Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— А книжка не по-русски написана? — Алёна ткнула пальцем в потрёпанный том.

— Не по-русски, — согласилась Наталья Викторовна. — Ты знаешь буквы? Это похвально в твоём возрасте.

— А это что за буква? — Алёна ткнула в страницу.

— Б.

— А эта?

— И.

— А эта? А эта? А эта?

Алконост вздохнула и, чтобы девочка отстала, быстро перечислила:

— Б, И, К, С, М, Р, Ч, П, А, Л, Й, Н, О, Т, В, Д, Е, Ё, Ж, З, У, Ф, Х, Ц, Ш, Щ, Ъ, Ы, Ь, Э, Ю, Я.

Алёна внимательно прослушала. Кивнула.

— Ух ты, — сказала она и, глядя в книгу, сходу, без запинки прочитала:

— «Кха-ар-р-тра-эль-ар-тх-рха-а-ар-р»

Наталья Викторовна замерла. Это было заклинание. То самое. Которое она сама выучила за три месяца. А девочка прочитала его с листа, как детский стишок.

Диван вспыхнул. Алёна отшатнулась. Алконост мгновенно прошептала ответный заговор и огонь погас.

— КАК?! — закричала она. — Как ты запомнила буквы?!

— Просто запомнила, — пожала плечами Алёна. — Мне говорили, память у меня какая-то необычная.

Алконост открыла рот, закрыла, снова открыла. Хотела сказать что-то ещё , но в дверь постучали.

— Так, — сказала она, мгновенно беря себя в руки. — Ко мне приехали. Иди в прихожую и не отсвечивай.

Алёна послушно вышла в маленькую тёмную прихожую и забилась в угол за вешалкой.

Алконост метнула на себя накидку, подкрасила губы, зажгла свечи и открыла дверь.

На пороге стояла полная дама в дорогом платье и вуалетке. Наталья Викторовна помогла ей снять накидку, приглашая внутрь, приговаривая что-то про отвороты и привороты, про свечи и чёрную душу.

И тут из угла за вешалкой раздался тихий, детский голос:

— А ведомо ли вам, сударыня, про указы? И церковные, и царские. Правило шестьдесят первое Шестого Вселенского Собора: кто ко волхвам ходит — подлежат епитимии, а не каются — отлучают от церкви. При Государе Алексее Михайловиче указ был: кто ворожей держит и к ним приходит — велено жечь. При Петре Алексеевиче — тюрьма да конфискация имущества. При Государыне Екатерине Алексеевне — ссылка в Сибирь на поселение, а коли дворянка — то и вовсе чести лишение. И всё сие — за единый визит. А с поличным поймают — того и пуще.

Дама побледнела так, что вуалетка стала прозрачной.

— Что вы такое говорите, дитя?

— То и говорю, — спокойно ответила Алёна, выглядывая из-за вешалки. — Вы бы, сударыня, подумали. Стоят ли ваши желания такой платы? И душе своей во вред ищите.

Алконост замерла с накидкой в руках.

Дама, не говоря ни слова, выхватила свою вуалетку, накидку — и выбежала вон, не прощаясь, лишь юбки зашуршали по лестнице.

Наталья Викторовна медленно закрыла дверь.

Повернулась к Алёнке.

— Откуда ты это знаешь?

— В книжке было, — пожала плечами девочка. — Я всё читаю, что вижу. Не нужно им исполнения желаний , для этого они трусливые.

— Так, понятно, — Наталья Викторовна потёрла виски. — С тобой прогоришь в пух и прах. А воспитывать мне тебя некогда. Собирайся — мы идём в гости.

Она наняла экипаж. Несмотря на поздний час, кучер нашёлся быстро — Алконост сунула ему монету, назвала место, и они выехали за город.

Алёна молчала всю дорогу. Смотрела в окно на тёмный лес, на редкие огни деревень, на луну, которая то пряталась за тучи, то снова выглядывала.

Экипаж остановился у придорожного трактира. Алконост вышла первой, взяла девочку за руку и повела в лес.

