Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— О, Нарэк, — сказал Гриша, и в голосе его проступила такая облегчённая, почти детская радость. — Ты мне как раз очень нужен.

Он шагнул к нему, споткнулся о собственные ноги, выпрямился.

— Понимаешь — Гриша провёл рукой по лицу, размазывая чужую кровь. — Мне нужен психолог.

Нарэк замер.

— Что?

— Психолог, — повторил Гриша. И добавил тише: — Или специалист посерьёзнее. Я не знаю. Я я ничего не понимаю.

— Подожди, — Нарэк поднял руку, останавливая его. — Что случилось?

— Понимаешь, у меня была сессия с Драго, — начал объяснять Гриша.

— С Драгооооо? — Нарэк выпучил глаза, и голос его сорвался на фальцет. — Какая сволочь привела к тебе Драго?!

— Да никакая сволочь, — запнулся Гриша. — Вернее, никто не привёл. Я вышел в коридор. Он там стоит. Спросил: «Вы на психотерапию?» Он кивнул. Ну я подумал ко мне и пригласил.

Нарэк схватился за голову.

— Ты пригласил вампира в кабинет?! — зашипел он. — Один? Без подстраховки? Господи, почему ты живой?!

Гриша открыл рот, но не успел ответить.

— Он его побил, — невозмутимо сказала Светлана Ивановна.

Она сидела за столом, подперев щеку рукой, и смотрела на них с лёгким, почти скучающим интересом — будто обсуждала прошедший сериал.

Нарэк и Гриша одновременно повернулись к ней.

— Он тебя всего лишь побил? — переспросил Нарэк, не веря своим ушам.

— Нет, — поправила Светлана Ивановна. — Не он его. Гриша побил Драго.

Нарэк замер. Открыл рот. Закрыл.

— Это была кодировка, — продолжила она всё тем же ровным голосом. — Чтобы тот не жрал психологов. По крайней мере, Гриша так орал на весь кабинет.

— Это сейчас вы серьёзно? — ошеломлённо спросил Гриша у вещуньи.

Хумай качнула головой — медленно, торжественно, словно подтверждала показания под присягой.

— Я просто в шоке, — Нарэк свалился в кресло для клиента.

— Я, вообще-то, тоже, — сказал Гриша. — И надеялся на твою помощь. Побил клиента. Теперь меня, наверное, уволят.

— Ну почему же, — опять встряла Светлана Ивановна. — Психотерапия помогла. Клиент ушёл в прекрасном расположении духа. Теперь он будет проситься только к тебе на сеансы. Я бы тебе посоветовала прикупить какой-нибудь тренировочный костюм из тех, что самбисты носят. Они прочные. Но всё равно не меньше трёх штук.

Гриша плюхнулся на подоконник.

— Это шутка? Это очень и очень плохая шутка.

— Я вообще-то не шучу.

— Так давай рассказывай всё по порядку, — очнулся Нарэк.

И Гриша стал рассказывать. Как проходил сеанс, как он отключился и как потом очнулся.

Гриша сунул свою руку — розовую, чистую, без единого шрама — прямо ему под нос. Потом развернулся к Хумай.

— И как это понимать, я вас спрашиваю? Я что, не человек? Я тоже, мать твою, сущность?

— Ну почему же человек, — спокойно ответила Светлана Ивановна. — Правда, не чистокровный. Вещее око показало: примерно семьдесят процентов человек и около тридцати — сущность.

— Тогда понятно, — сказал Нарэк.

— Что понятно? — вскричал Гриша. — Ничего не понятно! Мне что, дома все врали? У меня кровные родственники — не люди? Как у моей сестры приёмной?

Нарэк поднял брови.

— Ну почему — врали? Может, они сами не знали. Такое бывает. У них это не открылось, магия не проснулась. А в тебе выстрелила.

— Или ты тоже приёмный, — поддакнула птица. — Откуда им знать, кто там у тебя в прабабках был.

— Час от часу не легче, — ошеломлённо проговорил Гриша.

