Бронзовые земли

— Хорошо, — сказал он наконец. Голос стал ровным, почти спокойным, но я видела, как напряжены его плечи. — Дам. Сколько нужно.

Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Он ещё раз посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом, словно надеялся прочитать ответ на моём лице. Потом развернулся и ушёл, не оглядываясь. Шаги затихли в конце коридора.

***

Я зашла в комнату, закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Рука всё ещё помнила тепло его груди, пальцы — биение его сердца.

Я остановила его. Сама. Хотя хотела обратного.

Я провела ладонью по лицу, прогоняя слёзы, которые так и норовили выступить на глазах.

Правильно ли я сделала?

Ответа не было.

За окном багровели медные прожилки гор в закатном солнце, и холодный ветер приносил запах бронзы — вечный, как моё одиночество.

Глава 16

Время потекло иначе. Первые недели в Бронзовых Землях я отмечала зарубками на подоконнике, как делала в детстве, ожидая возвращения отца из поездок. Но зарубки становились всё короче и небрежнее, а потом я и вовсе перестала их делать. Дни сливались в недели, недели — в месяцы, и скоро я уже не могла сказать с уверенностью, сколько времени прошло с той ночи, когда я переступила барьер.

Лето в Бронзовых землях выдалось мягким — не таким жарким, как в Равенсте, но достаточно тёплым, чтобы по вечерам можно было гулять без плаща. Горы, опоясывающие долину, уже не казались мне тюремными стенами. Я привыкла к их суровой красоте, к тому, как бронзовые прожилки в скалах вспыхивают на закате, словно вены, по которым течёт расплавленный металл.

После той ночи в лесу я несколько дней не могла спать. Вздрагивала от каждого шороха, ожидая, что Мелантир войдёт и скажет: «Я знаю, где ты была». Но он ничего не говорил. Постепенно я убедила себя, что Роллан и Эрик солгали. Что никакой сестры у них нет. Что я всё придумала. И эта мысль принесла странное облегчение — как будто я снова могла дышать. И ничего в итоге не произошло, просто жизнь пошла дальше, своим чередом.

Работа в швейной больше не изматывала. Пальцы привыкли к игле, стежки стали ровными, и Катрона всё реже бросала на меня недовольные взгляды. Рядом со мной теперь были они — мои неожиданные, почти невозможные наперстницы. Велла, пикси с прозрачными крыльями, трепетавшими от любого сквозняка, знала все сплетни Цитадели и щедро делилась ими, пока мы подшивали оборки. Её голос звенел, как колокольчик, а смех разносился по мастерской, заражая даже мрачную Дарию — нимфу с пепельной косой, которая редко говорила, но когда вставляла свои едкие замечания, Велла заливалась хохотом, а Ирма, оказавшаяся волкалаком — что было редкостью даже для этих мест, — только тяжело вздыхала, закатывая свои переливчатые глаза.

Теперь, сидя в их кругу, вдыхая запахи шёлка и нагретого воска, я чувствовала почти покой.

Но покой этот длился ровно до того момента, как в дверях появлялся Мелантир.

Он приходил каждый вечер — не настойчиво, не требуя. Просто возникал у порога швейной, прислонившись плечом к косяку, и на его губах играла та самая полуулыбка, от которой у меня когда-то подгибались колени. Теперь я встречала его спокойно, но внутри, где-то глубоко под рёбрами, каждый раз что-то теплело, стоило лишь заметить его высокую фигуру в дверном проёме. Он действительно дал мне время и больше не поднимал вопрос о наших отношениях. Это было больше, чем я могла просить, но что касалось меня самой я хотела большего. И сама же страшилась, того, что наши отношения могли измениться.

Мы гуляли по городу, иногда поднимались на смотровые площадки, иногда просто сидели у фонтана, и он рассказывал о своём мире — о гномах, которые веками враждовали с троллями из-за медных рудников, о фавнах, чьи леса пострадали во время Первых войн, о спрайтах, которые помнили времена, когда магия ещё не была ограничена. Я слушала, задавала вопросы и ловила себя на мысли, что мне искренне интересно. Не просто быть рядом с ним, а узнавать его мир. Понимать его.