— Не отставай, — сказала она коротко.

Лес был тёмным, сырым, пахло прелыми листьями и тишиной. Алёна шла, не задавая вопросов. Только изредка опускала голову, чтобы не споткнуться о корни.

Они шли молча.

Долго.

Наконец Алконост остановилась. Перед ними лежал большой плоский камень, поросший мхом. Наталья Викторовна присела на корточки, чем-то острой провела по камню — чертила знаки, шептала что-то на языке, которого Алёна не знала.

Камень дрогнул. Потом — медленно, с глухим скрежетом в нём открылась дверь. Оттуда пахнуло теплом и сухостью , совсем как из печки в деревенской избе.

На пороге стояла женщина. Невысокая,, с усталым, но внимательным взглядом. Хозяйка Медной горы.

Алконост не стала тратить время на приветствия.

— Слушай, — сказала она, подталкивая Алёнку вперёд. — Пусть у тебя побудет. Мне некогда. У меня тяжёлый случай , нужна моя помощь. Гамаюн её потом заберет.

И, не дожидаясь ответа, развернулась, шагнула обратно в лес и растворилась в темноте, только ветки хрустнули.

Алёна осталась стоять перед женщиной.

Та смотрела на неё долго, внимательно, с любопытством.

— Здравствуй, — сказала наконец.

— Здравствуйте, — ответила Алёна.

— Как тебя зовут?

— Алёна хорошее имя. А вы?

Женщина усмехнулась.

— Хозяйка.Проходи, гостьей будешь.

Она посторонилась, пропуская девочку внутрь.

Алёна шагнула через порог.

Камень за её спиной тихо закрылся.

***

Внутри каменного жилища Натальи Юрьевны было не так, как в обычных домах. Стены здесь были из малахита — зелёного, с тёмными прожилками, который мерцал при свете, будто живой. Полы — из змеевика, тёплые, как летняя земля. По углам самоцветные цветы: каменные чаши с алыми огоньками внутри, вместо свечей. Потолок уходил вверх, и там, в вышине, переливалась медная руда, словно звёзды в ночном небе. Воздух пах камнем, медью и чем-то древним , от чего хотелось не дышать, а замирать.

Они прошли через гостиную, где стулья были выточены из цельных кусков яшмы, а стол из тёмно-зелёного малахита стоял на медных лапах. Потом , через комнату с большим столом, заваленным чертежами и образцами камней. Остановились у двери в мастерскую.

Из-за двери доносился странный звук — ритмичный, мягкий, будто кто-то тёр камнем о камень.

— И кто там? — спросила Алёна.

— Очередной горе-мастер, — вздохнула Наталья Юрьевна. — Мечтает покорить моё сердце.

— И как, получается?

— Сейчас увидим.

Хозяйка толкнула дверь.

Мастерская была огромной. Высокий потолок, окна под самым потолком — дневной свет пробивался через запылённые стёкла. В центре стоял мужчина. Молодой, лет двадцати пяти, с длинными волосами, завязанными в хвост, и руками, испачканными мраморной пылью. На нём простая холщовая рубаха с закатанными рукавами и кожаный фартук, весь в потёках воска и каменной крошке.

Он сосредоточенно шлифовал маленький кусочек мрамора, который держал в ладони. Рядом, на высоком постаменте, стояла фигура, накрытая влажной тканью.

— Добрый день, — сказал мужчина, поднимая голову. Взгляд — живой, цепкий, с лёгким огоньком. Он посмотрел на Хозяйку, потом на Алёнку. — О, а это кто с вами?

— Это — Хозяйка запнулась, — моя новая гостья. Погостит немного. Не обращай внимания. Она тихая.

Алёна промолчала. Села на низкий табурет в углу, сложила руки на коленях и приготовилась наблюдать.

— Ну, что ты там приготовил? — спросила Наталья Юрьевна, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. Но в глазах уже зажёгся знакомый огонёк , она ждала. Ждала чуда. Как всегда. В каждой любви.