Он закрыл лицо руками. Посидел так секунду. Потом убрал ладони и посмотрел в потолок.

— Бедная моя мама, — сказал он тихо. — Сначала Лана, потом я. Где она нас набирала? Здесь что — существует приют для брошенных сущностей?

— Отлично, — довольно проговорила Светлана Ивановна. — И никаких соплей и воплей! «Что, если я жил с совершенно чужими людьми? Что, если они мне не родные? Вся моя жизнь — ложь?» Гришенька, я, конечно, понимаю. Ты хочешь, не отходя, так сказать, от рабочего кабинета, поведать нам о своём счастливом детстве. И психолог тут имеется. Но давай отложим твой сеанс. Здесь проблема побольше есть. И у нас приказ начальства.

Она подняла палец и голову вверх.

— Подожди, — Нарэк повернулся к ней. — Ты хочешь сказать, Гриша тоже в команде?

— Угу, — ответила Хумай.

— В какой команде? — не понял Гриша.

Нарэк посмотрел на него с такой жалостью, будто перед ним стоял приговорённый, которому только что зачитали последнее слово.

— Слушай, брат, я понимаю, что чересчур много на тебя навалилось, — сказал Нарэк. — Давай сегодня в бар. И напьёмся. Можно прям сейчас. А?

Гриша побледнел.

— А вот сейчас мне сделалось по-настоящему страшно, — сказал он.

Тут дверь распахнулась, и перед ними предстал Диоген.

— Я услышал слово «бар». Давайте в бар, я только — за. И команда тоже отобедать будет не против. Да и выпить — тоже.

— Сейчас рабочий день, — напомнил Гриша, уже ничему не удивляясь.

— Рабочий, — согласился Диоген. — Но, Григорий, для тебя теперь особый график. Ты, знаешь ли, теперь не просто психолог. Ты — государственная ценность. С соответствующей премией, галочкой в секретном списке и правом покидать рабочее место без объяснения причин. А бар — это, между прочим, не пьянка, а выездное совещание. В неформальной обстановке. Для укрепления командного духа.

Он подмигнул.

— Так что собирайся, особо ценный сотрудник. Пьём за твоё новое звание. Богатыря!

— Богатыря? — переспросил Гриша. — Ты сказал «богатыря»?

— Сказал, — Диоген уже стоял в дверях, подгоняя Гришу жестом. — Не задерживай. У нас время.

Нарэк подхватил Гришу под локоть — не грубо, но настойчиво.

— Всё объясним, — сказал он тихо. — Не здесь. В баре. В грузинском.

— Каком ещё баре?

— Хорошем. Натальи Александровны. «Каджа» называется. Там и поедим, и поговорим, и ты перестанешь смотреть на свою руку так, будто ждёшь, что она отвалится.

Гриша хотел возразить, но не успел.

В дверях кабинета уже маячили Светлана Ивановна со Светочкой. Светлана Ивановна держала телефон у уха, коротко отдавала распоряжения:

— Да, в «Каджа». Созванивайтесь. И Наталью Юрьевну не забыть.

Светочка молча повесила на спинку стула белую рубашку — свежую, выглаженную.

— Переоденься, — сказала она коротко. Приведи себя в порядок.

Гриша взял рубашку, скрылся за дверью.

В туалете он кое-как стянул разодранные остатки, сунул руки в холодную воду, смыл чужую кровь. Полотенца не было , вытерся чистой частью старой рубашки. Новую надевал осторожно — свежая ткань холодила плечи.

В зеркало смотреть не хотел, но всё-таки глянул.

Бледный. Растрёпанный. Усталый.

Провёл ладонью по волосам , хоть не дыбом.

Выдохнул.

Вышел.

Светлана Ивановна оглядела его, кивнула:

— Приемлемо.

— Идём, — бросил Диоген. — Там дорасскажем.

Гриша шагнул за ним.

Не потому что понял. А потому что рядом шёл Нарэк, впереди — Диоген, а где-то там, в телефонах, уже собиралась вся команда.

И это было важнее, чем вопросы.

