Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

Диоген ворвался первым. В человеческом обличье — худощавый, поджарый, с нечёсаной чёлкой и горящими жёлтыми глазами, которые он не успел спрятать. В руке — зажатая дверная ручка, которую он оторвал по дороге. За ним — Соломон Давидович с амулетом в одной руке и раскрытым фолиантом в другой. Светочка — босиком, с занесённой для удара защитной печатью, которая треснула пополам. Антон Алексеевич с блокнотом и ручкой — он единственный, кажется, не понимал масштаба происходящего, но привычка фиксировать нарушения никуда не делась.

И все они замерли.

Потому что картина, представшая перед ними, не укладывалась ни в один отчёт, ни в один протокол, ни в одну магическую классификацию.

Гриша сидел на Драго.

Верхом.

Как на лошади.

Драго выглядел так, будто его переехал поезд. Губа рассечена. Один из золотых клыков сломан и торчал под неестественным углом. Он не сопротивлялся. Даже не пытался. Просто лежал и смотрел в потолок с выражением человека, который только что пересмотрел всю свою жизнь и остался ею недоволен.

А Гриша бил.

Методично.

С расстановкой.

И при каждом ударе приговаривал:

— Я тебя, сука, ЗАКОДИРУЮ!

Удар.

— Ещё раз — НЕЛЬЗЯ ЖРАТЬ ЛЮДЕЙ!

Ещё удар.

— НЕЛЬЗЯ ЖРАТЬ ДЕТЕЙ!

Ещё.

— А ТЕМ БОЛЕЕ — ПСИХОЛОГОВ!

Ещё. Самый сильный.

— Понял, падла?!

В кабинете повисла тишина.

Даже мухомор в углу, кажется, перестал дышать.

Соломон Давидович медленно опустил амулет. Светочка прижала печать к груди, не зная, то ли защищаться, то ли аплодировать. Диоген стоял, тяжело дыша, и смотрел на Гришу с выражением, которое нельзя было прочитать.

Антон Алексеевич первым нарушил молчание.

— Что здесь творится? Я ещё раз спрашиваю, — произнёс он ледяным тоном. — Это что здесь такое? Нужно вызывать милицию?

Гриша медленно повернул голову. Он их не видел. Не слышал. Он смотрел на свою правую руку — ту самую, которой только что бил. Там, где минуту назад клыки Драго распороли кожу от плеча до кисти, теперь была ровная розовая полоска. Ни раны. Ни крови. Ни шрама.

Он шевелил пальцами, сжимал и разжимал кулак, будто проверял, не отсохла ли рука. Будто надеялся, что боль вернётся и всё окажется сном.

Но боль не возвращалась.

— Как... — прошептал Гриша, но никто не услышал.

Потому что в этот момент Драго пришёл в себя.

Он открыл глаза, моргнул, оглядел потолок, потом Гришу, потом вбежавших. И вдруг — резко, одним движением — вскочил на ноги. Гриша, сидевший на нём верхом, едва не свалился, но успел спрыгнуть.

Драго не убежал. Не напал. Он протянул руку и с энтузиазмом, граничащим с безумием, начал трясти Гришину ладонь.

— Ну наконец-то! — воскликнул он. Голос его звучал бодро, почти радостно. — Нормального врача дали! А то я уже не надеялся.

Гриша застыл. Рука его безвольно болталась в вампирской хватке.

— То меня голодом в тюрьме морят — я от голода ничего не соображаю, всех подряд кусать хочется. — Драго заговорил быстрее, жестикулируя свободной рукой. — То всякие приходят, начинают: «Драго, давайте поговорим о ваших травмах», «Драго, проработаем гнев», «Драго, вы не пробовали арт-терапию?» Какую арт-терапию, когда у меня инстинкты на цепь посадили?!

Он перевёл дыхание и продолжил с ещё большим воодушевлением.

