Она Моя. Арабская невеста

— Тамара, я думал, что не могу быть счастливее, когда Эльдар мне позвонил, — говорит он тихо. — Потом думал, что не могу быть счастливее, когда услышал ваш голос. Десять минут назад думал, что апогей!

Он замолкает. Смотрит на меня. В его глазах столько всего, что слова, в общем-то, и не нужны.

— Но вы... — Качает он головой и вдруг выдыхает с той самой интонацией, от которой у меня каждый раз мурашки: — Чёрт вазьми, Тамара!

Я смеюсь. И чувствую, как этот смех разбивает последние стены между нами.

— А я еще прослушала цикл исламского доктора наук по физике из США. Это вообще огонь! — Выпаливаю ему и понимаю, что мне хочется ему столько рассказать и о стольком спросить, что, наверное, месяца не хватит.

— Он этнический иорданец. Вёл у нас в колледже один семестр. Тамара, Вы меня с ума сведёте! — Улыбается Халид и качает головой. Смотрит на меня как-то мечтательно. Будто совсем не верит в своё счастье.

— Думала, что уже, — усмехаюсь.

— Детка, иди сюда, — хлопает Халид по соседнему креслу, и я с радостью пересаживаюсь. Достаёт свой планшет, разблокирует экран и поворачивает ко мне. — Какая Ferrari вам больше нравится? 812 или Portofino?

Он что, мне хочет Феррари подарить за то, что я Коран прочла?

— Portofino, — не думая отвечаю.

— Окей! Решено! Подарю Эльдару Портофино! — Радостно заключает Халид.

— Эльдару? — Абсурдность ситуации вводит меня в ступор.

— Да! Он невероятно осчастливил меня! Передал от вас привет!

— То есть… — Я медленно поворачиваюсь к нему. — Эльдару Вы подарите Феррари, а мне подарили мисвак?

Глава 11

— Могу подарить вам второй мисвак, Тамара! — невозмутимо отвечает Халид. — У меня ещё есть.

Я запрокидываю голову и начинаю ржать, как арабский конь. Слёзы льются чуть ли не градом, мышцы пресса горят, а я не могу остановиться.

Я чуть успокаиваюсь, поворачиваюсь к нему, смотрю и понимаю, что не променяла бы наш стиль общения, свой смех, эту гамму эмоций вообще ни на что в этом мире. Ни на какую Farrari, ни на какой куллинан. Вспоминаю какое-то дурацкое интервью, где спрашивали у девушек: сто миллионов долларов прямо сейчас на счёт или мужчина. Если выбираешь мужчину, то это любовь. У меня даже выбора не стоит.

— Давайте второй мисвак, — улыбаюсь я и раскрываю ладонь.

Он достаёт из сумки ещё один мисвак. Протягивает. Я принимаю его как великий дар. Благодарю глазами, приближаюсь и целую его. Просто так. Чувственный и влажный чмок в губы.

— Большое спасибо, — шепчу я, вкладывая в эту благодарность всё. За то, что он наполнил мою жизнь эмоциями, знаниями, чувствами. За то, что он в принципе есть.

Халид сидит какой-то поражённый. В который раз.

— Только красную Portofino, — отстраняюсь от него и деловито сообщаю. — Классика!

— Ага, — выдыхает он, всё ещё глядя на меня круглыми глазами и беря за руку.

Нам подают завтрак. Я снова беру в руки баночку джема Bonne Maman и смотрю на клетчатую крышечку.

— А вы будете с этой салфеточкой в пустыне ходить? — усмехаюсь я.

Халид улыбается и закатывает глаза, продолжая есть свою йеменскую яичницу.

— Знаете, в пустыне очень сухо, — вдруг говорит он. — Вы не хотите за моей кожей поухаживать, Тамара?

— Хочу, — ухмыляюсь.

После завтрака стюардессы раскладывают нам кресла, но в этот раз не застилают постель. Я встаю, чтобы пойти в уборную, и Халид смотрит на мой комбинезон так, будто я собираюсь пройтись по салону абсолютно голая.