****

В грузинском кафе «Каджа» пахло хинкали, хачапури и временем. Не тем, которое на часах, а тем, которое течёт медленно, будто сквозь сито, оставляя в зале только уют, полумрак и тяжёлые деревянные столы.

За столиками сидели сущности. Ели. Пили. Разговаривали — кто шёпотом, кто в полный голос, кто вовсе без слов.

В углу, у самой стены, расположилась Кэле — чукотский злой дух. На вид — женщина лет пятидесяти, в чёрном деловом костюме и с идеальным маникюром. Только глаза — пустые, как выбитые окна. Перед ней стояла миска с строганиной — свежемороженой рыбой, нарезанной тонкими стружками. Кэле брала кусочки длинными пальцами, отправляла в рот, жевала медленно, без удовольствия. Рядом с миской — бокал с оленьей кровью, тёплой, парящей, налитой в тонкое винное стекло. Она пила её маленькими глотками, не торопясь.

Рядом, за соседним столиком, сидели двое Тунгу — эвенкийские духи-хозяева местности. Один — высокий, сухой, с лицом, похожим на скалу, в дорогом кашемировом свитере. Другой — низкий, коренастый, с руками-корнями, в кожаном пиджаке. Они пили чай из иван-чая с шикшей — из высоких прозрачных кружек из толстого стекла. На столе — тарелка с варёной олениной, нарезанной тонкими ломтями, и лепёшки из ячменной муки. Ели неторопливо, с достоинством. Им некуда спешить.

В центре зала, за самым большим столом, восседал Ульгень — верховный бог алтайцев. Седой старец с пронзительными голубыми глазами, в белом льняном пиджаке. Перед ним — глиняный кубок с айраном и тарелка с бурсаками — маленькими шариками из жареного теста, обсыпанными сахарной пудрой. Он ел их по одному и запивал айраном. Деловито, спокойно.

Рядом с ним — Эрлик-хан, владыка подземного мира. Молчаливый, тёмный, в строгом чёрном костюме. С глазами-безднами. Перед ним стоял бокал с кумысом — мутноватым, пахнущим конём и степью. Он не пил. Просто смотрел на белую поверхность, будто видел там что-то важное. Ему не надо есть. Он пришёл за другим.

У окна, поближе к выходу, пристроился Карачун — мордовский дух смерти и зимы. Он полулежал на диванчике, подперев голову рукой. На нём был длинный тёмно-синий кардиган, мягкий, дорогой. Перед ним — позд — густой мясной холодец с хреном. Он ел его ложкой, не торопясь, и запивал медовухой из гранёного стакана. Стекло рядом с ним запотело снаружи — от одного его присутствия. Ему всё равно. Он пришёл поесть.

А у барной стойки сидел Пак — эстонский домовой. Маленький, коренастый, в сером твидовом пиджаке и кепке. Перед ним — кружка тёмного пива и тарелка с кровяной колбасой. Он ел неспешно, с наслаждением, вытирая жирные губы салфеткой. И поглядывал вокруг. Ждал. Ему всегда мало. Того, кого он ждал, пока не было.

Официантов было трое. Все — духи.

Кутысь — низкий, юркий, в жилете и бабочке. Он носил еду, переставлял посуду, бесшумно появлялся у каждого столика, когда его не ждали. Его боялись только новички — он не был злым, просто страшноватым. И очень ответственным.

Ворса — коми леший. Сегодня он работал в человеческом обличье — высокий, кривоногий, с длинными руками, в простой чёрной футболке и джинсах. Он менял рост: то приседал, чтобы поговорить с Кэле, то вытягивался до двух метров, чтобы дотянуться до верхней полки. Он любил эту работу.

Главным официантом был Йибы-ойка — мансийский дух. Тот, которого называли «лесной артист», потому что он мог на ходу придумать уважительную причину, почему заказ задерживается, и никто не мог на него рассердиться. Он двигался бесшумно, тарелки в его руках не дрожали. На нём был идеально выглаженный белый фартук поверх тёмной рубашки. Он знал каждого гостя в лицо — и помнил, кто что любит. Кэле — строганину и кровь. Тунгу — оленину и иван-чай. Карачуну он уже подлил медовухи. Ульгеню принёс свежие бурсаки.