— А тут — всё просто. Без этих ваших... когнитивно-поведенческих подходов. Без обидняков — в морду. И перечислили, что нельзя. — Он загнул пальцы, вспоминая. — Нельзя жрать людей. Нельзя жрать детей. Нельзя жрать психологов. — Он посмотрел на Гришу с искренним уважением. — Конкретно. По делу. Без соплей. Теперь месяц точно ничего хотеть не буду.

Гриша стоял, не двигаясь. Его рука всё ещё была в плену у вампира. А рот — открыт.

Соломон Давидович очнулся первым.

Он расправил плечи, сунул амулет в карман, закрыл фолиант и шагнул вперёд — с самым деловым видом, будто только что не видел своего психолога, избивающего клиента до полусмерти.

— Не надо милиции, — сказал он твёрдо. — Это экспериментальная психотерапия. Последние разработки. Кафедра МГУ.

— Какого МГУ? — не понял Антон Алексеевич, уже занося ручку над блокнотом. — Там разве учат... такому?

— Учат, учат, — Соломон Давидович говорил быстро, уверенно, как человек, который врёт профессионально. — У нас молодой специалист. С красным дипломом.

— У него есть допуск к таким клиентам? — Антон всё ещё смотрел в блокнот.

— Есть, — сказала Светочка.

Тихо. Спокойно. Не моргнув глазом.

Все повернулись к ней. Она стояла босиком, с треснувшей печатью в руках, сбившаяся причёска, подол испачкан — но лицо было каменным. Врёт — и не краснеет.

— Есть, — повторила она. — Вы же знаете, Антон Алексеевич, некоторые разрешения не для отчётов. Особый допуск. Отдельным приказом.

Антон Алексеевич замер. Потом медленно поднял на неё глаза. Что-то в её тоне заставило его не переспрашивать.

Диоген ехидно улыбнулся так, что желтые глаза блеснули. Светочка сделала вид, что не заметила.

И тут к ним подошёл Драго.

— Соломон, — сказал он, хлопнув начальника отдела по плечу так, что тот покачнулся. — Спасибо. Наконец у тебя появились нормальные специалисты. А не тот твой Марк. Он мне всё про детство говорил. «Драго, расскажите о своих отношениях с матерью». Какие отношения, я уже и не помню? Я умер пятьсот лет назад!

Он повернулся к женщинам.

— Романи, — кивнул он Светлане Ивановне. — Прекрасно выглядите. Впрочем, как всегда. — Взгляд скользнул на Светочку, и он добавил с лёгкой, почти галантной улыбкой: — А вы, Хозяйка перекрёстков, сегодня особенно опасны. Мне это нравится.

Светочка не ответила. Только печать в руках сжала чуть крепче.

Драго перевёл взгляд на Диогена.

— Баюн, — сказал он, — приходи сегодня. Я хочу реванш в покер. Тот, который мне не дали двадцать лет назад, засунув в колодец.

— Не до карт мне сейчас, — буркнул Диоген машинально.

Драго пожал плечами и вышел в коридор.

Дверь за ним закрылась — и из-за неё донеслось тихое, насвистывание. Цыганский роман. Старый, тягучий, почти похоронный — но почему-то бодрый.

А Диоген сразу столкнулся с возмущённым взглядом Светочки.

— Ты... — она не повысила голос, но от этого стало только страшнее. — Ты яшкалсяс Драго?

— Что за слова — «яшкался»? — Диоген отшатнулся, будто его ударили. — Кому ты веришь? Он цыган. Им нет доверия!

— Что ты имеешь против цыган? — вскипела Светочка. — Они дороги любят! Перекрёстки уважают, между прочим!

— Я ничего не имею против цыган, — затараторил Диоген, пятясь. — Я имею против Драго! Конкретно!

— Ты играл с Драго в покер?! — Светочка сделала шаг вперёд. Печать в её руке угрожающе сверкнула.

— Он врет! — Диоген поднял руки в защитном жесте.

Светочка замахнулась печатью. Диоген пригнулся.

И в этот момент между ними шагнула Светлана Ивановна.

