Она Моя. Арабская невеста

Халид смотрит на меня, отвлекается от разговора.

— Что смешного? — спрашивает он.

— Не думала, что практически все сказки будут о бесстыжих развратниках, — веду бровью и усмехаюсь.

Он качает головой, но улыбается. Возвращается к разговору.

Перед посадкой Халид уходит в другой отсек и возвращается в новой кандуре. Белоснежной, с золотой расшивкой по вороту и манжетам. Торжественной. Смотрит на меня, проверяя, смотрю ли я. Смешной. Я, разумеется, смотрю. И смотрю с восхищением. Ему идут эти одеяния, как ничто другое.

Мы приземляемся, и нас везут в Джидду.

Халид прав, это история и будущее. Набережная напоминает мне крупные латиноамериканские города. Пальмы, широкий променад, атмосфера праздника.

Встречаются небоскрёбы и довольно современные мечети.

Но когда нас высаживают в старинной части, я понимаю, что наконец-то вижу настоящий аутентичный арабский город. Живой, древний. И он не разочаровывает. Узкие улочки, дома из коралла, которые помнят паломников со всего мира, ветер с Красного моря, запах специй, суета, крики, шёпот. Всё как в сказках, которые я только что читала.

Халид ведёт меня в кафе у мечети Аль-Миммар. Усаживает за столик и заказывает мне кофе с кнафе.

— Я отлучусь на полчаса на молитву, — говорит уже в десятый раз, будто у меня деменция. — Никуда не отлучайтесь, Тамара. Дожидайтесь меня здесь. Потом погуляем по городу.

— Халид, я не сдвинусь с места, — улыбаюсь, ковыряя десерт с фисташками.

Я остаюсь одна и наслаждаюсь погружением в сердце города. Пью кофе, смотрю на площадь перед мечетью и замечаю картину из своего сна.

Отцы в белоснежных кандурах и с клубничными платками на головах ведут своих сыновей на пятничную молитву. Мальчишки точные копии своих отцов, в абсолютно идентичных одеяниях, только маленькие, пухлые, смешные и без чёрных бородок. Их длинные платья волочатся по земле, они спотыкаются, смеются, тянут отцов за руки. Те терпеливо поправляют им одежды, что-то говорят, и мальчишки на секунду становятся серьёзными, чтобы через миг снова рассмеяться.

Я улыбаюсь. Замечаю, что местные мужчины очень тактильные. Те, что несут мальчишек на руках, постоянно их целуют. То щёчки, то пальчики. Сюсюкают их, трутся носами. Что-то ласково говорят и постоянно улыбаются.

У нас мужчины так нежно не относятся к мальчикам, и меня это удивляет и умиляет.

Улыбаюсь проходящему мимо мальчишке, потом вспоминаю рассказы Халида о его ранней половой зрелости и на всякий случай отвожу взгляд. Вдруг этот ребёнок подумает, что я с ним флиртую…

Кто разберёт этих загадочных арабов?!

И тут я вздрагиваю. Начинается азан.

Голос разносится над городом, над древними домами, над Красным морем. Он заполняет всё, и я не могу дышать. Мурашки бегут по спине, по рукам, по лицу. Через минуту я слышу его с другой стороны, и постепенно весь город погружается в призыв. Я замираю, слушаю, и слёзы наворачиваются на глаза. Это что-то запредельное. Не объяснить словами.

Я не могу в этот момент пить, есть, я только завороженно слушаю и жалею, что Халид ушёл и не может мне перевести значение.

Мимо меня проходит официант, и я быстро расплачиваюсь за кофе, встаю и подхожу ближе к мечети.

Замечаю, как женщины заходят в отдельный вход. Я с интересом слежу за ними. Кто-то в чёрных абайях, кто-то в светлых, кто-то с открытым лицом, кто-то скрывает его. Они ступают внутрь, и я вижу, как меняются их лица. Становятся светлее. Тише.

Азан затихает. Голос умолкает, но вибрация остаётся в воздухе, в камнях, во мне.

Я стою на площади у входа, смотрю на дверь, в которую зашли женщины, слушаю тишину, которая наступила после призыва, и чувствую небывалое умиротворение. Надо бы вернуться в кафе, как я обещала Халиду, но увы, я переменчива, как ветры Аравийской пустыни.