Хозяев здесь тоже знали.

Дато стоял у большого окна — витрины, выходящей на мостовую. Скрестил руки на груди, прислонился плечом к косяку. Смотрел на улицу. Не напряжённо , скорее лениво, как человек, который давно знает: то, что должно случиться, случается. Вопрос только — когда.

За его спиной Наталья — хозяйка кафе , крутилась среди посетителей. Улыбалась, кивала, успевала везде и сразу.

— Кутысь, — тихо бросила она, проходя мимо, — у третьего столика салфетки кончились.

— Сделаю, — прошелестел тот и исчез.

— Ворса, скажи повару — Эрлик-хан не пьёт кумыс, принеси ему просто воды.

— Скажу, — кивнул леший и вытянулся, чтобы переговорить через головы.

— А вам, девушки, принести ещё хинкали? — пропела Наталья вслух, проходя мимо столика, где сидели ведьмочки.

— Ой, Наталья, вы нас убьёте, — засмеялись за столом. — Но несите.

Она развернулась — и тут услышала голос сына.

— Мам.

Обычно она не оборачивалась на первое «мам». Второе — тоже. Только на третье. Иногда на пятое. Потому что если отзываться на каждый оклик, то когда же работать?

Но сейчас в его голосе было что-то такое, что она всё-таки подняла голову. Посмотрела на него через весь зал — грозно, мол, мне некогда.

Дато пожал плечами.

— Как хочешь, — сказал он. И в этом «как хочешь» было столько спокойной уверенности, что Наталья поняла: он зовёт её не просто так.

Она подошла.

— Что там у тебя?

Дато кивнул на окно.

— Ма, к нам, по-моему, Гришка идёт.

— Какой Гришка?

— Нечаев.

Наталья замерла на секунду.

— Почему к нам? — спросила она тихо.

— Не знаю. Но к нам.

Она хотела сказать: «К нам не может зайти просто человек». И правда — не мог. Кафе «Каджа» было местом не для всех. Сюда ходили ведающие. Сюда приходили сущности.

Наталья шагнула к окну, выглянула из-за шторы.

И прижала руку ко рту.

По улице шли.

Баюн — в человеческом обличье, худощавый, поджарый, в помятом пиджаке — впереди, размахивая руками.

С ним Гриша, в новой белой рубашке, но всё ещё бледный. Рядом Нарэк, в тёмной толстовке, вёл его под локоть. Осторожно. Как выздоравливающего, который пока не жалуется, но вот-вот упадёт.

Чуть поодаль Гоша, рядом Гера, руки в карманах, лицо спокойное, но взгляд цепкий. Андрей замыкал эту троицу , лёгкий, почти бесшумный, в руках кружка с остывшим кофе, который он так и не выбросил. Он улыбался своим мыслям.

А замыкали процессию женщины: Светочка что-то говорила на ходу Наталье Юрьевне. Птицы вещуньи обсуждали что-то своё, но не отставали.

Они шли к «Каджа».

— Так, — сказала Наталья, мгновенно беря себя в руки. — Скройся отсюда. Чтобы он тебя не видел. Живо.

Дато поднял брови, но спорить не стал. Исчез за дверью кухни — бесшумно, как умел.

Наталья оглядела зал. Ворса нёс заказ. Кутысь протирал стойку. Йибы-ойка раскладывал приборы.

— Мальчики, — обратилась она к ним, и духи дружно подняли головы. — Меня здесь нету. Дато нету. С гостями сами.

Достала телефон. Пальцы забегали по экрану, рассылая сообщения вещуньям: «Срочно. Малый зал. Нужно поговорить».

Отправила. Подняла голову.

— Через минуту сюда зайдут посетители. Проводите в средний зал. Всё понятно?

Кутысь кивнул. Ворса молча поднял большой палец. Йибы-ойка улыбнулся , той самой хитрой улыбкой «лесного артиста».

