Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Светочка побледнела. Соломон Давидович начал тихонько скрежетать зубами.

На двадцатой минуте Антон подошёл к столу Светочки.

— Посторонние предметы, — констатировал он глядя на амулеты и защитные печати. — Что это?

— Средства защиты, — выдавила Светочка.

— Сертификаты есть?

— Какие сертификаты?

— Подтверждающие, что данные средства не наносят вреда сотрудникам и не мешают трудовому процессу.

Светочка открыла рот. Закрыла. Потом медленно сказала:

— Я их забираю. Вот. Всё.

И она начала смахивать амулеты в ящик стола. Антон Алексеевич записал: «Сотрудник Колесникова С. проявляет инициативу по устранению нарушений на рабочем месте».

— Почему огнетушитель стоит не на своём месте?..

Соломон Давидович посмотрел на кота. Взгляд был красноречивее любых слов. «Твой друг. Ты его привёл. Ты и разбирайся».

Диоген вздохнул так, будто подписал себе смертный приговор, и поплёлся за Антоном.

— Антон Алексеевич, — зашептал он, забегая сбоку. — А может, мы...

— Вы мне мешаете.

— Я помогаю.

— Вы отвлекаете.

— Так вы мне надоели! — воскликнул Соломон Давидович, и голос его сорвался на хрип, которого никто никогда раньше не слышал. — У меня клиент! Очень нестабильный клиент!

Он посмотрел на Диогена. Взгляд был тяжёлый, как свинцовая плита.

— Цыганский мулло. Драго.

— Драго? — Кот спросил с удивлением. — Его выпустили?

— Да! — с отчаянием воскликнула Светочка. Голос её дрожал. — Его выпустили. Сказали, Кристаллу нужна энергия. И он уже стабилен.

— Стабилен? — Диоген усмехнулся. — Драго стабилен? Смешно.

— Знаю! — перебил Соломон Давидович. — Поэтому я и экипируюсь. А вы со своей проверкой

Антон Алексеевич, который всё это время стоял с каменным лицом и терпеливо ждал, когда на него обратят внимание, наконец подал голос:

— Я не понимаю вашей суеты.

Все уставились на него.

— Какой-то цыган уже двадцать пять минут назад вошёл в кабинет психолога. Григория Нечаева, — было написано на двери. Его уже принимают.

Тишина стала плотной, как бетонная стена.

Соломон Давидович побледнел так, что его седые волосы, казалось, побелели ещё сильнее. Он схватился за сердце.

— У Гриши — задохнулся он, — иммунитет ещё не стабилен

Светочка с ужасом посмотрела на Диогена.

— У Гриши — повторила она, и в её голосе зазвенела паника, — иммунитет ещё не стабилен!

Диоген встретил её взгляд. И всё понял.

— К кабинету! — рявкнул он и рванул с места с такой скоростью, что Светлана Ивановна, стоявшая ближе всех, инстинктивно отшатнулась.

Они бросились за ним. Соломон — несмотря на возраст и больное сердце — бежал так, будто за ним гнались все духи Аида. Светочка скинула туфли на высоком каблуке (потому что в них бежать было невозможно) и понеслась босиком по холодному линолеуму. Антон Алексеевич, который не понял ровно ничего, но уловил главное — происходит нарушение порядка, — не отставал. За ними, сбиваясь с ног, бежала Светлана Ивановна.

— Я захожу первым! — орал Диоген на бегу. — Вы снаружи! Там опасно!

Но его никто не слушал.

Диоген буквально вышиб дверь, и они все ввалились внутрь следом за ним.

Глава 18

Гришу не покидали мысли.

«Саня — Урал-батыр. Тлепш — бог кузнецов. А я — психолог, который должен им помогать. Который только учится видеть. Который до сих пор не знает, куда идти и что делать, если очередной клиент оказывается не просто уставшим мужиком, а древним божеством».

Он потряс головой, прогоняя наваждение.