Глава 20

Выхожу из серебряной лавки, прижимая к груди маленький шуршащий пакет. Теперь главное выбрать момент. Идеальный. Когда он не будет ждать, когда совсем не будет готов.

Улыбаюсь своим мыслям. Чувствую себя так, будто у меня выросли крылья. Солнце светит ярче, ветер дует ласковее, город говорит со мной на языке, который я будто начинаю понимать. Я наполнена. Я счастлива. Я осознанная и просто очень-очень счастлива.

Удивительно, как я легко ориентируюсь в этом древнем и незнакомом для себя городе, но возвращаюсь к кафе с лёгкостью. Поворачиваю на площадь и вижу его. Халид мечется, как зверь, потерявший детёныша. Его бросает туда-сюда, туда-сюда. Он не выпускает телефона из рук и что-то яростно кричит в динамик.

Рвёт и мечет. Смотрит по сторонам, кого-то ищет, что-то кричит прохожим, те разводят руками.

Этот кто-то, полагаю, я, и как только между нами остаётся метров двадцать, он оборачивается, как по мановению волшебной палочки.

Видит меня и скидывает звонок.

— ТАМАР-Р-Р-Р-А! — орёт на весь старый город. — ДЕТКА! АЛХАМДУЛИЛЛАХ!

И бежит ко мне сквозь толпу.

Хватает меня, прижимает к себе так, что пакет хрустит между нами. Целует в волосы, в лоб, снова в волосы.

— Думал, вас украли! — выдыхает он. — Уже всех на уши поднял! Абдулла ищет, я ищу! Полиция ищет!

Я смеюсь, уткнувшись ему в грудь. Счастливая, довольная и не терпящая скорее осуществить свой план.

— Да кто меня украдёт, Халид? — Смеюсь в его объятиях. Мне начинает нравится его гипертрофированная паника.

— Как кто? — Он отстраняется, смотрит на меня с ужасом. — Мужчина любой!

— Зачем? — улыбаюсь.

— Чтобы вынудить вас стать его женой! — выдаёт он таким тоном, будто это всем очевидно.

Я закатываю глаза и цокаю языком.

— Ну кому я нужна? Я немолодая женщина. Вряд ли.

— ТАМАР-Р-Р-Р-А! — он снова переходит на рык. — ЧЁРТ ВАЗЬМИ! Да вы невероятно красивая женщина! Самая красивая на свете! Любой украдёт!

Я смотрю на него. На его красное лицо, на взмокший лоб и испарину над верхней губой, хотя здесь довольно сухой климат, на эту безумную смесь облегчения и гнева в глазах и понимаю, что люблю любое его состояние. Люблю, когда он безумствует и показывает всё своё благорассудие. Люблю, когда несёт глупости и когда выдаёт мудрость. Каждое состояние. Каждое.

— Тут что, правда девушек воруют? — уточняю я.

— Безродных могут, — он пожимает плечами, немного успокаиваясь. — Их же искать не будут.

Я толкаю его в грудь.

— Я безродная? Да мой папа тут каждому ноги за меня оторвёт, Халид!

Он открывает рот, чтобы что-то ответить, но в этот момент из ниоткуда появляется Абдулла. Подходит вплотную, что-то строго шепчет Халиду на ухо.

Халид кивает. Проводит рукой по лицу.

— Чёрт, — говорит он. — Мы слишком откровенно себя ведём. Я забылся и поцеловал вас на публике! Обнял! Пойдёмте!

— Да, действительно, — киваю я и удивляюсь, как у меня это вылетело из головы.

Мы отходим друг от друга на полметра, а Абдулла растворяется в толпе так же незаметно, как и появился.

— Где вы были? — спрашивает Халид, когда мы сворачиваем в узкий переулок.

— В серебряной лавке, — показываю ему пакет.

— Аййййй! — он всплескивает руками. — Женщина! Зачем тебе серебряная лавка? Ты должна носить золото!

— Не удержалась, — пожимаю плечами и загадочно улыбаюсь, — купила подарок.

— Кому? — он замирает.

— Вам!