— Всё, — сказала Наталья сама себе, пряча телефон в карман передника. — Я на кухне. Меня нет.

И исчезла за той же дверью, что и Дато.

***

По улице шли. Гриша держался рядом с Диогеном, не отставал, хотя ноги ещё плохо слушались.

— Я восхищался тобой, — сказал он тихо. — С детства. Твои труды я изучал. «О собаках и смысле жизни». «Как стать бедным и счастливым». «Почему богатые плачут чаще бедных». Я даже не мечтал когда-нибудь поговорить с настоящим Диогеном. А ты ты живой.

Диоген усмехнулся. В его жёлтых глазах мелькнуло что-то далёкое — из тех времён, когда мир был другим, а он — моложе.

— Живой, — подтвердил он. — И даже не мумия. Так что можешь не щупать.

Гриша улыбнулся , впервые за этот бесконечный день.

— Но почему собака? — спросил он. — Вы же кот. Ну, в смысле, Баюн. Кот. А называете себя собакой?

Диоген посмотрел на него долгим взглядом.

— Знаешь, друг мой, — начал он, — в моём понимании собака — это состояние души. Собака верна своим принципам. Собака живёт просто, без излишеств. Собака готова спать на голой земле, если так надо. И собака никогда не предаст того, кого считает своим.

— Но вы же кот, — не унимался Гриша.

— А ты невыносим, — вздохнул Диоген. — Ладно. Скажу правду. Меня жена очередной раз выгнала. Как собаку. Из дома. Будку не нашёл , пришлось в бочке жить.

— И вы хотите сказать, что вся ваша философия

— Вся моя философия, — перебил Диоген, — это попытка объяснить людям, почему бочка — это круто. Остальное само как-то приложилось. Направление, школа, последователи Я вообще не планировал. Так вышло.

— Может, меньше пить надо было? — спросил Гошан, идущий чуть позади.

Диоген обиженно нахмурил брови.

— Умный ты какой, — сказал он. — Если бы я меньше пил, у людей не было бы кинизма. А так — пожалуйста. Целая философская школа. И всё благодаря моей бывшей жене и одной пустой бочке.

Он помолчал, потом добавил уже тише:

— И Сократу.

— Сократ? — переспросил Гриша. — Тот самый?

— Тот самый, — кивнул Диоген. — Мы с ним ну, пересекались. Он в молодости каменотёсом работал. Я сам периодически — знаешь, когда живёшь долго, чем только не приходится заниматься. Когда обстоятельства не на твоей стороне.

— И вы вы действительно жили в бочке? — голос Гриши дрогнул. В нём смешалось всё: восторг ученика и какое-то щемящее чувство, будто детская картинка вдруг ожила и заговорила с ним.

— Ну, — Диоген почесал затылок. — Сначала да. Потом нашлись последователи, притащили подушки, одеяло, утварь Короче, бочка быстро превратилась в очень уютное жилище. Но название осталось. Для истории.

Он развёл руками.

— Иногда сам не знаешь, кто ты: кот, собака, философ или просто строитель, которому не повезло с женой.

Гриша хотел что-то сказать, но не успел.

Диоген вдруг ускорил шаг и толкнул дверь кафе «Каджа». Со звоном стекла и запахом хинкали их встретил полумрак, чужая музыка и тишина, которая бывает только в местах, где слишком многое знают.

— Мы пришли. Давай, заходи, философ.— сказал Диоген.

Они ввалились внутрь .

И здесь Гриша сразу отвлёкся.

Потому что зал, в который они попали, был не простым.

За столиками сидели не люди. Или не совсем люди. Или те, кого люди выдумали, а потом забыли.

Гриша замер.

Он смотрел на зал с любопытством, смешанным с недоумением. Сущностей он видел и раньше — на работе, в кабинете, в коридорах корпорации. Но там они были клиентами и коллегами. А здесь здесь они просто сидели, ели, пили, разговаривали , как обычные люди в обычном кафе.