«Слишком много для одной недели», — подумал Гриша. — «Слишком много для одного психолога».

Нужно было выйти. Пройтись по коридору. Выпить воды. Может, даже кофе, хотя кофе ему сейчас вредно — Соломон Давидович говорил, что у ведающих от кофеина иногда «едет крыша».

Гриша встал, поправил галстук и вышел в коридор.

И почти сразу столкнулся с мужчиной. Он стоял у стены, чуть расслабленно, будто не ждал, а знал, что его сейчас встретят. Худой, жилистый, с таким лицом, которое бывает у людей, много видевших и ничего не забывших. Скулы острые, глаза тёмные, глубокие — не просто чёрные, а с каким-то маслянистым блеском, как у картёжника, который только что выиграл партию и теперь решает , сорвать банк или дать противнику шанс.

Усы тонкие, подкрученные, чёрные с проседью.

На правой руке массивные перстни. На указательном с крупным зелёным камнем. На среднем с рубином. На безымянном два золотых ободка, плотно прилегающих друг к другу. На мизинце маленькая печатка с непонятным знаком, похожим на глаз.

В ухе серьга. Простая «цыганская» круглая.

Костюм дорогой, но не новый. Сидит идеально значит, шили на заказ, но давно.

Цепь тяжёлая, золотая, с крупными звеньями. Небрежно лежит поверх жилета — там, где у других галстук, у него цепь.

Трость. Простая, чёрная, с набалдашником из жёлтого металла — то ли золото, то ли просто тяжёлая латунь, но Гриша готов был поспорить, что золото. На набалдашнике , что-то выгравировано. Кажется, волк.

Золотые зубы. Непривычно. Гриша почти забыл, как это выглядит — в Москве уже лет десять так не ходят. Но тут — два клыка, блеснули, когда мужчина чуть улыбнулся краешком губ.

А ещё запах. Не одеколон. Что-то сладкое, тяжёлое, почти приторное — как пачули, смешанные с дымом. И от этого запаха у Гриши слегка закружилась голова.

Мужчина молчал. Просто смотрел на Гришу, чуть наклонив голову, и ждал.

— Вы — Гриша замялся, пытаясь припомнить, не предупреждала ли Светочка о ком-то таком. — На психотерапию?

Мужчина чуть повёл плечом. Жест был лёгкий, почти незаметный — и в нём вдруг проступило что-то древнее, нечеловеческое. Как будто кость под кожей на секунду стала другой.

— Ну, — сказал он. Голос низкий, хрипловатый, с лёгкой картавостью — или акцентом, не разобрать. — Да.

В этом «да» не было ни стеснения, ни вызова. Просто констатация факта. Пришёл. Записан. Жду.

— Заходите, — Гриша посторонился, пропуская мужчину в кабинет.

Тот шагнул вперёд легко, почти невесомо — и в этот момент Гриша краем глаза заметил движение в конце коридора.

Там шел мужчина.

Невысокий, подтянутый, в идеально выглаженном костюме — не «дорогом» в смысле бренда, а правильном. Всё сидело так, как должно было сидеть по учебнику «Корпоративный дресс-код для руководителей среднего звена». Лицо непроницаемое. Ни улыбки, ни хмурости. Просто лицо человека, который пришёл работать и не собирается отвлекаться ни на что, кроме работы.

Но взгляд.

Взгляд был острый, цепкий. Он смотрел не на Гришу — сквозь него. И задержался на мужчине с тростью чуть дольше, чем на обычном сотруднике, проходящем мимо.

Гриша не знал, кто это. Но почему-то сразу понял: этот человек запоминает всё. Каждую деталь. Каждое лицо. Каждый номер кабинета, у которого кто-то остановился.

«Проверяющий? — мелькнуло в голове.

Мужчина с тростью уже зашёл в кабинет. Трость мягко стукнула о косяк. Набалдашник блеснул.

Гриша пожал плечом — сам себе, развернулся и шагнул следом.