— Мне? — его голос становится тише, а глаза полны детского непосредственного любопытства. — Правда? Что там? Покажите!

— В другой раз, — перекладываю пакет из правой в левую руку.

— В смысле — в другой раз? — он смотрит на меня так, будто я сказала что-то немыслимое. — Тамара, кто так делает?

— Я так делаю, — улыбаюсь я и прибавляю шаг. Местные ходят в пять раз медленнее москвичей, и меня уже порядком утомил местный темп.

Халид моментально меня нагоняет и смотрит. Сначала непонимающе. Потом с восхищением. Потом с той самой смесью отчаяния и обожания, которая делает его совсем моим.

— Вы меня с ума сведёте, женщина, — выдыхает он.

— Да вы давно не в себе, — смеюсь. — Сколько у нас времени на Джидду?

— Три часа, — он смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то новое. — Иначе не успеем на особенный час в Аль Ула.

— А далеко нам лететь?

— Чуть больше часа, и там придётся покататься. Но оно того стоит.

— В противоположную от Шебары сторону? — уточняю я, пытаясь представить, куда нам предстоит полететь.

— Нет, совсем нет. Как раз от аэропорта Красного моря вглубь страны. Там совсем недалеко.

— А зачем же мы летели сюда?

— На то воля Аллаха, детка, — озорно улыбается Халид, совсем как мальчишка, и я понимаю, что сейчас он как никогда прав.

Мы идём по городу, и с каждым шагом я влюбляюсь в Джидду всё больше. Узкие улочки, ветер с моря, запах специй, а главное энергетика.

Джидда живёт своей жизнью уже тысячи лет и явно не собирается отходить от своего курса. Однако она не лишена новшеств и принимает всё для себя подходящее. Я понимаю, почему Халид её любит. Без вопросов.

Здесь кричат торговцы, смеются дети, женщины, словно тени, тихо шепчутся и плывут по городу в своих развевающихся одеяниях. Мужчины встречаются, обнимаются, а потом трутся носами друг с другом. Я останавливаюсь как вкопанная, когда вижу это впервые так близко. Я наблюдала это странное действие где-то краем глаза, но больше я не могу в себе это держать, меня прорывает.

— Они что, трутся носами? — я хватаю Халида за рукав. — Вы тоже так делаете?

Он смотрит на меня и двум старикам вслед, которые только что исполнили этот номер, и улыбается.

— С друзьями, да. Конечно.

— И с Фарой? — Выпучиваю на него глаза и кричу на всю улицу, привлекая к себе внимание. Сразу же становлюсь тише. — И с Тотошкой?

Халид заливается смехом. Заливисто, по-мальчишески, запрокинув голову.

— Ойййййй! Представил их лица! — вытирает слёзы. — С ними нет, Тамара! Скажете же! Как вам это в голову вообще пришло?

— Сами сказали, что с друзьями, — смеюсь. — Других я не знаю.

Мы смеёмся и никак не можем успокоиться, а город тем временем очаровывает меня всё больше.

Настоящее эстетическое удовольствие мне дарят высокие двойные двери в домах. Они резные, с замысловатыми узорами, каждая как произведение искусства. Я постоянно зависаю, рассматривая детали. Потрясающе!

А какие стилизованные, а возможно и старинные здесь фонари, которые свисают с домов! Сказка! Любуюсь кружевными балконами на домах, и отмечаю, как мне нравится сочетание песочного камня и тёмного дерева. Город обшарпан, местами разрушен, но он живой. Настоящий. Самобытный. Он дышит, и я вдыхаю его полной грудью.

Волей-неволей начинаю представлять себе наш с Халидом дом. Я бы непременно хотела его в арабском стиле. С мавританскими арками, с резными ставнями, с внутренним двориком, где журчит фонтан. С подобными высокими дверями и балконами. Чтобы он был прошлым и будущим. Современный и одновременно традиционный. Так ярко представляю, что уже даже мебель начинаю подбирать.

Халид приводит меня на базар Алави. И у меня разбегаются глаза.

— Специи! — выдыхаю я. — Сначала специи!