Он больше не пытался меня поцеловать. Не прикасался без необходимости. Держал дистанцию — ровно такую, чтобы я не чувствовала себя загнанной в угол. И это подкупало. И одновременно сводило с ума. Потому что теперь, когда он не делал шагов навстречу, я начала сомневаться: а хочет ли он всё ещё меня? Или его интерес угас, и он просто выполняет долг гостеприимства?

Но потом я ловила его взгляд — быстрый, украдкой, когда думал, что я не вижу, — и все сомнения рассеивались. Он смотрел на меня так, как смотрят на что-то драгоценное. Что-то, что боятся разбить неосторожным движением.

Однажды вечером, когда мы сидели на нашей любимой скамье у восточной стены, глядя, как солнце окрашивает горы в медь и золото, я наконец решилась.

— Ты обещал, что я смогу встретиться с Мирой. С той девушкой, что пришла десять лет назад.

Мелантир повернул голову. В янтарных глазах мелькнуло что-то — не раздражение, скорее осторожность, словно у хищника, который не хочет спугнуть добычу.

— Обещал, — согласился он. — Но она пока не готова.

— Не готова к чему?

— К встрече. — Он пожал плечами, и это движение вышло почти небрежным, но я заметила, как напряглись его плечи. — Она замкнулась в себе. После того, что случилось. Ей нужно время.

— Что случилось? — я старалась, чтобы голос звучал ровно, но внутри уже поднималась тревога, знакомая и липкая.

Мелантир вздохнул, отвёл взгляд к горам. Он почесал подбородок, так и не поворачиваясь ко мне. Я заметила, как дёрнулся мускул на его скуле — но он тут же расслабился, и лицо снова стало спокойным

— Она потеряла ребёнка. Это было тяжело. Для всех нас. — Он помолчал, и в этом молчании мне почудилась настоящая, неподдельная скорбь. — Но она жива, Лирия. Работает в полях. У неё есть дом, еда, всё необходимое. Просто ей нужно побыть одной.

Я помнила слова Бри: «Она ни с кем не общается». И слова Эрика, сказанные там, в ночном лесу: «Не верь ни единому его слову». Но сейчас, глядя на Мелантира — на его усталое лицо, на тени под глазами, — я не могла заставить себя усомниться. Он говорил так убедительно. Так по-человечески. В его словах сквозила неподдельная грусть, ему и вправду было жаль эту девушку.

Я немного помолчала, но всё равно спросила — тихо, почти шёпотом:

— Она забеременела здесь? От кого-то из ложно-бессмертных?

Это было некрасиво, знаю. Но мне нужно было услышать. Мелантир смотрел куда-то вдаль, и заходящее солнце золотило его острые скулы. Он выглядел напряженным и расстроенным одновременно. Мы вторгались в зону чужой драмы, его реакция была понятна мне.

— Да. — Он почесал подбородок, так и не поворачиваясь ко мне. — Думаю, она любила его. Но не сложилось.

Я чуть выдохнула. Значит, любовь. Это многое объясняло. Мне бы тоже не хотелось больше ни с кем общаться, если бы я потеряла и ребёнка, и возлюбленного. Щёки стыдливо покраснели. Не стоило расспрашивать.

Я замолчала, чувствуя, как лицо заливает жаркий румянец. Стыдно. Зачем я вообще спросила? Это было грубо, нетактично — совать нос в чужую боль, которая меня совершенно не касалась.

Мелантир наконец перевёл взгляд на меня. В его янтарных глазах не было ни укора, ни раздражения — только та же печаль, что и минуту назад, и что-то ещё понимание.

— Ты имела право спросить, — сказал он тихо. — Понимаю, тебе хочется знать, как другие люди здесь живут. Чтобы ты не чувствовала, что ты здесь одна.

Я улыбнулась краем губ и опустила глаза, не в силах выдержать этот тёплый, обволакивающий взгляд.

— В последнее время я не чувствую себя одиноко, — я подняла глаза, набираясь смелости. — Благодаря тебе.

Мы несколько мгновений смотрели друг на друга, и воздух между нами, казалось, наэлектризовался, как перед грозой.

И он кивнул, медленно расплываясь в улыбке — той самой, от которой моё глупое сердце пропускало удар.

— Рад это слышать, Лирия.

***

Не успел отгреметь свадебный пир с королём Багряного леса, как по Цитадели поползли новые пересуды. Сначала едва слышные, точно шелест осенних листьев, они передавались из уст в уста в мастерских, на кухнях, в прачечных: «Говорят, в этом году помост начнут ставить на три дня раньше». «Слышала? Королева велела достать из хранилищ лунный шёлк». «А мне Велла сказала, что музыканты репетируют с самого солнцестояния».