— Сама посмотри, хозяюшка, — мужчина улыбнулся и шагнул к постаменту.

Рывком сдёрнул покрывало.

Алёна ахнула.

— Ой, какая большая кукла!

Скульптура из белого мрамора с голубоватыми прожилками была почти в рост человека. Молодая женщина, прекрасная, как утренняя заря, с распущенными волосами, падающими на плечи. Платье струилось как вода. Лицо — живое, с лёгкой улыбкой на тонких губах, глаза — огромные, с поволокой.

Хозяйка Медной горы стояла, не дыша. Она смотрела на своё каменное отражение — молодое, красивое, вечное — и не могла отвести взгляд.

— Красивая, — прошептала она. — Очень красивая.

Алёна подошла поближе. Обогнула скульптуру, заглянула сзади, присела.

— Интересненько, — сказала она. — Это ты сам её сделал?

— Сам, — с гордостью ответил Елисей. В глазах плясали огоньки.

— А как?

Елисей усмехнулся, поднял с верстака зубило и молоток.

— А вот так! — Он ударил зубилом по куску мрамора, ловко отбив мелкий кусочек. — Стук-стук. Кусочек за кусочком. Терпение и труд.

Алёна смотрела на инструменты. Потом на скульптуру. Потом снова на инструменты.

— То есть ты её колотил? — спросила она.

— Колотил, — рассмеялся Елисей.

Он повернулся к Хозяйке.

— Ну как, хозяюшка? Теперь я тебе люб?

Хозяйка открыла рот, но не успела ответить.

Алёна сорвалась с места. Схватила зубило и молоток, подбежала к статуе, примерилась.

— Вот здесь платьице подправить надо чуток, — сказала она.

И со всей силы треснула по статуе.

Мрамор звякнул, пошёл мелкими трещинами, и огромная фигура рассыпалась с глухим грохотом — на белые сверкающие осколки, разлетевшиеся по всему полу.

У Елисея дёрнулся глаз. Потом другой. Потом начало дёргаться всё лицо.

Он открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Что ты ...— прохрипел он.

Алёна отбросила зубило и молоток, отряхнула руки.

— Ничего себе, хлипкая она какая-то оказалась, — сказала она. — Как же ты её тогда колотил?

Елисей не ответил. Смотрел на осколки. На пыль, медленно оседающую на инструменты. На свою работу — год без сна и отдыха, год жизни, рассыпавшийся в прах.

— Год — прошептал он. — Год я не спал и не ел. Год

Он упал на колени прямо посреди осколков. Застыл, глядя в одну точку. Глаза пустые, лицо белое, как тот самый мрамор.

— Елисей! — Хозяйка наклонилась над ним, потрясла за плечо. — Елисей, очнись!

Он не реагировал.

Наталья Юрьевна выпрямилась. Повернулась к Алёнке.

— Ты что наделала? — голос дрожал. — Ты жениха мне испортила!

— Жениха? — Алёна склонила голову набок, с любопытством заглядывая в безучастное лицо Елисея. — Ну, зато вы теперь знаете: кукла эта ему была нужнее, чем вы. Если он из-за камня как нежить стал — какая же это любовь?

Хозяйка открыла рот, закрыла. Потом медленно выдохнула.

— Так, — сказала она, сжимая кулаки. — Мне надо успокоиться. И не прибить тебя на месте.

— Не переживайте, — успокоила её Алёна. — Пусть сидит. Авось очнётся. Ещё года два поколотит , новую куклу вам сделает.

Хозяйка скрипнула зубами.

— Так, а ну пошли гулять, — процедила она сквозь зубы, схватила девочку за руку и потащила к выходу. — На перекрёсток.

Они вышли на перекрёсток.

Точнее, это было не совсем место. Не улица, не площадь, не лесная поляна , а промежуток между. Здесь сходились дороги, которые никто не видел, и расходились пути, о которых никто не знал. Воздух был плотным, будто его мешали ложкой, и в этой плотности тонули звуки.