Дверь закрылась за ним с тихим, почти неслышным щелчком.

Гриша прошёл за стол, сел в кресло. Поправил блокнот. Положил руку на планшет, но пока не включал.

Мужчина с тростью опустился в кресло для клиентов , не спеша, с каким-то старомодным достоинством. Трость поставил между ног, набалдашник — тяжёлый жёлтый зверь , оказался ровно на уровне его подбородка. Пальцы унизанные перстнями , легли поверх набалдашника, будто сжимали эфес шпаги.

Гриша сделал короткую паузу. Собрался.

— Рассказывайте, с чем пришли, — спросил он ровным, профессиональным голосом.

Мужчина чуть наклонил голову. В уголке его губ с золотым зубом , мелькнуло что-то похожее на усмешку.

— Я не пришёл, — сказал он. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курил, много пел или много проклинал и всё это в прошлой жизни. — Меня начальство послало.

Гриша кивнул. Ничего нового. Половина его клиентов по направлению начальства. Вторая половина по настоянию жён, подруг или мам.

— Как вас зовут? — спросил он, беря ручку.

Мужчина поднял бровь.

Очень медленно.

Так, что это движение можно было снимать для кино — крупным планом, в замедленной съёмке, чтобы зритель успел испугаться.

— Все знают, как меня зовут, — сказал он. В голосе не было угрозы. Только уверенность человека, который привык, что перед ним открываются двери, а люди столбенеют.

Гриша выдержал паузу. Не отвёл взгляд.

— Я — не все, — спокойно ответил он.

Мужчина помолчал. Секунду. Две. Его тёмные маслянистые глаза ощупывали Гришу, как хирург пациента перед операцией.

— Драго Щавлинский, — наконец произнёс он, и в голосе вдруг проступило что-то тяжёлое, древнее, почти невыносимое для маленького кабинета. — Муло.

Он сказал это так, будто названия было достаточно. Будто всё остальное — лишнее.

Гриша молча взял планшет. Включил экран. Пальцы сами набрали: «Драго Щавлинский. Муло».

Планшет мигнул. Задумался. И вдруг экран полыхнул ярко-красным.

Текст высветился не обычным — не белым на чёрном, не чёрным на сером. Он горел. Буквы пульсировали, как рана, как маяк, как сигнал тревоги, который невозможно игнорировать.

Гриша прочитал:

«Мулло — цыганская мифология. Упырь. При жизни был сильным магом. После смерти , ещё сильнее. Питается страхом, болью, кровью. Враг живых. Не подчиняется законам ни людей, ни нечисти. Энергетический потенциал: не стабилен — критичен. Рекомендация: НЕ ВСТУПАТЬ В КОНТАКТ. НЕ ОСТАВАТЬСЯ НАЕДИНЕ. ПРИ ПЕРВЫХ ПРИЗНАКАХ АГРЕССИИ — НЕМЕДЛЕННО ПОКИНУТЬ ПОМЕЩЕНИЕ. Допуск к работе с клиентом — ТОЛЬКО ДЛЯ ПСИХОЛОГОВ от 70 лет практики или специальное разрешение Отдела магической безопасности.

Планшет завибрировал. Коротко. Резко. Будто предупреждал: «Ты прочитал? Делай что-то. Быстро».

Гриша медленно поднял глаза.

Драго сидел в кресле. Трость между ног. Перстни блестят. Золотой зуб чуть виден в полуулыбке.

— Ну что, психолог, — сказал он спокойно. — Узнал, с кем имеешь дело?

Гриша сглотнул. Ком в горле был размером с кулак.

«70 лет практики, — бешено пронеслось в голове. — У меня — 17 сессий. 70 лет. Мне нужно 70 лет опыта. А у меня — пять грёбаных дней».

Он положил планшет на стол — экраном вниз, чтобы не видеть этот пульсирующий красный.

— Драго, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Зачем начальство послало вас ко мне?

Драго улыбнулся шире. Золото блеснуло.