Ночь Танцующей Луны.

Я поначалу не придавала значения этим перешёптываниям. Мало ли праздников у фэйри? После свадьбы, которая выпила из меня все силы, хотелось только одного: тишины. Но чем ближе подкрадывался конец месяца, тем громче становились голоса. Запах свежеструганного дерева поплыл по улицам, когда гномы принялись возводить помост на главной площади. В воздухе появился азартный блеск, и даже Катрона, всегда такая суровая, отпустила нас пораньше, бросив: «Готовьтесь. Этот праздник — для всех и каждого».

Тридцать первое июля. Ночь, когда луна, по преданию, спускается с небес, чтобы танцевать среди фэйри — не важно, знатный ты лорд, простая швея или даже смертная девушка.

К концу месяца воздух в Бронзовых землях, казалось, вибрировал от предвкушения. На склонах гор распустились серебристые лютики — верный знак, что праздник близко. И весь город, затаив дыхание, ждал. Ждала и я.

С каждым днём волнение в Цитадели нарастало, и я, сама того не замечая, заразилась им. Даже привычная работа в швейной теперь шла под аккомпанемент бесконечных обсуждений: Велла щебетала о том, какого фасона платье выберет Витиеватая королева, Дария мрачно предрекала, что кто-нибудь непременно упадёт с помоста, а Ирма только закатывала глаза и ворчала, что всё это «суета сует».

Но даже она, сдаваясь под напором всеобщего предвкушения, однажды бросила мне через плечо:

— Ты хоть платье-то приготовила, смертная? Или так и пойдёшь в рабочем фартуке?

Я растерялась. У меня не было подходящего наряда — по крайней мере, такого, который я бы выбрала сама. Мой шкаф ломился от платьев, которые Бри исправно приносила каждую неделю: шёлк, бархат, кружево, вышивка, — но все они висели нетронутыми, словно музейные экспонаты. Я по-прежнему носила одно и то же рабочее платье — то самое, что выдали мне ещё на кухне, — старательно подшивая его каждый вечер. Оно было удобным. Привычным. Моим.

Говорить об этом вслух не хотелось. Я и так чувствовала себя неловко каждый раз, когда Бри с немым укором заглядывала в шкаф. Но Велла, заметив моё замешательство, всплеснула руками:

— Ты серьёзно собралась идти в этом? На Ночь Танцующей Луны? Да тебя же затопчут! Не в прямом смысле, конечно, — тут же поправилась она, — но Катрона нам головы оторвёт, если ты опозоришь мастерскую.

— Я могла бы надеть то, что уже есть, — пробормотала я, думая о платье, в котором была на свадьбе дриад.

Оно было прекрасным, но чужим. Как и все остальные. Очередной подарок, подчёркивающий мой статус — не то гостьи, не то служанки, не то чьей-то собственности.

Дария, не проронив ни слова, молча поднялась и вышла в подсобку. Вернулась она через минуту, держа в руках свёрток из тонкой бумаги.

— Я сшила, — сказала она бесцветным голосом, вкладывая его в мои руки. — Давно. Лежало без дела. Может чуть великовато, но еще успеем подшить.

Я развернула бумагу и ахнула. Платье из золотисто-розового шёлка, с открытыми плечами и струящейся юбкой, переливалось в свете ламп, как лунная дорожка на воде. Никаких лишних деталей — только ткань, крой и магия рук нимфы, вложившей в эту работу то, чего не купишь ни за какие медные монеты.

— Дария... — начала я, но она уже отвернулась, делая вид, что поправляет катушки на полке.

— Примерь, — велела Ирма, и в её голосе послышалось что-то похожее на нетерпение. — Хватит смотреть на него, как на диковинного зверя. Оно не кусается.

Велла захлопала в ладоши, её крылья затрепетали, разгоняя воздух. Я прижала платье к груди и, чувствуя, как щёки заливает румянец, скрылась за ширмой.

Когда я вышла, в мастерской на мгновение повисла тишина. А потом Велла испустила такой восторженный писк, что на него, кажется, обернулись даже гномы в дальнем конце коридора.

— Луна их раздери, смертная, — выдохнула Ирма, скрестив руки на груди, — а ты хороша.