И никто ни на кого не обращал внимания.

К ним тут же подлетел официант. Не человек. Кутысь низкий, юркий, в жилете и бабочке. Он двигался бесшумно, будто не касался пола, и говорил быстро, но вкрадчиво:

— Добрый день. Проходите в соседний зал.

Он сделал приглашающий жест и тронулся вперёд, ни разу не обернувшись, уверенный, что за ним пойдут.

Диоген уже шагнул следом. За ним Нарэк, Гоша, Гера, Андрей. Гриша хотел двинуться за ними, но оглянулся на вещуний.

Светлана Ивановна покачала головой.

— Мы позже подойдём, — сказала она тихо. — Нам надо посекретничать. Отдельно.

Светочка кивнула, не глядя на мужчин.

— Пошли.

Наталья Юрьевна уже достала телефон и что-то быстро набирала — кажется, очередное сообщение.

Гриша не стал спорить. И шагнул за другими следом.

Глава 21

Средний зал оказался небольшим, уютным, с низким потолком и стенами, выложенными тёплым камнем. Посередине — длинный стол из тёмного дерева, накрытый на восемь персон. Белая скатерть, тяжёлые серебряные приборы, в центре — ваза с живыми цветами.

Никакой магии. Просто дорогой ресторан для тех, кто знает, где заказывать.

Диоген плюхнулся во главе стола — по привычке. Справа от него сел Гриша, слева — Нарэк. Гера ,Андрей и Гоша заняли места напротив.

К ним тут же подлетел Ворса — высокий, кривоногий, с длинными руками. В этот раз он даже не пригибался — вытянулся во весь рост и начал молниеносно расставлять тарелки.

— Что будете заказывать? — спросил он голосом, похожим на треск сухой ветки.

— Всё, — сказал Диоген, не глядя на меню. — Неси всё. И хачапури, и хинкали, и сациви, и чашу.

Ворса кивнул и исчез.

Через минуту на столе уже дымились тарелки. Хачапури по-аджарски с яйцом посередине, хинкали с тугими хвостиками, сациви в глиняной плошке, горячие лепёшки, зелень, соленья. И чача — в отдельном кувшине, который Ворса поставил прямо перед Диогеном.

— Так, — сказал Диоген, отодвигая чачу в сторону и опираясь локтями на стол. — Не буду ходить вокруг да около. Надоело мне уже по двести раз одно и то же рассказывать.

Он обвёл всех взглядом — жёлтые глаза горели ровно, без привычных искр.

— В общем, так. Надвигается конец света.

Гриша, который только что поднёс ко рту кусок хачапури, замер. Рука так и осталась в воздухе.

— Проснулся древний дух, Дух Места. Он просыпается раз в семьсот лет и проверяет, достойны ли люди памяти о себе. Если нет — он стирает всё. Людей сущностей. Память. Ничего не остаётся. Совсем.

— Вы серьёзно? — голос Гриши сел на фальцет.

— Более чем, — Диоген отхлебнул чаю из стакана. — Остановить его могут только — он запнулся и с досадой поправил себя, — может остановить только восемь мужчин. Богатырей. Ведающих. В возрасте от двадцати до сорока пяти лет.

Гриша медленно положил хачапури обратно на тарелку.

— И вы вы хотите сказать я один из них?

— Ты, — спокойно подтвердил Диоген. — А ты думал, за что тебе рубашку новую выдали?

Нарэк тихо хмыкнул в кулак. Гоша делил хинкали, не поднимая головы. Гера застыл, глядя в бокал. Андрей намазывал масло на лепёшку и, кажется, вообще не слушал — или делал вид.

А Гриша вдруг рассмеялся.

Громко. Надрывно. Почти истерично.

— Вы серьёзно?! — воскликнул он, обводя всех безумным взглядом. — Я? Богатырь? Я думал, вы шутите! Мало того, что меня покусал вампир, я, чёрт знает кто, с этой вашей тридцатипроцентной сущностью. Теперь ещё конец света! И я — богатырь!Да какой из меня богатырь? Я психолог! У меня красный диплом МГУ! Я людей на ковре слушаю, а не мечом махаю!