— А это, доктор, вы мне и скажите.

Гриша мысленно взял себя в руки.

«Сто лет практики. У меня — пять дней. Но я здесь. Он здесь. И никто не придёт меня спасать».

Он выдохнул. Медленно. Сделал лицо спокойным — насколько это вообще было возможно, когда перед тобой в кресле сидит упырь с золотыми зубами и взглядом, прожигающим дыру в реальности.

— Ну, — сказал Гриша ровным голосом, — вы сами на что-то жалуетесь?

Драго посмотрел на него.

Один миг — тишина.

А потом он засмеялся.

Это был не смех , это было нечто древнее, вырвавшееся из-под земли. Низкий, раскатистый, почти рык — такой, что мухомор в углу прижался к стене, а стёкла в стеллажах едва заметно задребезжали.

— Жалуюсь? — переспросил Драго, отсмеявшись. Золотой зуб блеснул. — Доктор, я не жалуюсь. Мертвецы не жалуются. Они мстят.

Он откинулся в кресле, трость легла на колени. Перстни блеснули в тусклом свете.

— Пятьсот лет назад, — начал он, и голос его стал глубже, будто он рассказывал не историю, а древнее заклинание, — меня убили. Враги. Много врагов. Я был сильным магом, но их было больше. Они пришли ночью, с ножами, с заклинаниями, с предательством.

Он помолчал.

— Я умер не своей смертью, доктор. Я умер в муках. Я слышал, как они смеются. Я слышал, как они делят моё добро. Я слышал, как один из них сказал: «Сдох колдун, и слава богу. Теперь его дети не вырастут такими же». Детям моим тогда было три и пять лет.

Гриша замер.

— И я встал, — продолжил Драго, и в его голосе проступило что-то тёмное, торжествующее. — В ту же ночь. Потому что я был сильным магом. Потому что смерть не имеет власти над тем, кто помнит, ради чего он должен жить. Я встал — и пошёл.

— Пошли? — переспросил Гриша.

— К тем, кто меня убил, — просто сказал Драго. — К их детям. К их внукам. К их правнукам. До седьмого колена. Я наказывал всех, в ком текла их кровь. И мне это понравилось.

Он произнёс «понравилось» так, будто пробовал что-то очень сладкое на вкус.

— Кровь, — продолжил он мечтательно, почти нежно, — особенно когда человек боится. Особенно когда он знает, кто ты, и понимает, что никто его не спасёт. И дети... — он сделал паузу, и в тишине повисло что-то липкое, невыносимое, — у детей самый чистый страх. Самый вкусный. Они не умеют притворяться. Они просто боятся. И плачут. И зовут маму, которой уже нет.

Драго замолчал. Посмотрел на свои руки унизанные перстнями, с длинными бледными пальцами.

— Это было пятьсот лет назад, — сказал он уже тише. — А теперь всё изменилось. Теперь есть отделы. Специальные люди. Они ловят таких, как я. И либо уничтожают, либо... — он криво усмехнулся, — обязывают работать на страну.

Гриша сглотнул. Горло пересохло.

— И как — работается? — спросил он.

Драго посмотрел на него — долго, насмешливо, с жалостью взрослого человека к глупому ребёнку.

— А вы как думаете, птенец? Я мщу. Это моя природа. Я питаюсь кровью и болью. Это моя еда. А они мне говорят: « Драго, не смей трогать людей — у них теперь права».

Он произнёс «права» так, будто это было самое грязное ругательство.

— Я срываюсь, — сказал он почти шёпотом, и в этом признании не было стыда — только констатация факта. — Я пытаюсь. Честно пытаюсь. Но когда я вижу человека, который смотрит на меня с ужасом , я чувствую вкус. Старый, знакомый, любимый вкус. И мне всё равно, что там сказало начальство.

Он наклонился вперёд. Опять — этот тяжёлый, сладкий запах.