Посреди перекрёстка, зевая и кутаясь в тёплую шаль, стояла Светочка — Хозяйка перекрёстков. Глаза заспанные, волосы растрёпаны, но взгляд уже острый, цепкий ,даже спросонья.

— Ты чего? — спросила она, щурясь. — Ночь на дворе.

— Пусть у тебя побудет, — сказала Наталья Юрьевна, подталкивая Алёнку вперёд. — У меня там Елисей заболел. Мне возле него побыть. А там катакомбы, пещеры сама знаешь, не для ребёнка. Вещуньи заберут. Потом.

Хозяйка Медной горы развернулась и шагнула в ближайший камень. Тот принял её мягко, как вода, и через секунду на его поверхности не осталось и следа.

Светочка моргнула.

— Но — начала она, но не договорила.

— Алёна. Хорошее имя, — сказала девочка, глядя на неё снизу вверх.

Женщина помолчала. Потом вздохнула.

— Ну хорошо. Пошли спать. Завтра разберёмся.

Она протянула руку.

Алёна взялась за неё без боязни.

И они пошли по перекрёстку, который сворачивал в те стороны, которые ведает только хозяйка да те, кому суждено.

***

Утром Светочка накормила Алёну завтраком. Кашей. Гречневой, с маслом — ничего особенного, но девочка ела с удовольствием. Сидела, подперев кулачком голову, и о чём-то размышляла. По виду — о судьбах мира.

— Так, — сказала Хозяйка перекрёстков, глядя на неё. — Мне с тобой совершенно некогда сидеть. У меня там, понимаешь, дороги новые строятся. Мне нужно по делам, а таскать тебя с собой по бездорожью не очень-то хорошо.

Она помолчала, раздумывая.

— Ладно, пойдём другим путём.

В ту пору Светочка с Диогеном жили душа в душу. Снимали небольшую квартирку прямо над трактиром в Москве. Тесно, шумно, но весело. Диоген уже не философствовал на площадях, а пробовал себя в разных сферах — лишь бы не сидеть без дела.

— Пойдём, — сказала Светочка и повела Алёнку в комнату.

Там, за столом, склонившись над кучей железа, сидел Диоген. Вокруг него были разложены замки — маленькие, большие, медные, железные, с хитрыми механизмами и без. Он что-то ковырялся в одном из них инструментами, тихо ругаясь себе под нос.

Алёна с удивствием посмотрела на стул, заваленный замками разной величины.

— А что ты делаешь? — спросила она.

Диоген поднял голову. Жёлтые глаза сузились.

— А ты кто?

— Диогеша, — начала Хозяйка перекрёстков, — тут такое дело Хозяйка Медной горы попросила, вещуньи потом заберут. А мне сейчас некогда — срочно в Сибирь. Там новые дороги прокладывают. Присмотри за ребёнком, пожалуйста. Я уже всем разослала вызовы — вечером сбор. Мне самой интересно, кого нам навязали, что это за ребёнок и что с ним делать.

Диоген выпрямился. Посмотрел на Алёнку. Потом на Светочку.

— В смысле — присмотри за ребёнком? За девочкой? — он отложил отвёртку. — Да мне самому некогда. Ты чё, не видишь? У меня полно работы.

— А что ты делаешь? — повторила Алёна.

— Учусь, — ответил Диоген, снова берясь за инструмент. — Замки ремонтировать.

— Зачем? — не отставала девочка.

Диоген вздохнул с видом человека, который объясняет прописные истины тому, кто всё равно не поймёт.

— Мне нужно кормить жену, — сказал он. — И себя, кстати. Замки — дело прибыльное. Люди теряют ключи, ломают механизмы, а я буду чинить.

— А ты умеешь? — спросила Алёна.

— Пока учусь, — признался Диоген.

Светочка вдруг подалась вперёд.

— То есть — она прищурилась, — ты всё это время действительно искал работу?

— А ты думала, что я делаю? — усмехнулся Диоген. — На философские диспуты хожу? Деньги сами в карман не падают.