— Детка, — он хватает плед с кресла и накидывает мне на плечи. — В самолёте кондиционеры.

Я хохочу и иду в уборную. Кондионер, видимо, прозвище Абдуллы. Возвращаюсь, и начинается священнодействие.

Косметичка, тюбики, пиала с водой. Халид лежит смирно, как ребёнок, пока я наношу ему маску. Его руки обнимают меня за талию, притягивают ближе.

— Детка, — говорит он расстроенно. — Ты похудела. Ты что, совсем не ела?

— Ну... — тяну я. — Я была три недели на диджитал-детоксе в Карелии.

— Диджитал? — он смотрит на меня с непониманием.

— Да. Без телефона, без интернета. Мне надо было отойти от нашего общения, — поясняю я, ничего не тая. — Кстати, там я познакомилась с русской мусульманкой. Мы много разговаривали. Я поняла вашу фразу про единобожие, когда мы кошку кормили.

— Почему вы мне не писали? — в голосе Халида появляется боль. — Почему только сейчас? Тамара, я думал, это конец.

— И я была уверена, что конец, — признаюсь я. — Я даже не думала вам писать и возобновлять общение.

— А зачем вы тогда интересовались исламом, если думали, что это конец? — Халид смотрит мне прямо в глаза.

Я выдерживаю его взгляд и собираюсь с мыслями.

— Чисто заинтересоваться я смогла только тогда, когда поставила точку в наших отношениях и даже запретила себе надеяться на что-то. Вы обронили фразы, которые не давали мне покоя. В том числе про единобожие. И тот рассказ про Судный день и брови, помните? Интересоваться я начала ради себя, ради знаний. Надеюсь, вы не обижаетесь?

— Нет-нет, что вы! — он качает головой. — Это самое правильное, что я слышал.

Я киваю. Рада, что он понял.

— А ещё я следила за палестинским конфликтом. Сердце разрывается. Где вы были со своими драконами? — Я отшучиваюсь, но в этой шутке столько боли, которую мне совсем не с кем было разделить. — Как помочь этим детям, Халид?

Он притягивает меня к своей груди и начинает нежно гладить по спине.

— Тамара, — выдыхает он в мои волосы. — Я так скучал по вам эти два месяца. Стихи вам писал, только этим и спасался. Я скучал по вашему смеху, по нашим шуткам, по вашему голосу. По вашим прикосновениям. И даже вообразить не мог, что вы всё это время были ко мне ближе, чем я мог себе представить.

Мы так и лежим в обнимку весь полёт. Рассказываем друг другу, как провели эти два месяца. Смеёмся, шепчемся, иногда просто молчим, чувствуя, как бьются сердца в унисон.

— Халид, — вдруг спрашиваю я. — А вы знаете песню Desert Rose? Стинга?

— Детка, — он улыбается. — Конечно. Я её обожаю. Знали бы вы, сколько раз я её слушал за рулём, думая о вас.

Я грустно усмехаюсь. Значит, я всё правильно услышала в том такси.

— А о чём там по-арабски поётся? — спрашиваю я.

Вместо ответа, он начинает напевать мне эту арабскую партию. Тихо, почти шёпотом, совсем как тот певец в моём такси. Невероятно красиво. Я с ума схожу, отстраняюсь от него и заворожённо смотрю на то, как его язык скользит по нёбу, как вибрируют губы. Это кажется самым эротичным, что я видела в жизни.

— Я так давно ищу свою газель, — говорит он, поглаживая меня. — Аль газала у нас считается самым красивым животным. И так обращаются к любимой женщине.

— А джейран — это газель? — улыбаюсь я.

— Джейран — это газель, Тамара. — Он улыбается в ответ и кивает.

Я рассказываю, как услышала эту песню в такси и решила, что это Халид для меня поёт. А потом мне приснился сон. Со всеми подробностями его рассказываю, а Халид слушает его с невыносимой грустью в глазах. И наконец рассказываю, как зашла в телеграм, а он всё удалил.