— Мне не нравится подчиняться, доктор. Но приходится. Потому что если я не буду — меня уничтожат. А я не хочу умирать. Я уже умирал один раз — мне не понравилось.

Он улыбнулся. Золотые зубы блеснули в полумраке.

— Вот и вся моя жалоба, психолог. Я — древний мертвец, который мечтает пить кровь, а работает на государство. И это, знаете ли, вызывает некоторое... неудовлетворение.

— И вы хотите от этого избавиться? — спросил Гриша. — От желания?

Драго рассмеялся. Коротко. Безрадостно.

— Я хочу, чтобы мне дали делать то, что я хочу, — сказал он. — Но это невозможно. Поэтому я здесь. Сижу перед вами, как прилежный пациент, и жду, что вы скажете мне что-то умное.

Он замолчал. Пальцы его — унизанные перстнями — медленно поглаживали набалдашник трости. Жёлтый металл тускло мерцал в свете настольной лампы.

Гриша сидел неподвижно. Не дышал. Ждал.

И вдруг в тишине , Драго снова заговорил. Но голос его изменился. Стал ниже. Глубже. В нём проступило что-то первобытное, голодное, то, что не скрыть ни дорогим костюмом, ни золотыми перстнями.

— И вы знаете, — сказал он, и в голосе зазвучала странная, почти задумчивая нотка, — мне последнее время не везёт. Совсем не везёт. Никакого удовольствия. Никакой свободы. Всё по правилам, всё по лицензии, всё под отчёт.

Он наклонился вперёд. Медленно. Так медленно, что Гриша мог бы отшатнуться , но не отшатнулся. Не смог.

— А сегодня, — продолжил Драго, и в его глазах зажглось что-то живое, хищное, праздничное, — иду я по коридору, никого не трогаю. И вдруг — вы. Психолог. Молодой . Еще не совсем Ведающий. Сладкий.

Он облизнулся. Гриша увидел — язык у него был слишком длинным для обычного человека и слишком красным.

— Вот какого хрена ты высунулся в этот чертов коридор, — сказал Драго, и в голосе его не было вопроса. Только утверждение. Только голод. — Тот, кто только становится ведающим , у кого самая сладкая кровь и самая чистая магическая энергия? Ты. Доктор. Ты вкуснее всякого ребёнка.

Гриша хотел отвести взгляд. Не смог.

Хотел встать. Не смог.

Хотел закричать — позвать на помощь, швырнуть что-то, нажать кнопку тревоги — всё, что угодно.

Не смог.

Потому что Драго начал меняться.

Это случилось не сразу. Сначала лёгкое движение челюсти, будто он разминал затекшие мышцы. Потом тень под верхней губой, какой-то неестественный блик на золотых зубах.

А потом Гриша увидел, как растут клыки.

Медленно. Болезненно. Золотые, остро заточенные, они выдвигались из дёсен, будто их выталкивала сама смерть. Сначала показались кончики тонкие, как иглы. Потом вся длина. Они росли, удлинялись, загибались назад, как у зверя, который не ест , пожирает.

Драго улыбнулся шире. Клыки блеснули в свете лампы.

В кабинете запахло не сладкими пачулями, нет. Чем-то старым, могильным, сырым. Землёй. Гнилью. Кровью.

— А знаешь что, психолог? — голос Драго стал тягучим, вкрадчивым, почти ласковым. — К черту начальство. К черту лицензии. К черту эту вашу великую страну с её правилами.

Он подался вперёд. Трость с глухим стуком упала на пол.

— Сами виноваты. Не надо было выпускать меня. Не надо было ставить предо мной такой... соблазн.

Его глаза тёмные, маслянистые смотрели прямо в Гришины. И в них не было ничего человеческого.

— Посижу ещё сто лет, — прошептал он. — В колодце. В магическом блоке. Где угодно. Но перед этим...

Гриша смотрел как заворожённый.

В голове — ураган. В груди — пустота.

Рационализм человеческий — кричал: «БЕГИ! КРИЧИ! СДЕЛАЙ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!»