Спокойно. Неторопливо. Как будто не было ни криков у двери, ни избитого вампира, ни психолога с заживающей раной.

— Он подходит, — сказала она.

Все замерли.

— Кто подходит? — не понял Антон Алексеевич. Он уже занёс ручку над блокнотом — фиксировать, видимо, собирался сразу всё: и нарушение протоколов, и рукоприкладство, и подозрительное единодушие коллектива.

Все застыли. Даже мухомор в углу, кажется, перестал дышать. Смотрели на Светлану Ивановну. А она на Гришу.

Точнее — на то, как Гриша стоял посреди кабинета, не обращая ни на кого внимания. Он смотрел на свою правую руку. Вернее — на разорванный рукав. И на розовую полоску чистой кожи там, где минуту назад клыки Драго распороли плоть до кости.

Он шевелил пальцами. Сжимал и разжимал кулак. И выглядел при этом так, будто впервые видит собственную конечность.

Никого не слышал. Никого не видел.

— Отдел психологии подходит, — пояснил Диоген с терпеливым вздохом..

И на лице Диогена расплылась такая улыбка, будто ему только что налили самый дорогой виски в мире. Бесплатно. И добавили второй бокал просто так, за красивые глаза.

Антон Алексеевич повернулся к нему. Выражение лица — от «вы с ума сошли» до «я вас щас всех запишу».

— В каком смысле — подходит?

— В прямом, — Диоген уже не скрывал улыбки. Она расползалась по его лицу, как масло по горячему хлебу. — Отдел психологии подходит на первое место по образцовому поведению сотрудников. По результатам проверки.

— Проверка ещё не закончена. — Антон Алексеевич замер. Ручка в его руке дрогнула.

— Ну, по предварительным, — легко отмахнулся Диоген. — Вы же сами видите. Сотрудник проявил э-э-э выдающуюся стрессоустойчивость. Нестандартный подход к клиенту. Высокую результативность.

Он кивнул в сторону Драго — точнее, в сторону двери, за которой тот только что скрылся.

— Клиент ушёл довольный. А это, знаете ли, главный показатель. Не один плюс, не десять ставить. Тут отдельную графу вводить надо.

Он резко обернулся, чтобы записать эту мысль И замер.

Блокнота в руках не было.

Он похлопал себя по карманам. Пусто.

— Ай, блин, — сказал он с досадой. — Я свой блокнот потерял.

Взгляд его упал на Антона Алексеевича. Тот всё ещё держал свой — открытый, на исписанной странице, где только что делал пометки.

Диоген не спрашивал. Он просто выхватил блокнот из рук проверяющего.

И принялся ставить плюсы.

Жирно. Крупно. С нажимом.

Плюс. Плюс. Ещё плюс. Плюс на полях. Плюс в углу. Плюс на обороте.

Антон Алексеевич пришёл в себя только когда плюсы перекочевали на следующую страницу.

— Вы что творите?! — закричал он, вырывая блокнот обратно. — Это документация! Это отчёт! Вы мне теперь целую страницу переписывать!

— Да причём здесь страница? — Диоген поднял руки в примирительном жесте, но на лице его не было и тени раскаяния. Только довольная, сытая улыбка. — Вы лучше посмотрите на результат. Сотрудник — герой. Клиент — доволен. Отдел — образцовый. А это, знаете ли, дороже любых отчётов.

Он повернулся к Светочке:

— Светочка, я был неправ. Психологи — они всегда впереди всех. Двигатели прогресса, между прочим. Без них никак.

Светочка не ответила. Только бровь подняла. Соломон Давидович, который всё это время стоял с каменным лицом и только сейчас позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, кивнул.

— Спасибо, Диоген Винсентович, — сказал он с достоинством. — Ценю вашу объективность.