— Как вы могли? — начинаю ругаться. — Там же наши фото, войсы!

— Я сохранил себе все ваши войсы и все ваши фотографии с видео, — спокойно говорит он. — В момент их получения.

Я ухмыляюсь. Сама делала точно также.

Халид шебуршит в кресле и достаёт свой телефон. Оживляет дисплей и демонстрирует мне. Я смотрю на его обои и начинаю хохотать. Там стоит моя фотография с Санторини. В шляпе. И с голой попой.

— Ах вы, бесстыжий развратник! — Притягиваю его к себе за ворот пижамы и шепчу в губы.

Он не упускает возможности и целует меня.

Глубоко, жадно, неистово. Я таю, отвечаю, растворяюсь в нём. Его руки скользят по моей спине, мои пальцы зарываются в его жёстких густых волосах. Я вжимаюсь в него так сильно, насколько могу, и чувствую, как с каждой секундой желание завладевает моим телом и рассудком.

— Кхм-кхм, — неожиданно сверху доносится.

Халид мгновенно отрывается от меня и накрывает пледом с головой. Прикрываю горящие губы ладонью и посмеиваюсь. Забылись, бывает…

Я слышу, как он встаёт, как говорит с лысым Абдуллой на арабском. Быстро, отрывисто. Потом удаляющиеся шаги и шелест арабского одеяния адьютанта.

— Пустыня отменяется, детка, — говорит Халид, стягивая с меня плед. — Точнее, переносится.

Глава 12

— Почему? — Поднимаю на него полные досады глаза.

Мой голос звучит ровно, но я чувствую, что ещё чуть-чуть, и я могу расплакаться от разочарования. Сколько раз за это время мне снилась пустыня… Да я буквально бредила его песками!

— Вы так хотели в пустыню? — спрашивает Халид, и я вижу, как его улыбка становится мягче.

— Да, — выдыхаю я.

Чувствую себя ребенком, которому единственному не достался подарок от деда Мороза. Я представляла, как мы едем по бесконечным пескам. Как заходит солнце, окрашивая всё в золото и багрянец. Как мы сидим у костра, и он рассказывает мне о звёздах, которые там видны так, как нигде в мире. Как я прижимаюсь к нему, и вокруг только ветер, песок и тишина.

— Детка, — его голос мягкий, почти извиняющийся. — В пятницу поедем в пустыню. Просто отель занят, а я не хочу, чтобы нам кто-либо мешал.

— Ладно, — киваю, но не соглашаюсь. Ну и что, что занят? Я мысленно уже была там. В песках. Под звёздами. Воображала себе бесконечные караваны верблюдов. Бедуинов настоящих хотела увидеть!

— Сейчас мы приземлимся в аэропорту Джидды, проставим вам визу и полетим в другое место, — продолжает он и старается заболтать, замечая мое растроенное состояние. — Этот аэропорт пока не принимает внешние рейсы, поэтому там нет пограничного контроля. Надо только получить разрешение на пролёт и посадку.

— А куда мы полетим? — спрашиваю я, и голос предательски дрожит.

— А не скажу, — улыбается. — Хочу сделать вам сюрприз.

— Я не люблю сюрпризы, — надуваю губы и хмурю брови.

— Ну, вы мне что, не доверяете? — Спрашивает тоном, которым говорят с детьми.

— Честно говоря, совсем не доверяю, — бурчу. — Вы великий сказочник!

— Женщина! — Возмущается Халид. — С чего это я сказочник?

— Ладно, — говорю я, не желая развивать эту тему. — Сюрприз так сюрприз.