Но из глубины , откуда-то из-под рёбер, из-под страха, из-под всего, что он знал о себе — поднималось что-то новое.

Холодное.

Как волна.

Оно накатило и затушило панику. Погасило дрожь в коленях. Остановило сердце, которое только что готово было выпрыгнуть из груди.

А на смену панике пришло упрямство.

Граничащее с раздражением.

« Эта древняя тварь... упивается моим страхом — подумал Гриша. — Да , вот шиш ему!»

Он не знал, откуда взялись эти мысли. Не знал, что это за холодная волна внутри. Не знал, почему его руки вдруг перестали дрожать.

Но он знал одно.

Он не побежит.

Гриша медленно выпрямился в кресле.

Посмотрел прямо в глаза Драго.

Клыки блеснули в последний раз.

Драго двинулся. Быстрее, чем Гриша мог уследить. Одно движение — резкое, хищное, как у змеи, которая заметила добычу и больше не собирается ждать.

Гриша не успел ни отшатнуться, ни встать.

Инстинкт сработал сам — он вскинул руку, закрывая лицо, будто это могло спасти.

Он услышал треск ткани раньше, чем почувствовал боль. Рукав его рубашки разлетелся в клочья — от плеча до самого запястья. А потом пришла боль.

Острая. Горячая. Такая, что мир померк на секунду.

Драго впился в его руку — не зубами, нет, клыками. Гриша почувствовал, как они входят глубоко, раздирая мышцы, добираясь до кости.

Кровь хлынула.

Не каплями — потоком. Тёплым, пульсирующим, живым.

Драго припал к ране, начал пить — жадно, взахлёб, как путник в пустыне, нашедший оазис.

Но вместо того чтобы насытиться, он вдруг дёрнулся.

Отшатнулся.

Закричал.

— А-а-а!

Голос его сорвался на визг — тот самый, низкий, хриплый голос, который только что рассказывал про месть и кровь, теперь звучал как у подстреленного зверя.

Кровь — Гришина кровь — пузырилась у него на губах. Шипела. Дымилась. Будто кислота, будто святая вода, будто что-то такое, чего Драго не встречал за пятьсот лет .

— Откуда?! — прохрипел он, отступая на шаг. — Что в твоей крови?!

Он вытирал лицо золотые клыки, перстни, дорогой костюм , всё было в красном. Но кровь не стекала, не пачкала. Она сжигала. Оставляла на коже Драго чёрные, дымящиеся следы, будто кто-то приложил раскалённое железо к самому ненасытному рту.

Гриша не ответил.

Потому что мир вокруг него поплыл.

Кровь текла по руке, заливая стол, блокнот, клавиатуру. Капли падали на пол, на планшет, который всё ещё горел красным, и красный становился всё ярче, будто радуясь.

В ушах зашумело. Перед глазами всё поплыло, потемнело, сжалось в узкую трубку.

«Потеря сознания», — успел подумать Гриша с какой-то отстранённой, академической ясностью. — «Классическая кровопотеря. Быстрая. Обильная. Надо пережать артерию. Надо...»

В последний момент — перед тем как провалиться в темноту — его глаза встретились с глазами Драго.

И блеснули.

Стальным светом.

Нечеловеческим. Холодным. Древним.

Тем самым светом, который, возможно, видели те, кто тысячу лет назад сражался с такими, как Драго.

Тем самым, который не должен был появиться в глазах простого психолога с красным дипломом МГУ.

Гриша провалился в темноту.

Очнулся он от крика.

Мужского. Громкого. Резкого.

— Что здесь творится?!

Голос был незнакомым — властным, требовательным, привыкшим, чтобы ему подчинялись.

Гриша открыл глаза.

Картинка быстро собиралась . Сначала пятна света. Потом размытые фигуры. Потом лица.

Он сидел на Драго.