— Объективность — моё второе имя, — парировал Диоген. И тут же, не давая слова никому другому, повернулся к Антону Алексеевичу:

— Кстати, Антон Алексеевич, время обеда уже началось. А вы своих где оставили? Ту девушку из отдела кадров и того мужчину — он задумался, пошевелил пальцами, изображая, что вспоминает, — ну, из службы контроля. Они же, поди, без вас по отделам ходят?

Антон Алексеевич замер.

— А вдруг они не пообедают? — продолжал Диоген, и в его голосе появилась елейная заботливость. — А это, знаете ли, нарушение. Порядка. Устава. Корпоративной этики. Проверяющих, между прочим, тоже должны проверять.

Антон Алексеевич медленно перевёл взгляд с Диогена на блокнот, потом на часы.

— Вы правы, — сказал он после короткой паузы. Голос его звучал глухо, будто он выносил себе приговор. — Я должен их проверить. У них тоже всё должно быть по стандарту.

— Вот-вот, — поддакнул Диоген. — Организация прежде всего.

Антон Алексеевич уже не слушал. Он сунул блокнот во внутренний карман пиджака, одёрнул его и быстрым шагом направился к выходу.

— Встречаемся здесь после обеда! — бросил он через плечо.

Дверь за ним закрылась.

Диоген выдохнул с облегчением. И тут же развернулся к Соломону Давидовичу, расплываясь в улыбке.

— Соломон! — Диоген шагнул к нему, схватил за плечи и тряхнул так, что тот едва не выронил фолиант. — Спасибо тебе огромное! Рад тебя видеть, дружище! Сколько лет, сколько зим! Как я по тебе скучал, ты даже не представляешь!

Соломон Давидович, застигнутый врасплох таким напором, только моргнул.

— Пошли-ка, — продолжал Диоген, уже разворачивая его к выходу, — пошли в твой кабинет. Поболтаем по-старому, чайку попьём. А то мы с тобой давно не виделись. Совсем дела закрутили, да?

Он уже почти вывел Соломона в коридор, когда на ходу бросил через плечо:

— Светочка, милая, принеси нам закуски к чаю. Ты же любишь, чтобы всё по-человечески.

Светочка фыркнула, но спорить не стала.

—А ты, — Диоген обернулся к Светлане Ивановне, — останься с Гришей. Его тут одного нельзя оставлять. И позови срочно Нарэка. Пусть он там с ним по-своему, по-психологически ну, побеседует. Поговорит. Тому сейчас это очень нужно.

Светлана Ивановна кивнула и шагнула к Грише, который всё ещё стоял посреди кабинета, глядя на свою руку. Рукав свисал клочьями. Под ним — чистая, розовая кожа. Ни царапины.

Диоген скрылся за дверью вместе с Соломоном.

Светочка ушла за обедом.

А Гриша так и стоял — не двигаясь, не говоря ни слова.

И только мухомор в углу, казалось, смотрел на него с уважением.

***

Диоген, не спрашивая разрешения, прошёл в кабинет Соломона Давидовича так, будто это его собственный. Но направился не к столу, не к креслу. А к книжному шкафу.

Остановился у третьей секции слева. Провёл пальцем по корешкам. Нашёл то, что искал — старую, потрёпанную энциклопедию, которую никто никогда не открывал. Потянул за корешок.

Книжный шкаф бесшумно открылся внутрь. За ним оказался бар. Небольшой, но солидный. Ряд бутылок — от простых до редких, с пожелтевшими этикетками.

Диоген просмотрел их критическим взглядом. Перебрал несколько — одну поднёс к свету, другую понюхал пробку. И, не раздумывая, достал самую дорогую. Коньяк «Курвуазье» 1962 года. На дне бутылки — янтарная жидкость, которую пить было почти кощунством.

Соломон Давидович, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул.

— Мне просто интересно знать, — сказал он медленно, с хитринкой в глазах, — как ты узнаёшь, где я прячу?

Диоген поставил бутылку на стол, достал из шкафа два бокала — идеально чистых, без пыли — и с победным видом обернулся к старому другу.