Я недоверчиво покосилась на зеркало. Из отражения смотрела незнакомка: тёмно-русые волосы, выгоревшие за лето на концах до золотистых прядей, мягко спадали на обнажённые плечи, а золотисто-розовый шёлк струился вдоль тела, как переливы медных прожилок Бронзовой гряды при закатном солнце. Я не привыкла видеть себя такой. Не привыкла чувствовать себя... красивой.

— Ну вот, — заключила Велла, хлопая в ладоши, — теперь ты готова танцевать. И даже если не будешь — всё равно будешь выглядеть так, будто только что сошла с небес.

Я закатила глаза, но улыбнулась. И впервые за долгое время подумала: может, я и правда готова.

***

В сумерках тридцать первого июля Цитадель преобразилась. Улицы, ещё утром казавшиеся суровыми и неприступными, теперь сияли серебром. Гирлянды из живых цветов — тех самых серебристых лютиков, что распустились на склонах всего неделю назад, — оплетали колонны и арки, источая тонкий медовый аромат. Сотни факелов на высоких шестах ещё не зажглись, но в воздухе уже пахло маслом и дымом, и этот запах смешивался с музыкой — пока ещё тихой, доносившейся откуда-то с главной площади.

Навевало воспоминания о Рахме.

Я стояла у фонтана, нервно теребя край рукава. Платье Дарии, казалось, светилось изнутри, впитывая последние отблески заката. Ирма — молчаливая, суровая Ирма, чьё волчье происхождение всё ещё вызывало у меня лёгкую оторопь, — вплела в мои волосы тонкую медную нить с крошечными бубенчиками, и теперь при каждом движении раздавался тихий, мелодичный перезвон. Я чувствовала себя нелепо: смертная девушка, разряженная в пух и прах, чтобы танцевать с бессмертными. Но отступать было поздно.

Бри, моя верная служанка, крутилась рядом, поправляя складки юбки и то и дело бросая на меня взволнованные взгляды.

— Вы прекрасны, госпожа, — прошептала она в десятый раз, и я уже собиралась попросить её замолчать, когда слова замерли на губах.

Мелантир поднимался по ступеням от нижнего города.

Он не шёл — двигался, как всегда, с той ленивой грацией хищника, которая заставляла толпу расступаться перед ним. Простая белая рубашка с расстёгнутым воротом открывала шею, поверх нее строгий зеленый камзол, и такого же цвета брюки, волосы прилежно зачёсаны в высокий хвост, но пару прядей у лица выступали и завивались у висков бронзовыми кольцами. На его губах играла та самая полуулыбка — обещание, спрятанное в уголках, — и стоило ему поднять глаза и встретиться с моими, как всё вокруг перестало существовать. Настоящий сказочный принц, коим он и являлся.

Бри что-то говорила — я не слышала. Музыка на площади зазвучала громче, факелы начали вспыхивать один за другим, толпа зашумела, предвкушая начало танцев, но всё это доносилось до меня будто сквозь толщу воды. Был только он. И биение моего сердца, гулкое и предательски громкое.

Он остановился в двух шагах. Его взгляд скользнул по мне — медленно, от бронзовых бубенчиков в волосах до подола переливающегося платья, — и я увидела, как что-то изменилось в его глазах. Потемнели. Вспыхнули глубже.

— Ты прекрасна, — сказал он, и в его низком голосе не было привычной насмешки. Только восхищение, от которого у меня ослабели колени.

— Ты уже говорил, — улыбнулась я, надеясь, что румянец не выдаст меня с головой.

— И скажу ещё. Много раз. — Он протянул руку — ладонь была тёплой, широкой, надёжной, — и я вложила в неё свою, чувствуя, как пальцы Бри в последний раз поправили складку у меня на плече. Мне показалось, что она просто исправилась — Пойдём. Музыка уже началась.

Мы двинулись к главной площади, и с каждым шагом музыка становилась громче, настойчивее. Барабаны — глубокие, рокочущие — отдавались где-то в животе. Дудки и волынки вплетались в их ритм, создавая мелодию, одновременно дикую и завораживающую. Помост в центре площади медленно вращался, и сотни фэйри кружились на нём в такт, их острые уши и переливчатые глаза мерцали в золотистом свете.

— Навевает воспоминания о Рахме, — прошептала я, оглядываясь.