— Вы не разочаруетесь. Зуб даю! — Халид берёт меня за руку, переплетает пальцы, и я чувствую тепло его рук. Но внутри всё ещё холодно от разочарования. Мне так хотелось увидеть его мир…

— Детка! Смотрите, мы пролетаем Медину, — говорит Халид, призывая выглянуть меня в иллюминатор. В его голосе появляется особая, благоговейная нота. Я смотрю с интересом вниз. Вижу бескрайние пески, разрезанные горными хребтами. — Один из священных городов для нас. Здесь похоронен пророк Мухаммад, мир ему и благословение. Сюда он переселился из Мекки, и именно с этого времени начинается наше летоисчисление.

— Я знаю, — киваю я, заворожённо глядя вниз, пытаясь разглядеть что-то.

— А когда подлетим к Джидде, будет видна Мекка. Вам туда нельзя, но с воздуха посмотрите, — говорит Халид.

Я чувствую какое-то величие, какую-то древнюю, вневременную тайну, когда мы пролетаем над этой священной для четверти населения мира землёй. Я так много читала последние недели об этих местах, что у меня сердце замирает. Будто здесь мои знания приобретают форму, становятся более полными. И я понимаю, к сухим фактам добавились чувства. Я чувствую благоговеяние.

— Эта земля — колыбель религий и небесных посланий, — говорит Халид, и в его завораживающем голосе звучит такая глубина, что у меня мурашки бегут по спине. — Здесь перекликается история и будущее. Это прародина мировой культуры и цивилизации. Здесь бедуинские палатки соседствуют с роскошными дворцами. Здесь живёт народ, у которого учился весь мир, и который научил весь мир.

Он прав. Отсюда всё пошло. Вся наша цивилизация и вся наша культура построена на авраамических религиях, которые зародились именно здесь. Все наши представления о добре и зле, о Боге и человеке — всё отсюда.

Я не отрываясь смотрю в иллюминатор и думаю, что хочу исколесить весь этот регион. И плодородный полумесяц, и Синай.

Мы внезапно приземляемся. Халид предлагает выйти в аэропорт, хотя могут и сюда подняться.

— Нет, давайте выйдем, — говорю я. — Только мне надо переодеться.

— Да, конечно. Тамара, только не оголяйте колени и плечи. Наденьте что-то более закрытое. И без декольте, — строго смотрит на мою грудь.

— Постараюсь, — ухмыляюсь я, и он закатывает глаза.

Первым из самолёта выходит Абдулла. Затем пилот со стюардессами. Халид переодевается в свою белоснежную кандуру — сдержанную, элегантную, но, к моему разочарованию, клубничную салфетку на голову не надевает. Вместо неё его образ завершают вычурные солнечные очки Cartier в пару к моему кольцу. Кошечки у нас одинаковые на аксессуарах.

— Переоденьтесь, я вас подожду у трапа, — говорит Халид и выходит из джета.

Я ныряю в чемодан, который мне предусмотрительно выкатила стюардесса. Ни один из образов я даже не мерила. Платья, накидки, шарфы, я роюсь в шелках, шифоне и льне, пока не натыкаюсь на что-то особенное. Молочный шёлк с длинными разлетающимися рукавами, отороченными перьями, которые колышутся от моего дыхания. Высокий ворот, закрытая спина и пикантный разрез сзади, делающий платье макси предельно сдержанным и соблазнительным одновременно. И платок в комплекте — тончайший шелк тон в тон.

Подвожу глаза поярче и надеваю платье. Накидываю платок, но часть волос остаётся открытой. Я не готова скрывать их совсем.

Смотрю на себя в зеркало — и застываю.

Я невероятно красивая. Словно сошла с иконы, прости господи! Взгляд не оторвать. Сама на себя смотрю и не узнаю. Во мне столько загадки, тайны, женственности. Наверное, неприлично так на себя пялиться, но я не могу налюбоваться. Единственное, что меня заставляет отлипнуть от своего отражения, желание скорее продемонстрировать себя Халиду.

Надеваю атласные лодочки в тон, беру такую же сумочку, душусь Amouage, который будто создан для этого образа и меня, и выхожу.

Халид стоит у трапа спиной ко мне, и я вижу, как он напряжён. Слышу, как он с кем-то говорит по телефону на арабском. Потом поворачивается и замирает.