— Соломоша, — сказал он, и в этом обращении было столько тёплой, почти семейной насмешки, что Соломон Давидович невольно улыбнулся. — Ну, я же тебя знаю. Ты не поменялся. И не поменяешься ни в этой жизни, ни в следующей. У тебя всё всегда на одних и тех же местах. Порядок — это твоя вторая сущность.

— Первая, — поправил Соломон Давидович, принимая бокал. — Первая сущность.

— Вот именно, — кивнул Диоген и разлил коньяк.

Диоген поставил бутылку на стол и только тогда опустился на стул для посетителей — напротив Соломона, по другую сторону массивного начальнического стола.

Какое-то время они молчали. Пили. Смотрели друг на друга — сквозь время, сквозь годы, сквозь всё, что было и чего уже не вернуть.

— Ты давно ко мне не заходил, — тихо сказал Соломон. Без упрёка. Без обиды. Констатация факта. — Перестал проведывать. Не звонишь. Не заезжаешь.

Диоген посмотрел на него долгим взглядом. Отпил ещё коньяка.

— Соломон, — сказал он. — Я сейчас вспомнил тебя ещё совсем зелёным. Помнишь, как ты голодный с улицы в окно смотрел? Там, в квартале, где Исаак играл.

Соломон поморщился, но не перебил.

— Исаак Менделевич, — уточнил он. — Он потом в Вену уехал. Вернулся через двадцать лет. Всё на скрипке надеялся Розочку покорить.

— Вот-вот, — Диоген усмехнулся. — Для Розочки. Для красавицы вашего квартала. А Розочка на него смотрела с восхищением. А ты стоял под окном, голодный, злой и влюблённый.

— Злость — плохое чувство, — тихо сказал Соломон Давидович.

— Да ладно, — отмахнулся Диоген. — Ты же добился всего. Всей жизни. О которой тогда мечтал.

Соломон вздохнул. Посмотрел на свои руки — старые, но ещё сильные.

—На скрипке так и не научился играть. Куда бы я ни ходил, к кому бы ни обращался Все в один голос твердили: «Медведь на ухо наступил. И ничем не излечить». — Он поднял бокал, посмотрел на свет. — Всю жизнь мечтал сыграть хотя бы одну мелодию. Для неё.

— Нууу, — Диоген поднял свой бокал в насмешливом тосте, — Розочка в итоге досталась тебе.

— Досталась, — эхом отозвался Соломон. — Ты перестал ко мне ходить. Проведывать меня. Навещать. Из-за того, что тогда в тот вечер Розочка тебя выставила за дверь?

Диоген усмехнулся. Грустно. Беззлобно.

— Нет, Соломон. Что ты. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Просто в тот момент я понял: я пристроил своего котёнка в хорошие руки. И ему теперь ничего не угрожает. А у меня, ты знаешь, дел всегда полно. Туда сходи, сюда забеги.

Повисла пауза. Тяжёлая. Долгая. Слишком много лет слишком многого не договаривать — это не исправляется одним разговором.

И в этот момент дверь в кабинет приоткрылась.

Светочка вошла без стука. С подносом. Поставила перед Соломоном Давидовичем полноценный обед: тарелку горячего супа, второе с котлетой и пюре, салат, хлеб, чай в большом стакане. А Диогену швырнула через весь стол пирожки в кульке.

Диоген проводил её взглядом, потом перевёл его на Соломона.

— И вот за что? — возмутился он. — Почему она так со мной? За что, я тебя спрашиваю?

Соломон Давидович спокойно отрезал кусочек мяса, положил в рот, прожевал. И только потом ответил — неторопливо, с лёгкой усмешкой:

— Ты в 1928 году открыл в Центральном клубе Союза строителей в Москве

Диоген замер. Пирожок застыл на полпути ко рту.

— стриптиз-клуб, — продолжил Соломон. — С проститутками.

Диоген чуть не задохнулся. Закашлялся, замахал рукой, поперхнулся. Потребовалось несколько секунд, чтобы откашляться и обрести дар речи.

