустым. — У нас нет ни денег, ни лишних досок, ни рук. Лье за помощь на мельнице дал мне только мешок муки и обещание.

Я смотрела на обломки. Всё шло наперекосяк. Долг, дом, теперь ещё и эта гроза. Словно сам Ньяду решил добить нас.

— Я достану доски, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — У Найтана, может быть, есть лишние. А крышу починим сами.

Элеонор посмотрела на меня долгим взглядом, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на надежду. Или на прощание.

— Хорошо, — сказала она. — Починим.

***

Я так и не попросила доски у Найтана. На следующий день, когда мы с Элеонор разбирали завал, к нам пришёл Арик.

Он стоял на дорожке, в дорогом плаще, даже не промокшем под мелким дождём, и смотрел на разрушенную веранду с плохо скрываемым удовольствием.

— Слышал, у вас неприятности, — сказал он, не здороваясь.

— У нас всё хорошо, — отрезала Элеонор, выпрямляясь. Её руки были в ссадинах, платье испачкано, но спину она держала прямой.

— Вижу. — Арик усмехнулся. — Я к вам по делу. Срок подходит к концу через две недели, а увеличенные платежи ко мне не поступали ещё. Если до Рахмы вы не внесёте хотя бы половину, я передаю дело управителю. Дом будет описан.

— Ты не посмеешь, — прошипела Элеонор.

— Посмею. И ты это знаешь. — Он широко и неожиданно улыбнулся. С намёком. — Если только не найдётся альтернатива.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она.

Арик пожал плечами.

— В городе говорят, в этом году ищут добровольцев на оброк. Плата за девушку — больше ста медных монет. Этого хватит и на долг, и на новый дом.

Я почувствовала, как кровь отливает от лица. Вот они, мои мысли, озвученные этим засранцем. Но постаралась не подать виду, что меня это интересует.

— Ты предлагаешь мне продать себя на службу ложно-бессмертным? — голос Элеонор был тихим и страшным.

— Я предлагаю решить вопрос. — Арик развернулся, не дожидаясь ответа. — Думайте. Времени у вас мало.

Ох, только бы она не начала думать в этом направлении. Сестре приходилось тяжело каждый день на протяжении последних шести лет.

Одно дело выйти замуж в шестнадцать, и совсем другое — стать в восемнадцать вдовой с долгами за плечами. Она тянула эту лямку, когда собственные родители относились к ней с презрением: мать винила, что она не смогла родить наследника мужу в возрасте, отец винил, что на него легли непосильные долги. Вот только отец сдался, дошёл до банкротства, а потом и пьянства, что и привело к ранней смерти. А она не сдавалась и каждый день продолжала бороться за нашу жизнь. Ей нельзя на оброк, это было уже слишком много для одного человека.

Но была ещё я.

Он ушёл, а мы остались стоять среди обломков, и дождь, казалось, зарядил с новой силой.

***

В ту ночь я почти не спала. Смотрела в тёмный потолок и слушала, как за стеной Элеонор ходит из угла в угол. Она тоже не могла уснуть.

Я думала о словах Арика. Сто медных монет. Сумма, которая казалась нереальной, когда мы пересчитывали жалкие железянки в кухне. Сумма, которая могла решить всё.

Но цена была слишком высокой.

***

Накануне Рахмы, вечером, когда последние приготовления к празднику уже были сделаны, а Элеонор ушла в город за какими-то припасами, я услышала стук в заднюю дверь.

Улья стояла на пороге, закутанная в старый плащ. Её лицо было белым, глаза красными — она плакала.

— Лири, я должна тебе кое-что сказать, — начала она, и голос её дрожал.

Я впустила её, усадила на лавку, налила воды.

— Отец вчера днём он упал, — выдавила она. — Не мог дышать. Такое было и раньше, но на этот раз мать послала за лекарем. — Она всхлипнула. — Тот сказал, что если не начать лечение через три дня — Улья закрыла лицо руками, плечи её тряслись. — Ему осталось меньше двух недель.

Я обняла её, чувствуя, как слёзы закипают в собственных глазах.

Она открывала рот и закрывала его, словно не решалась что-то озвучить. Её пальцы на обеих руках свернулись в кулак.

— Я пойду на оброк, — прошептала Улья. — Завтра ночью. Я уже оставила имя у управителя.

— Что? — я отстранилась, глядя на неё с ужасом. — Когда?

— Сегодня. Сейчас. Я ждала, чтобы сказать тебе. Я знала, что ты будешь против. — Она сжала мои руки. — Но я должна, Лири. Ради отца. Ради семьи. Если я не сделаю этого, он умрёт, и мать никогда мне этого не простит. Это мой единственный шанс послужить своей семье.

Я смотрела на неё, и в голове проносились обрывки мыслей. Слишком много совпадений. Ещё две недели назад она просто шутила на эту тему. А теперь уже решилась на самый отчаянный шаг, какой только мог быть.