Светочка открыла рот. Закрыла. Посмотрела на Алёнку.

— Ладно, — сказала она. — Я ушла. Вечером сбор. Присмотри за ней.

И, не дав Диогену возразить, вышла.

Дверь хлопнула.

Диоген и Алёна остались вдвоём.

Диоген вздохнул, откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Вот так, — сказал он сам себе. — Сиди теперь с ребёнком. А у меня, между прочим, дела.

— А что за дела? — спросила Алёна.

Диоген покосился на неё. Помолчал. В памяти всплыл прошлый вечер.

Вчера он проигрался в карты. В пух и прах. Последние деньги спустил. Если жена узнает — опять скандал. А скандалы Диоген не любил. Жену любил, а ругаться с ней — нет. На последние крохи купил отмычки и сидел, освежал в памяти ремесло вора.

— Богатый купец потерял ключ от сундука, — сказал он. — Через два часа нужно быть у него, помочь открыть замок.

Алёна задумалась. Потом пододвинула стул и села рядом.

— Покажи, — сказала она. — Как ты чинишь.

Диоген вздохнул.

— Ладно, смотри.

Он взял замок — немецкий, с хитрым механизмом.

— Видишь, вот здесь язычок. Отодвигаешь его вот этой отмычкой, а здесь придерживаешь вторым крючком. Главное — не спешить. Чувствовать надо, когда механизм поддаётся.

Он повёл отмычкой внутри скважины. Легко, почти невесомо. Замок щёлкнул — и открылся.

— Ух ты! — восхитилась Алёна. — А можно я?

Диоген замялся.

— Ладно, держи. В жизни всё пригодится.

Она взяла замок — французский, с тонкими штифтами — и принялась водить отмычкой внутри. Сначала неуклюже, но быстро привыкла. Диоген поправлял:

— Не так. Легче. Вот здесь чувствуешь? Он почти поддаётся. Дави не на язычок, а чуть в сторону.

Через несколько минут замок щёлкнул.

Алёна открыла его.

— Получилось! — она подняла на Диогена сияющие глаза.

— Повезло, — буркнул он, но в голосе звучало уважение.

— А этот? — Алёна потянулась к следующему.

— Этот сложнее, — предупредил Диоген. — Русский, с секреткой. У него два язычка, и второй прячется глубоко. Наши мастера любят, чтобы без ключа не вскрыть.

— А вы вскрывали?

— Пока нет, — признался Диоген.

— Тогда давайте учиться, — сказала Алёна. — Вместе.

Диоген усмехнулся.

— Ты необычный ребёнок, — сказал он.

— Я знаю, — ответила Алёна. — Мне говорили.

И они принялись за секретный замок.

Диоген объяснял, показывал в разрезе, как двигаются штифты, почему важно не пережать и как чувствовать механизм пальцами — через тонкий металл отмычки. Алёна слушала, смотрела, пробовала. Пару раз замок почти поддавался, но в последний момент заклинивал.

— Ничего, — сказала Алёна, откладывая отмычку. — Ещё раз.

— Ничего, сейчас я его, гада, добью, — пробормотал Диоген, наклоняясь ближе. — Вот вот Опа! Готово!

Он радостно откинулся на стуле, довольный осмотрел работу. Потом подошёл к большому шкафу, открыл его. Алёна увидела множество бутылок разной формы — высоких, низких, пузатых, узких. Тёмное стекло, светлое, зелёное.

— Моё сокровище, — с гордостью сказал Диоген. — Некоторые напитки стоят целое состояние.

Он закрыл шкаф и навесил тот самый сложный замок, который они только что одолели.

— Теперь надёжно, — сказал он довольно.

Повернулся к Алёнке.

— Слушай, посиди здесь одна. Ты уже большая. Я быстро схожу к купцу, помогу ему и обратно.

— Хорошо, — спокойно ответила Алёна.

Диоген накинул сюртук, сунул инструменты в карман и вышел.

Дверь за ним закрылась.