— Са-Са-Соломон! — выдохнул он, и голос его зазвучал на пол-октавы выше обычного. — Ты профессор! Уважаемый человек! Откуда такие слова — «проститутки»?!

Он вскочил, сделал шаг к шкафу, развернулся, шагнул обратно. Жёлтые глаза горели праведным гневом.

— Я нёс культуру в народ! — заявил он, прижимая руку к груди. — Я просвещал! Я показывал трудящимся новые формы искусства! Экспрессия тела! Раскрепощение! Танцы, которые снимают стресс и повышают производительность труда!

Он перевёл дыхание и продолжил с ещё большим воодушевлением:

— И да, между прочим! Сейчас это называется стриппластика! Вид спорта! Соревнования проводятся! Олимпиады! — Он воздел указательный палец к потолку. — А ты говоришь — «проститутки». Какая пошлость, Соломон. Какая узость мышления.

Он сел обратно, отпил коньяк — уже не смакуя, а залпом, будто собирался с силами.

— Я уважаю строителей, ты же знаешь, — сказал он тише, почти проникновенно. — Тяжёлый труд. Бетон. Арматура. Высоты. У них каждый день риск для жизни. И я должен был на их заработанные деньги облегчить и разнообразить их унылую, серую жизнь.

Он развёл руками, изображая щедрость души.

— Чтоб они пришли после работы, увидели красоту, вдохновились, забыли про заусенцы и забитые гвозди. Чтоб на следующий день работали с удвоенной энергией! Это профсоюзная забота о трудящихся! Это социальная ответственность! Я хочу, чтобы ты объяснил этой взбалмошной девице: я не преступник. Я меценат. Пионер новых форм досуга. Я реформатор!

Диоген откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и, кажется, обиделся по-настоящему.

— Ну? — спросил он. — Что ты на это скажешь?

Соломон Давидович доел мясо. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на Диогена поверх очков.

— Я скажу, — произнёс он спокойно, — что в 1929 году тебя за это дело посадили. И что сидел ты не в санатории. И что Светочка тогда же от тебя ушла. И что до сих пор, спустя почти сто лет, она швыряет в тебя пирожками.

Диоген открыл рот. Закрыл. И снова открыл.

— Остывшими, — добавил он с обидой в голосе. — Пирожки остывшими, Соломон. Даже не разогрела.

— Заслужил, — отрезал Соломон Давидович и взял вилку заново.

Диоген тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула, уставился в потолок.

— Вот всю жизнь так. Двести лет вместе, — сказал он задумчиво. — Сто — порознь. И всё одно и то же. Пирожки. Капустные. Остывшие.

— Это называется «характер», — спокойно заметил Соломон. — У неё есть. У тебя — тоже. Вы друг друга стоите.

Диоген хотел что-то возразить, но передумал. Махнул рукой.

Соломон отодвинул тарелку. Поднял глаза на Диогена.

— Я так понимаю, — тихо спросил он, — Гришу ты тоже забираешь?

Диоген замер с пирожком на полпути ко рту. Жёлтые глаза на мгновение потухли.

— Забираю, — ответил он буднично. — Соломон, я просто так людей не забираю. Ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Соломон. И замолчал.

Соломон отодвинул тарелку. Посмотрел на пирожки. Потом на Диогена.

— Но я тебе обещаю, — сказал он тихо, но твёрдо. — Если предотвратим катастрофу, твои психологи вернутся на свои места.Слово Баюна.

Соломон Давидович медленно кивнул.

— Я тебе верю,старый бродяга — сказал он.

Глава 20

Светлана Ивановна достала телефон, быстро набрала сообщение — «Срочно в кабинет Гриши» — и отправила.

Потом она тихо села в кресло психолога — то самое, где обычно сидел Гриша. Сложила руки на столе. И замерла.

Она смотрела на него. Минуты шли. Десять, наверное.