Телефон в руке застывает. Рот приоткрывается. Глаза расширяются, и в них отражается всё — изумление, восхищение и почтение. Он смотрит на меня, как на чудо света. Как на женщину неземной красоты. Как на то, что не снилось ему даже в самых смелых мечтах, и я себя именно так ощущать и начинаю.

Понимаю, что всё, что было до этого, все его взгляды, казавшиеся мне горячими, всеобъемлющими, обожающими, не дотягивали до этого взора. Только сейчас он действительно поражён!

Глава 13

Я медленно кружусь перед ним, чувствуя, как платье разлетается и как перья колышатся от воздуха.

— Ну как я вам?

— Можно я по-русски скажу, Тамара? — говорит севшим голосом и сглатывает. Халид выглядит пришибленным.

— А мы с вами не на русском сейчас говорим? — улыбаюсь я.

— Я охуел, — выдыхает он и тут же закрывает глаза, прижимает руку к сердцу. — Да простит меня Аллах, что я ругаюсь на святой земле! Тамара-а-а-а!

— Халид! — Заливаюсь смехом! Вот чего-чего, а мата из его уст я не ожидала. И тем более на святой земле.

— Моя мечта только что сбылась, и я этому не рад, — говорит, подходя ближе.

— Почему? — не понимаю я.

— Я мечтал увидеть вас в закрытом. Представлял, какая вы будете. Но я не знал... — Он проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть наваждение. — А теперь понимаю, что вы в этом настолько красивая... Как грех во плоти! Я ревную вас ко всему свету, Тамара! К каждому живому существу! К мужчинам, которые на вас смотрят. К женщинам, которые будут вас видеть. К этому ветру, который касается ваших волос. Вы самая прекрасная женщина на свете! Мне страшно быть вашим мужчиной! Правда, страшно! Я боюсь не справиться с таким испытанием.

— Ой, Халид, — я счастлива до одури, до мурашек, до слёз, но делаю вид, что вообще не реагирую. — Ну не преувеличивайте! Я обычная уже немолодая женщина.

— Черт вазьми-и-и-и, — бурчит Халид себе под нос и мотает головой. — Пойдемте, машина ждет.

Я иду следом за ним и дышу. Глубоко, полной грудью. И понимаю, что в Аравии мне дышится легко. Удивительно легко. Как будто воздух здесь другой, наполненный чем-то, чего нет нигде.

— Халид, у меня ощущение, что это благодатное место, — делюсь с ним своими первыми впечатлениями на Аравийской земле.

— Тамара, мы недалеко от Мекки. Лучшего места в мире нет! Конечно, вы чувствуете благодать, — как само собой разумеющееся говорит Халид.

Мы садимся в огромный чёрный JMC. Машина плывёт по терминалу, но я пока ничего интересного, кроме обилия пальм, не вижу.

Внутри здания нас встречает Абдулла с местным арабом, и нам в доли секунд проверяют паспорта и возвращают с визами.

Мы выходим в зону прилёта, и я сразу понимаю, о чём он говорил.

Я приковываю к себе абсолютно все взгляды. Мужчины видят Халида и тут же отводят глаза, но всё равно успевают на меня поглазеть. Халиду это явно не нравится. Я чувствую, как он напрягается, будто даже становится выше, шире, закрывая меня собой.

Мы направляемся в приватный зал, и пока пересекаем терминал, я с интересом рассматриваю местных.

— Тамара, мне надо совершить молитву, — говорит Халид. — Я оставлю вас с Абдуллой на десять минут.

— Хорошо, конечно. — Сажусь недалеко от Абдуллы за отдельный стол и заказываю кофе со льдом.

Я с интересом продолжаю рассматривать людей. Женщины в чёрных никабах, скрывающих даже глаза. Женщин с открытым лицом, их больше. Встречаются и такие, как я, платок накинут лишь для виду, волосы видны. Есть и те, кто вообще без платка.