Она посидела на стуле, болтая ногами. Потом встала, прошлась по квартире. Потом вернулась к столу, взяла оставшиеся отмычки и принялась за замки.

Сначала те, что лежали на столе. Немецкий, французский, ещё один с виду старый, но с хитрым механизмом. Все щёлкали один за другим, будто только и ждали её рук.

Потом Алёна обошла квартирку. Замок на кухонном ящике — открыла. Замок на входной двери — открыла. Замок на шкафу в прихожей — открыла. Вернулась в комнату, посмотрела на большой шкаф, который Диоген так гордо запирал. Примерилась.

Через минуту шкаф был открыт. Бутылки смотрели на неё разноцветными стёклами.

Алёна хмыкнула и пошла дальше. Вышла из квартиры , тихо притворяя дверь. Соседние двери — одна, вторая, третья. Замки поддавались легко, будто были сделаны из масла.

Она спустилась вниз и вышла на улицу.

Возле трактира сидели двое. Один — в помятом сюртуке, с седой щетиной и красным носом. Второй — помоложе, в когда-то дорогом, а теперь засаленном жилете. Они перебрасывались словами с прохожими, тянули руки, кланялись.

— Подайте, ради Христа, на пропитание, — бормотал старший.

— На хлебушек, — вторил младший, и глаза у обоих были одинаковые — мутные, потерянные.

Алёна остановилась, присмотрелась.

— А вы чего просите? — спросила она.

— На выпивку, дочка, — честно сказал старший, не ожидая от ребёнка понимания. — Чтобы горе забыть.

— Чтобы радостными стать, — добавил младший. — Весёлыми. Понимаешь?Только нет нынче у людей добродетели , перевелась она.

— Понимаю, — серьёзно ответила Алёна. — Я знаю это слово. Добродетель.

Алёна посмотрела на него долгим взглядом.

— Вы не можете быть радостными без добродетели? — спросила она. — Это очень печально.

Они молчали. Старший шмыгнул носом.

— Ладно, — сказала Алёна, развернулась и ушла обратно в подъезд.

Она поднялась наверх, быстро так, что перила мелькали. Зашла в квартиру, прошла к шкафу, достала сумку — холщовую, просторную и принялась укладывать бутылки.

Алёна вышла на улицу с тяжёлой сумкой, едва волоча её по земле. Подошла к тем двум, что стояли у трактира, и поставила свою ношу прямо перед ними.

— Вот вам добродейтель, — сказала она.

Мужчины сначала не поняли. Потом старший заглянул в сумку — и у него отвисла челюсть.

— Мать честная — прошептал он. — Дочка, да ты да мы

— Ангел! — воскликнул младший, хватая бутылку с тёмным стеклом. — Настоящий ангел небесный!

— Тише ты, — одёрнул его старший, но сам уже вытирал глаза рукавом.

Они наперебой принялись благодарить:

— Умница какая!

— Добрейшая душа!

— И кто только тебя воспитал?

— Золотце ты наше!

Алёна слушала молча, но на лице её расцветала лёгкая, довольная улыбка.

К ним подтянулись другие — ещё двое, потом третий, потом какая-то женщина в рваной шали. Все заглядывали в сумку, хватали бутылки, прижимали к груди и сыпали словами благодарности:

— Дай бог тебе здоровья!

— Красавица!

— Да за такую доброту тебя на руках носить надо!

— Ещё? А у тебя ещё есть? — спросил кто-то.

Алёна посмотрела на опустевшую сумку, на новые жадные глаза.

— Есть, — сказала она и развернулась обратно.

Она поднялась в квартиру, прошла к шкафу и снова набила сумку. Схватила остатки — всё, что оставалось на полках.

Спустилась во двор.

— Вот, — сказала она.

И снова — крики, ахи, слёзы.

— Золото!

— Благодетельница!

— Да кто ж ты такая, дитятко?

Алёна улыбнулась шире.

— Алёна, — сказала она. — Меня зовут Алёна.

Толпа загудела одобрительно.