Мелантир чуть сжал мою ладонь.

— Сегодня всё иначе. Сегодня — только танцы. Никаких прощаний.

Я знала, о чём он. Рахма — священный день в Равенсте, день поклонения Водной деве и рекам, — для фэйри была совсем иным. Днём памяти. Днём скорби. Днём, когда они вспоминали тех, кто пал в Первых войнах, — пал и не ушёл в землю, а застыл навечно немым изваянием. Я видела эти статуи: старики и старухи, юноши и воины, замершие в вечном крике. «Плата за гордыню», — сказал тогда Мелантир.

Но я имела в виду другое.

Здесь, в Бронзовых землях, пиры сменяли один другой, праздники шли нескончаемой чередой — гномьи, трольи, дриадовы и других низших фэйри свадьбы; дни сбора урожая, какие-то древние ночные ритуалы, названий которых я не могла запомнить. Но ни один из них не вызывал во мне того трепета, что я испытала сегодня. Ни один не прогонял привычную рутину, не обещал заменить усталость — восторгом, а привычную настороженность — чистой, беспримесной радостью.

Последний раз я чувствовала такое на Рахму. Той самой ночью, когда танцевала с Элеонор на площади, когда смеялась, запрокидывая голову, и ела пироги с рыбой, и смотрела, как ряженые изображают Водяных духов. Той ночью, когда я уже знала, что ухожу на оброк, к опасным существам, давным-давно разгневавшим богов.

Тогда я думала, что иду на верную смерть. Или на служение — что в моём воображении выглядело почти так же.

А теперь я стояла на пороге Ночи Танцующей Луны — живая. И — Ньяду, прости меня, — почти счастливая.

Я подняла глаза на Мелантира, чувствуя, как его пальцы чуть крепче сжали мои.

— Я понимаю, — тихо сказал он, заглядывая мне в лицо. — Рад, что эта ночь для тебя — другая.

Я ничего не говорила. Может он прочел мои мысли?

Робкая улыбка расползлась по моим губам и ее мне больше не хотелось скрывать.

Мы двинулись дальше, в самую гущу света и музыки.

***

Но в последний момент, он не повёл меня в самую гущу танцующих, на вращающийся помост, где кружились фэйри. Вместо этого Мелантир мягко увлёк меня в сторону — туда, где тень старого дуба, увитого серебристыми лютиками, скрадывала резкие блики факелов. Здесь музыка звучала приглушённо, а свет смягчался, превращаясь в интимное, золотистое сияние. Мы оказались почти одни, скрытые от чужих глаз.

— Я хочу, чтобы ты танцевала только со мной, — сказал он, и это не было вопросом. — Простишь мне это эгоистичное желание?

Его голос звучал ниже обычного — бархатный, обволакивающий, — и в нём, помимо всегдашней уверенности, мне почудилось что-то ещё. Уязвимость? Надежда? Я смотрела в его янтарные глаза, чувствуя, как последние остатки настороженности тают, точно иней под утренним солнцем.

— Прощу, — ответила я, и губы сами растянулись в улыбке. — Но только потому, что это желание совпадает с моим.

Он усмехнулся и положил руку мне на талию.

Мы начали двигаться медленно, почти неощутимо, покачиваясь в такт далёкой музыке. Под ногами хрустели лепестки серебристых лютиков, опавшие с гирлянд, и их аромат — тонкий, медовый — смешивался с запахом дыма и нагретой за день земли.

— Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, — прошептал он, и его дыхание коснулось моего виска.

— Чтобы потанцевать? — я чуть склонила голову, заглядывая ему в лицо.

Чтобы ты перестала смотреть на меня как на врага.

Слова ударили глубже, чем я ожидала. Я опустила взгляд, чувствуя, как колется в горле непрошеный ком. Он был прав. Я так долго держала оборону, так долго искала подвох в каждом его слове, каждом жесте, что забыла: иногда людям — и фэйри — можно просто верить.

— Я осознала кое-что для себя, — тихо сказала я.

— И что же это? — почти промурлыкал он мне на ухо, покачивая меня в такт далёкой музыке.

Я на мгновение прикрыла глаза, чувствуя его тёплую ладонь на своей талии, его дыхание у виска, ровный ритм сердца под моими пальцами. Всё это — такое близкое, такое реальное — больше не пугало.