Он тащит меня к прилавку, где горы шафрана, кардамона, сумаха и каких-то незнакомых порошков, пахнущих так, что голова кружится. Я нюхаю всё, беру самое интересное и бросаюсь к следующему прилавку, пока продавец складывает покупки. Халид протягивает ему деньги, но перед этим начинает торговаться.

Я смотрю на него с ужасом. Не-на-ви-жу!

Он богатый человек! У него джет и бриллиантовые часы Jacob&CO, Абдулла, который покупает купальник и доставляет его частным бортом. А он торгуется. За каждую монету.

Для меня это настоящее расстройство!

В итоге он счастливо сообщает:

— Скинул цену втрое!

— Халид! — возмущаюсь я, отводя его в сторону. — Ну вы издеваетесь? Вам не стыдно? Вы бы не обеднели, а человеку семью кормить! Надо было дать ему в десять раз больше!

— Я и дал, — счастливо улыбается он. — В сто.

— А зачем торговались? — Недоумеваю.

— Это этикет, Тамара! — он смотрит на меня так, будто я спросила, зачем дышать. — Это целый процесс! В этом весь кайф! Вы научитесь!

Я качаю головой, но улыбаюсь. Алхамдулиллах, не жмот!

Мы идём дальше. Ткани. Шёлк, парча, хлопок, муслин, крепдешин, газ. Мне кажется, я попала в сказку. Отрезы развеваются на ветру и создают абсолютно волшебную атмосферу. У меня в голове играет саундтрек из «Алладина» и я набираю себе бесчисленное количество абай. Потом мне встречаются лампы, и я решаю взять их на подарки. Затем погружаюсь в мир арабских благовоний, пока голова не начинает гудеть. Мы уже покидаем базар, как вдруг я замираю.

Маски. Для лица. Бурки, как их называет Халид. С монетками. С камнями. Тяжёлые, звенящие, золотые, серебряные, и я представляю, как буду в них для него танцевать.

— Это магия! — выдыхаю я. — Я бы их носила просто так! Даже в Москве! Вот это стиль!

Халид улыбается.

— Это для праздников. Устаревшая традиция. А с монетками только танцовщицы используют.

— Мне надо всё! — говорю я, и он кивает продавцу.

Пока продавец уносится в дальний конец лавки, Халид прижимается ко мне вплотную, впечатывая в прилавок. Я чувствую его эрекцию, но он даже не скрывает. Наоборот, демонстрирует.

— Чёрт вазьми, женщина, — горячо шепчет мне на ухо. — Я представил вас в такой.

Я резко разворачиваюсь.

— Халид! Вы что, трётесь об меня? Что за непозволительное поведение? — Строго отчитываю его.

— Утром вы не были против, Тамара, — он отходит на шаг. Улыбается.

— Это было во времена моей джахилии, — смотрю на него с вызовом.

— В смысле — джахилии? — он не понимает.

— До того, как я приняла ислам, — поясняю я. — Теперь ваше поведение неуместно.

Он замирает. Смотрит на меня так, будто я всадила ему нож.

— Что вы сделали? — Спрашивает осипшим голосом.

— Ислам приняла.

— Тамара, зачем вы так шутите? — Отводит взгляд в сторону, задет.

— Я не шучу. — Я смотрю ему прямо в глаза. — Во время джумы зашла в мечеть и среди сестёр прочла шахаду.

Он смотрит на меня. Открывает рот. Закрывает. Снова открывает.

— А... а... а почему... э...м… А почему не сказали? — Наконец выдаёт что-то членораздельное.

— Сейчас говорю, — возвращаюсь к маскам и рассматриваю вариант с бирюзой, прикидывая, пойдёт ли она под цвет моих глаз. — И вообще это моё личное дело. Я не обязана отчитываться.

Поворачиваю голову. Он в прострации. Стоит, смотрит на меня, не моргает. Будто его оглушили.

Я улыбаюсь. Пора.

Достаю из пакета серебряный браслет. Жёсткий, тяжёлый, похожий на Cartier Love, но с выгравированной арабской вязью: وَلَلْآخِرَةُ خَيْرٌ لَّكَ مِنَ الْأُولَى

«И знай, что каждый будущий момент для тебя счастливее, чем предыдущий».

— Халид, — говорю я, протягивая ему браслет и смотря в глаза, — Вы станете моим мужем?

Гл