Алёна оглядела их всех, потом посмотрела на пустую сумку.

— Больше нет, — сказала она.

— Как нет? — огорчился младший. — Всё?

— Всё, — твёрдо ответила Алёна.

Она закинула сумку на плечо и пошла обратно в подъезд, оставив пьяниц делить добычу.

В голове шумело от похвал. В груди было тепло.

«Хорошо, когда хвалят», — подумала она. — «Добродетель это очень хорошо».

Глава 23

Диоген шёл домой в превосходном расположении духа. В кармане сюртука приятно оттягивал увесистый кошель — день выдался на диво продуктивный. Пока Светочка с Алёнкой спали, он слюбезничал с дворником на Покровке, узнал, что купец Смирнов уехал на ярмарку до вечера, а семью увёз с собой. Пустой дом. Надёжный замок — который Диоген вскрыл в три движения теми самыми отмычками, над которыми корпел всё утро. Сундук в спальне оказался щедрее, чем он рассчитывал. Ловкость рук — это искусство, ничего личного. В голове уже складывался план вечера: запереть дверь, скинуть ботинки, достать из заветного шкафа бутылочку тёмного рейнского, которую он берёг уже лет десять...

Насвистывая модный мотивчик, он прошёл мимо трактира — и остановился как вкопанный.

За покосившимся столиком у входа сидели те самые. Пьяненькие. Вчера ещё ходили с протянутой рукой, а сегодня? Сегодня младший, с красным носом, бережно обнимал за горлышко бутылку тёмно-зелёного стекла. С золотистым тиснением на этикетке. С чуть сколотым уголком.

У Диогена дёрнулся глаз. Такого стекла не делают даже для императорских погребов. Это ручная работа. Это...

Он медленно, как во сне, подошёл ближе.

— Милейший, — хрипло позвал он, не веря своим глазам. — А откуда откуда у тебя такая выпивка?

Мужичок икнул, посмотрел на него с пьяной нежностью:

— Ой, барин, что ты! Тут девочка-ангел была Она нас всех одарила! Такая милота

— Какая девочка? — у Диогена пересохло в горле.

— Маленькая такая. С голубыми глазками. В сером платьице — сумки только и успевала носить

— Сумки — эхом повторил Диоген.

— Да-да, она! Раздала всё до капли, благодетельница! Сказала — добродетель это!

У Диогена встала дыбом шерсть на загривке. Та самая, которая не реагировала ни на чертей, ни на жену со скалкой.

Он рванул с места.

В голове билась только одна мысль: «Нет. Нет! Только не это!»

Влетел в подъезд, взлетел по лестнице — и нос к носу столкнулся с соседкой. Старая карга, которая вечно жаловалась на сквозняки, стояла у его двери, всплескивая руками.

— Батюшки-святы! Сосед, ты слышал?! Как же так! Такой замок и вскрыли! — она всплеснула руками. — Слава Богу, хоть ничего не украли! Слышь, сосед? Ни одной вещички не взяли!

Диоген не ответил. Пронёсся мимо и ворвался в квартиру.

Дверь в комнату была распахнута. Свет из окна падал на шкаф.

Шкаф был открыт.

Широко. Жадно. Как раскрытая пасть. Внутри — пусто. Ни одной бутылки. Ни одного пыльного графина. Ни единого пузырька с настойкой. Только лёгкий запах пробкового дерева и его, Диогенова, разбитого сердца.

Диоген замер.

В этой тишине, в этом пустом нутре шкафа, отразилась вся его жизнь. Он собирал эту коллекцию десятилетиями. Он берёг каждый глоток. Он прятал ключи так, что сам иногда не мог найти. А теперь пустота. Гулкая, звенящая, абсолютная.

Он медленно повернулся.

Алёна сидела за столом, на том самом стуле, где он оставил её утром. Болтала ногами. В руках у неё была книжка. Она перевернула страницу, не поднимая глаз. Спокойная. Невозмутимая. Как маленький серый камень, о который разбивается океанская волна.