Я смотрю на них и пытаюсь понять, как они живут. Что чувствуют. Счастливы ли они?

Они выглядят не забитыми. Не угнетёнными. Они выглядят скорее расслабленными. Очевидно уверенными. И счастливыми тоже. Они разговаривают друг с другом, смеются, что-то бурно обсуждают. Одна кормит ребёнка, другая поправляет платок подруги, третья сидит с чашкой кофе и читает книгу.

Я как в театре сейчас. А ещё здесь очень много паломников со всего мира. И у всех лица такие светящиеся, одухотворённые. Будто они несут в себе что-то, чего нет у других. Нур, о котором часто говорит Халид. Видимо!

Делаю глоток кофе с кардамоном и пытаюсь понять этих людей.

Халид возвращается неожиданно быстро.

— Я понаблюдала за местными, — говорю ему, когда он садится напротив меня. — И у меня сложилось мнение, что женщины тут не угнетены. Конечно, понимаю, что всякое случается. Но в общей массе — нет.

— Тамара, ислам возвеличивает женщин, а не угнетает. — Халид смотрит на меня с улыбкой в глазах, которая делает его ещё красивее. — Он наделил женщин правами задолго до Клары Цеткин. Только подумайте: первый человек, который принял ислам, был женщиной. Это же честь. Первый мученик в исламе — тоже женщина. Это, наверное, ещё большая честь. Одна из первых учёных исламских, передавшая тысячи хадисов нашей умме — женщина. Первый в мире университет открыла женщина-мусульманка. Женщина воспитала и спасла пророка Моисея от гибели. Любимым ребёнком пророка Мухаммада была Фатима — дочь. Деве Марии посвящена сура в Коране. И в Коране есть сура «Женщины», но нет суры «Мужчины».

Халид говорит это с таким достоинством, с такой любовью к своей вере и почитанием к женщинам, что я слушаю, раскрыв рот.

— Аллах возвысил женщину задолго до феминисток, — продолжает Халид. — Есть ли у нас угнетатели и тираны? Есть. Вот только никакого права мусульманами они называться не имеют. Потому что Пророк сказал: «Лучший из вас тот, кто наилучшим образом относится к женщине».

— Да, я читала этот хадис, — соглашаюсь с ним.

— Рай под ногами матери, — добавляет тихо. — А каждая женщина — будущая мать.

Я смотрю на него, на этих женщин в аэропорту и чувствую, как внутри меня что-то меняется. Мой взгляд на мир становится шире, шоры сходят.

— Пойдёмте, вылет одобрили, — говорит Халид, вставая.

Мы проходим в отдельный выход. И вдруг я вижу в очереди на посадку нонсенс! Женщина в чёрной абайе лупит своего мужа сумкой и кричит на него. А тот смеётся, перехватывает её руки и целует.

— А это что за абьюз? — поворачиваюсь к Халиду, широко раскрыв глаза.

— Ма шаа Аллах, — Халид заразительно смеётся. — Вы только посмотрите, как они счастливы, Тамара!

Глава 14

— Но жена же его бьёт! Ей за это ничего не будет? — со скепсисом спрашиваю.

— Ничего не будет! Бьёт, значит, за дело! — уверенно заявляет он. — Он её очень любит! Это видно. И она его любит. Они счастливы. Ма шаа Аллах!

— Я в шоке, — качаю головой, но улыбаюсь. — Думала, такого здесь нет.

— Что вы, Тамара! Наши женщины нами крутят только так! Мужчины это обожают. Вам надо послушать женский арабский рэп! Я вам переведу, и вы сами всё поймёте.

— Женский арабский рэп? Вы шутите?

— Нет, Тамара! У нас есть свои Никки Минаж и Карди Би!

Пока мы едем во внедорожнике до самолёта, Халид включает музыку. Из динамиков льётся что-то знакомое и совершенно незнакомое одновременно. Ритм, бит, напор. И голос женщины — сладкий, но дерзкий, неуступчивый.