— Никто не говорит, что ты должен мечом махать, — заметил Диоген.

— А что я должен?! И кстати, — Гриша вдруг резко успокоился. Опустил руки, выдохнул. — А как же настоящие богатыри? Добрыня, Илья, Алёша?И другие батыры из эпосов. Один такой у меня был на сессии. Они все живы.

— Живы, — вздохнул Диоген. — Здравствуют. И даже не очень старые по меркам бессмертия.

— Так почему не их? — Гриша возмутился. — А нас, каких-то психологов и айтишников, от них толку больше было бы?

Диоген не спеша отпил чай. Поставил стакан на стол.

— Потому что думать надо лучше, — сказал он с лёгкой, почти отеческой досадой. — Богатыри должны быть от двадцати до сорока пяти лет. А твоим любимым старым алкоголикам сколько лет? Некоторым не по одной, даже не по две тысячи, а намного больше. Они вообще не подходят.

— Но я не богатырь, — сказал Гриша тихо. — Я в армии только научился лопату держать и метлу. Ну, хорошо, калашников со штык-ножом тоже. Но это было восемь лет назад.

Диоген чуть не подавился чачей.

Остальные тоже с интересом посмотрели на Гришу. Нарэк — с уважением. Гоша — с любопытством. Гера — с лёгкой усмешкой. Андрей оторвался от лепёшки и на секунду замер — кажется, тоже слушал.

— У тебя же красный диплом МГУ, — напомнил Нарэк.

— Это магистратура. А с первого курса строительного меня выгнали за неуспеваемость.

— Неужели опять официантка? — изумлённо спросил Диоген. Глаза его загорелись жёлтым огнём. — Молодой человек, я начинаю уважать девиц, работающих в этой профессии. Скажу даже больше.

Он откинулся на спинку стула и с пафосом продолжил:

— Я соберу денег, вылью из бронзы статую в полный рост незнакомой официантки. Переговорю с кем надо и поставлю её в одном из скверов Москвы.

— И распустишь слух, что если ей в карман положить тысячную купюру, то тебя будет преследовать всю жизнь удача, — продолжил Нарэк, не глядя на Диогена. — А в кармане той официантки будет магический отсек, и ключ от него будет только у тебя одного.

Диоген медленно повернулся к Нарэку.

— Заметьте, не я это сказал. Но мне нравится подход молодых армян к современному искусству.

— Значит, я соавтор, — оживился Нарэк. — Значит, пятьдесят на пятьдесят.

— Тебе не стыдно? — возмутился Диоген. — Деньги не приносят счастья.

— «Но свобода от нужды делает жизнь приятной», — закончил Нарэк. — Твои слова, между прочим.

Диоген как будто проглотил колючку. Поперхнулся, закашлялся, потом выдавил:

— Да чтоб тебя! Ты хочешь пустить меня по миру? Загнать опять в бочку? Меня, старого, больного, избитого жизнью кота? Восемьдесят на двадцать, — быстро закончил он.

— Согласен, — выпалил Нарэк и довольно улыбнулся.

Диоген посмотрел на него с подозрением. Долго. Недоверчиво.

— Вот зачем ты так быстро согласился? Теперь у меня такое чувство, что армяне опять меня обдурили.

Он отодвинул тарелку, сложил руки на груди и обиженно уставился в потолок.

— Испортил настроение.

Гоша, до этого молчавший, хмыкнул и потянулся за хинкали.

— Не было никакой официантки, — тихо сказал Гриша. — Дед заставил учиться. А мне скучно там было. Строительный, понимаете? Чертежи, сопромат, железобетонные конструкции. Я цифры в голове путал, а формулы у меня жили своей жизнью.

Он помолчал, сжимая пальцами край стола.

— После армии восстановился на своём ПГС. Учился и работал на стройке. Таскал цемент, заливал фундаменты, проверял опалубку. И тогда понял окончательно: не моё.Философия и психология мое.