— Если бы ты хотел сделать мне зло, ты бы мог воспользоваться любым моментом, который был раньше, — сказала я, и слова полились сами, без усилия, будто ждали этого часами. — Когда я была уязвима. Когда не ждала. Когда некому было за меня заступиться. Но ничего не произошло. Ты не сделал мне больно. Ни разу.

Он молчал, но я чувствовала, как его пальцы чуть крепче сжались на моей талии.

— Я держала оборону, потому что боялась, — продолжила я. — Боялась, что всё это — игра. Что ты просто ждёшь момента. Но ты ждал... не этого. Ты ждал меня.

Я подняла голову и встретила его взгляд — янтарный, глубокий, в котором плясали золотые искры, и в них не было ни тени насмешки. Только что-то тёплое. Что-то похожее на облегчение.

— Я поняла, что тебе можно верить, — прошептала я. — Страх ушёл.

Мелантир выдохнул — медленно, будто всё это время тоже держал что-то внутри. Его ладонь скользнула от моей талии к лицу, и он коснулся моей щеки — легко, почти невесомо, словно я была чем-то хрупким, драгоценным.

— Ты не представляешь, как долго я ждал этих слов, — произнёс он хрипловато.

— Представляю, — улыбнулась я. — Примерно столько же, сколько я убегала от них сама.

Он тихо рассмеялся и прижался своим лбом к моему.

— Стоило того?

— Стоило, — ответила я. А затем приподнялась на цыпочки и поцеловала его.

В этот раз поцелуй вышел другим — не жадным, не отчаянным. Медленным. Осознанным. Я чувствовала его вкус — пряный, с ноткой грога, — и тепло его губ, и то, как его руки обхватили меня крепче, прижимая к себе. Музыка, доносившаяся с площади, сменилась на медленную, тягучую, и мы двигались в её ритме, не разрывая поцелуя, не желая разрывать.

А потом внутри что-то проснулось. То, чего я никогда не испытывала раньше — ни с Найтаном, чьи неуклюжие ухаживания вызывали у меня лишь лёгкое смущение, ни с кем-либо ещё в Равенсте. Жажда. Не потребность в защите или поддержке — их он давал мне в избытке, — а иное, более острое, более жгучее чувство. Желание обладать. Быть рядом. Быть ближе, чем позволяли приличия, чем позволяла музыка, ещё звучавшая где-то за дубом.

Мои пальцы, запутавшиеся в его волосах, потянули его к себе — настойчивее, чем я когда-либо осмеливалась. Он отозвался мгновенно, с глухим, грудным звуком, похожим на сдерживаемый стон, и поцелуй стал глубже. Горячее. Его ладонь скользнула по моей спине, прижимая меня к его груди так тесно, что между нами не осталось воздуха.

— Лирия, — выдохнул он, отрываясь на мгновение, и в его голосе звучал вопрос.

— Не останавливайся, — прошептала я, глядя в его потемневшие глаза.

Я знала, что мы ушли с праздника в самом его начале. Знала, что он — принц, и его отсутствие заметят, и кто-нибудь наверняка уже ищет его среди танцующих. Но в этот миг мне было всё равно. Абсолютно, эгоистично всё равно. Я не думала ни о Велле, что наверняка уже обыграла всех гномов, ни о Бри, что будет ждать меня у фонтана, ни о Витиеватой королеве, чьи янтарные глаза, возможно, уже скользят по толпе в поисках брата.

Он был нужен мне. Здесь и сейчас. Только он.

— Ты даже не представляешь, что делаешь со мной, — произнёс Мелантир низко, почти рычаще, и его лоб прижался к моему.

Я не могла говорить в ответ. Слова застряли где-то в горле, перекрытые пульсирующей, оглушающей жаждой. Вместо этого я сильнее прижалась к нему, чувствуя, как его руки обхватывают меня — одна на пояснице, вторая на затылке, зарываясь пальцами в волосы. Бубенчики, вплетённые Ирмой, зазвенели, и этот тихий, мелодичный перезвон смешался с нашим сбитым дыханием.

Фэйри не стеснялись проявлять свои чувства на публику. Не сдерживались. И я — я, Лирия – оброчная смертная девушка - привыкшая прятать каждую эмоцию под слоем осторожности, — начинала жить по их правилам. Начинала чувствовать, как с каждым ударом сердца страх отступает, уступая место чему-то новому, пьянящему, как самый крепкий грог.