Сверху. Оседлав его, как наездник обезумевшую лошадь. Правая рука та, которую вампир только что распорол от плеча до кисти — была занесена для удара. Кулак сжат. Он посмотрел на свою руку.

И замер.

Потому что под слоем крови, под разорванной плотью, там, где клыки Драго должны были раздробить кость до основания...

Кожа была цела.

Будто ничего и не было.

Будто он не истекал кровью минуту назад.

Будто...

Драго... выглядел ужасно.

Лицо разбито — в кровь. Губа рассечена. Один из золотых клыков сломан.

Если бы Гриша не был в таком состоянии, он бы, наверное, удивился.

А сейчас он просто...

Опустил кулак.

И начал понимать, что происходит.

В дверях стояли.

Соломон Давидович. В руках старый потрёпанный фолиант, который он сжимал так, будто это было единственное оружие. На шее амулет с синим свечением, которое сейчас пульсировало тревожно, как маяк. Лицо начальника было бледным, седые волосы растрепаны, глаза расширены. Он смотрел на Гришу и в этом взгляде смешалось всё: ужас, гордость, надежда и что-то ещё.

Светочка. Босиком (она скинула туфли, когда бежала, — одну так и не нашла). В руках — амулеты, какие-то защитные печати, один из которых уже треснул пополам. Она тяжело дышала, но взгляд был острый, цепкий . Хозяйка перекрёстков смотрела на Драго, валяющегося на полу с разбитым лицом, потом на Гришу... и в её глазах мелькнуло что-то вроде изумлённого уважения.

Диоген. Он тоже был здесь — в костюме, который теперь был помят и испачкан в чём-то белёсом (штукатурка со стен, когда он влетал). Кот застыл на пороге, впереди остальных, и таращился на Гришу выпуклыми жёлтыми глазами. Первый раз в жизни у Баюна не нашлось слов.

Антон Алексеевич. Он стоял впереди всех, даже чуть впереди Соломона Давидовича, блокнот в одной руке, ручка в другой. И смотрел на Гришу с выражением, которое нельзя было прочитать — то ли ужас, то ли просто констатация факта, что всё идёт не по плану.

Кто-то ещё , Гриша не разобрал , маячил в коридоре за их спинами.

И пока Гриша сидел на Драго, пытаясь понять, как он тут оказался и почему у него болит рука, Антон Алексеевич сделал шаг вперёд.

Он единственный, кажется, не потерял способности говорить.

— Я ещё раз спрашиваю, — произнёс он ледяным тоном. — Это что здесь такое? Нужно вызывать милицию?

«Полицию», — машинально отметил Гриша.

Гриша открыл рот, чтобы ответить. Понял, что не знает, что сказать.

И тут снизу, из-под него, раздался хриплый, с трудом выдавленный голос:

— Спасибо, доктор...

Драго лежал, не двигаясь, глядя в потолок разбитыми глазами. Лицо его было в крови, в ссадинах, под левым глазом наливался синяк — но всё это стремительно менялось.

Кровь перестала течь. Не засохла — именно перестала, будто кто-то закрыл невидимый кран. А следом началось странное: ссадины затягивались, синяк бледнел, рассечённая губа срасталась без следа. Всё это происходило на глазах — медленно для вампира, но невероятно быстро для человека. Секунда и от побоев остались только следы крови на воротнике дорогой рубашки.

Драго даже не шевельнулся. Просто лежал и смотрел в потолок. Дышал ровно, глубоко, будто только что не пытался убить человека, а прилёг отдохнуть после обеда.

— Вы мне... — произнёс он наконец, и голос его звучал устало, даже примирительно, — очень помогли.

Гриша смотрел на него, не веря своим глазам. На лице Драго не было ни злобы, ни раздражения , только странная, почти животная благодарность. Будто Гриша не избил его, а сделал что-то важное. Что-то, чего Драго ждал, но не умел попросить.

Глава 19

Дверь в кабинет Гриши вынесли с такой силой, что она ударилась о стену и жалобно звякнула, едва не слетев с петель.