Гриша ходил кругами. Не большими. Не быстрыми. Так — от стола к окну, от окна к стене, от стены снова к столу. Руки сжаты в кулаки. Плечи напряжены. Он что-то обдумывал. Пытался сложить кусочки пазла, которые не складывались. Ходил и ходил, и от этого хождения у Светланы Ивановны начало сосать под ложечкой.

— Гриша, — тихо позвала она.

Тот не услышал. Продолжал ходить.

— Гриша, — громче.

Остановился.

— Ты в порядке? — спросила Светлана Ивановна мягко. Очень мягко. Как мама, которая боится спугнуть.

Гриша посмотрел на свою руку.

— Не знаю, — сказал он. И это было честнее любого «нормально» или «всё хорошо».

И тут Гриша поднял голову. Замер.

Потому что он увидел — ясно, отчётливо.

Перед ним сидела не просто женщина. Белоснежные одежды струились, хотя в кабинете не было ветра. Белые, как лунный свет, волосы падали на плечи. Голубые глаза светились изнутри — мягко, тепло, но так, что хотелось зажмуриться.

А за спиной — крылья.

Огромные, белые, пушистые на концах и прозрачные у основания. Они колыхались в такт дыханию, будто жили своей жизнью.

На одно мгновение образ дрогнул. Вместо женщины с крыльями мелькнула большая белая птица — стройная, гордая, с длинными маховыми перьями. А потом снова стала женщиной. Но крылья остались.

Гриша выдохнул — тихо, осторожно, словно боялся, что она исчезнет, если он сделает лишнее движение.

— А вы кто? — спросил он.

Женщина улыбнулась. Спокойно. Тепло.

— Я Светлана Ивановна .Хумай, — сказала она. — Птица счастья.

Она чуть наклонила голову, всматриваясь в его лицо — не в глаза даже, куда-то глубже.

— Я приношу удачу, — продолжила она негромко. — Храню тех, кому суждено долго жить. И вижу то, что другие не замечают.

Она помолчала. И добавила, чуть тише:

— А ещё я вещунья.

Гриша молчал. Переваривал.

— Вещунья? — переспросил он наконец.

— Предсказываю, — пояснила Хумай. — Не всё подряд. Только важное. Только то, что уже почти случилось или вот-вот должно.

Она протянула руку, но не коснулась.

— Ой, — сказала она вдруг, совсем другим тоном, удивлённым, даже радостным. — Ой, как интересно.

Гриша насторожился.

— Что?

— Тебя коснулось, — Хумай убрала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Хозяйка любви к тебе прикоснулась.

Она улыбнулась. Широко. Таинственно.

— Очень интересно, — повторила она. — Очень.

— И что теперь?

— Не знаю, — Хумай пожала плечами. — Может, пройдёт мимо, если ты ей не понравишься. А может, и одарит. А вот как ты воспользуешься её подарком — это уже от тебя зависит.

Гриша помотал головой, прогоняя наваждение.

— Ладно, — сказал он глухо. — Мне сейчас явно не до любви. Понимаете? У меня рука.

Хумай посмотрела на его рукав.

— Ну, рука, — сказала она спокойно. — Только у тебя там рукавчик порванный. Это же была драка. В драке всегда что-то рвётся, ломается.

— Вы не понимаете, — сказал он тихо. — У меня рука была разорвана от плеча до кисти. Клыками. А сейчас

Он не договорил.

Потому что в этот момент дверь распахнулась — и в кабинет влетел Нарэк.

— Что случилось? — выпалил он с порога. — Почему меня вызвали? Срочно? Что за

Он остановился.

Увидел Гришу.

Гриша стоял посреди кабинета. Волосы — дыбом, лицо — бледное, под левым глазом — разводы чужой крови. Рубашка — в клочья, правый рукав висит тряпкой. Весь — в странных чёрных разводах, похожих на копоть.

Но глаза — живые. Уставшие, потерянные, но живые.

И когда он увидел Нарэка, лицо его на секунду просветлело. Как у человека, который бредил в пустыне и вдруг заметил караван.