— Что она читает? — спрашиваю я со смехом. Я даже и близко себе такого представить не могла.

— «Будешь мне перечить — у тебя будут проблемы», — переводит он, и я начинаю хохотать. — «Подожди, я всё ещё разговариваю с тобой! Сколько ещё тебе объяснять? В день, когда ты встретил меня, я предупредила: посмотришь в сторону — получишь от меня! Я властная! Ты будешь ходить по линейке! Пока ты со мной, ты будешь под моим контролем!»

— Нет, поверить не могу! — ржу и вытираю слёзы.

У меня действительно разрыв шаблонов. Мне всегда казалось, что Халида я привлекла своей непохожестью, раскрепощенностью, а тут оказывается, что я вообще скромница по сравнению с местными…

Когда мы поднимаемся в джет, стюардессы смотрят на меня с каким-то особым почтением. А я и сама чувствую себя королевой. Кажется, кто-то в скором времени сменит имидж…

— А сколько нам лететь? — интересуюсь у Халида при взлёте.

— Полтора часа. Но мы пообедаем как раз.

Мы обедаем, болтаем, смеёмся. И продолжаем смотреть клипы с арабскими рэпершами. Пару треков я даже добавляю в плейлист.

Полтора часа пролетают незаметно, и самолёт вновь заходит на посадку.

Выходим в ультрасовременном аэропорту, я таких не припоминаю на своей памяти. Что там Наталья Львовна сказала про Саудовскую Аравию?

Халид говорит, что нас ждёт вертолёт, и нас подвозят на внедорожнике к, надеюсь, последнему на сегодня средству передвижения.

Нас грузят, и практически сразу мы взлетаем.

— Это Персидский залив? — спрашиваю, видя бирюзовое море.

— Нет, Красное море, — говорит Халид, и я пытаюсь себе в голове нарисовать карту Саудовской Аравии и понять, где мы именно.

Мы летим над водой, и я неотрывно смотрю на воду яркого цвета. За три месяца осени в Москве я настолько отвыкла от сочных красок, что жадно впитываю каждый оттенок.

И вдруг я вижу их. Мы точно в Красном море? Это не Мальдивы? Нет, это не Мальдивы… Другой размах! Арабский!

Я вижу острова с цепочками немыслимых строений. Они возникают из воды, как мираж, как видение, как будущее, которое прорвалось в настоящее. Посреди моря развернулась масштабная стройка, и я уже понимаю, что тут будет что-то немыслимое. Курорты такого класса, который мир ещё не видел. Мне действительно кажется, что мы перенеслись в будущее.

— Что это? — выдыхаю я, прижимаясь к окну.

— Слышали что-то про Vision 2030?

— Не-е-ет, — отвечаю, не отводя глаз от процесса стройки.

— Vision 2030 — программа принца Мухаммеда Салмана по уменьшению нефтезависимости Саудовской Аравии. Диверсификации её экономики и развитию государственного здравоохранения, образования, инфраструктуры, рекреационной сферы и туризма. Мы как раз воочию наблюдаем за развитием туристической сферы.

— Потрясающе! — заключаю я. — А моя консьержка сегодня сказала, что в Саудовской Аравии средневековье.

Халид смеётся и качает головой.

— Курорт ещё только строится, — продолжает рассказывать мне. — Но уверен, он привлечёт множество туристов со всего мира и реабилитирует имидж арабов, которое похоронило еврейское лобби. Мы — история, и мы — будущее. У нас лучший сервис в мире, богатая культура и наследие. Этот курорт должен стать альтернативой Мальдивам, Турции, Азии. Но самое главное — это имидж. Знаете, я не сторонник Дубайской модели управления, но данный проект меня восхищает. У меня большие надежды на него.

— Дайте сумку! — требую я. — Мне срочно нужны очки! Я хочу всё рассмотреть!

— Тамара, я забыл, что вы не только немолодая женщина, — Халид протягивает мне сумку, — но ещё и слепая!