Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Учат, учат, — Соломон Давидович говорил быстро, уверенно, как человек, который врёт профессионально. — У нас молодой специалист. С красным дипломом.

— У него есть допуск к таким клиентам? — Антон всё ещё смотрел в блокнот.

— Есть, — сказала Светочка.

Тихо. Спокойно. Не моргнув глазом.

Все повернулись к ней. Она стояла босиком, с треснувшей печатью в руках, сбившаяся причёска, подол испачкан — но лицо было каменным. Врёт — и не краснеет.

— Есть, — повторила она. — Вы же знаете, Антон Алексеевич, некоторые разрешения не для отчётов. Особый допуск. Отдельным приказом.

Антон Алексеевич замер. Потом медленно поднял на неё глаза. Что-то в её тоне заставило его не переспрашивать.

Диоген ехидно улыбнулся так, что желтые глаза блеснули. Светочка сделала вид, что не заметила.

И тут к ним подошёл Драго.

— Соломон, — сказал он, хлопнув начальника отдела по плечу так, что тот покачнулся. — Спасибо. Наконец у тебя появились нормальные специалисты. А не тот твой Марк. Он мне всё про детство говорил. «Драго, расскажите о своих отношениях с матерью». Какие отношения, я уже и не помню? Я умер пятьсот лет назад!

Он повернулся к женщинам.

— Романи, — кивнул он Светлане Ивановне. — Прекрасно выглядите. Впрочем, как всегда. — Взгляд скользнул на Светочку, и он добавил с лёгкой, почти галантной улыбкой: — А вы, Хозяйка перекрёстков, сегодня особенно опасны. Мне это нравится.

Светочка не ответила. Только печать в руках сжала чуть крепче.

Драго перевёл взгляд на Диогена.

— Баюн, — сказал он, — приходи сегодня. Я хочу реванш в покер. Тот, который мне не дали двадцать лет назад, засунув в колодец.

— Не до карт мне сейчас, — буркнул Диоген машинально.

Драго пожал плечами и вышел в коридор.

Дверь за ним закрылась — и из-за неё донеслось тихое, насвистывание. Цыганский роман. Старый, тягучий, почти похоронный — но почему-то бодрый.

А Диоген сразу столкнулся с возмущённым взглядом Светочки.

— Ты... — она не повысила голос, но от этого стало только страшнее. — Ты яшкалсяс Драго?

— Что за слова — «яшкался»? — Диоген отшатнулся, будто его ударили. — Кому ты веришь? Он цыган. Им нет доверия!

— Что ты имеешь против цыган? — вскипела Светочка. — Они дороги любят! Перекрёстки уважают, между прочим!

— Я ничего не имею против цыган, — затараторил Диоген, пятясь. — Я имею против Драго! Конкретно!

— Ты играл с Драго в покер?! — Светочка сделала шаг вперёд. Печать в её руке угрожающе сверкнула.

— Он врет! — Диоген поднял руки в защитном жесте.

Светочка замахнулась печатью. Диоген пригнулся.

И в этот момент между ними шагнула Светлана Ивановна.

Спокойно. Неторопливо. Как будто не было ни криков у двери, ни избитого вампира, ни психолога с заживающей раной.

— Он подходит, — сказала она.

Все замерли.

— Кто подходит? — не понял Антон Алексеевич. Он уже занёс ручку над блокнотом — фиксировать, видимо, собирался сразу всё: и нарушение протоколов, и рукоприкладство, и подозрительное единодушие коллектива.

Все застыли. Даже мухомор в углу, кажется, перестал дышать. Смотрели на Светлану Ивановну. А она на Гришу.

Точнее — на то, как Гриша стоял посреди кабинета, не обращая ни на кого внимания. Он смотрел на свою правую руку. Вернее — на разорванный рукав. И на розовую полоску чистой кожи там, где минуту назад клыки Драго распороли плоть до кости.

Он шевелил пальцами. Сжимал и разжимал кулак. И выглядел при этом так, будто впервые видит собственную конечность.

Никого не слышал. Никого не видел.

— Отдел психологии подходит, — пояснил Диоген с терпеливым вздохом..

И на лице Диогена расплылась такая улыбка, будто ему только что налили самый дорогой виски в мире. Бесплатно. И добавили второй бокал просто так, за красивые глаза.

Антон Алексеевич повернулся к нему. Выражение лица — от «вы с ума сошли» до «я вас щас всех запишу».

— В каком смысле — подходит?

— В прямом, — Диоген уже не скрывал улыбки. Она расползалась по его лицу, как масло по горячему хлебу. — Отдел психологии подходит на первое место по образцовому поведению сотрудников. По результатам проверки.

— Проверка ещё не закончена. — Антон Алексеевич замер. Ручка в его руке дрогнула.

— Ну, по предварительным, — легко отмахнулся Диоген. — Вы же сами видите. Сотрудник проявил э-э-э выдающуюся стрессоустойчивость. Нестандартный подход к клиенту. Высокую результативность.

Он кивнул в сторону Драго — точнее, в сторону двери, за которой тот только что скрылся.

— Клиент ушёл довольный. А это, знаете ли, главный показатель. Не один плюс, не десять ставить. Тут отдельную графу вводить надо.

Он резко обернулся, чтобы записать эту мысль И замер.

Блокнота в руках не было.

Он похлопал себя по карманам. Пусто.

— Ай, блин, — сказал он с досадой. — Я свой блокнот потерял.

Взгляд его упал на Антона Алексеевича. Тот всё ещё держал свой — открытый, на исписанной странице, где только что делал пометки.

Диоген не спрашивал. Он просто выхватил блокнот из рук проверяющего.

И принялся ставить плюсы.

Жирно. Крупно. С нажимом.

Плюс. Плюс. Ещё плюс. Плюс на полях. Плюс в углу. Плюс на обороте.

Антон Алексеевич пришёл в себя только когда плюсы перекочевали на следующую страницу.

— Вы что творите?! — закричал он, вырывая блокнот обратно. — Это документация! Это отчёт! Вы мне теперь целую страницу переписывать!

— Да причём здесь страница? — Диоген поднял руки в примирительном жесте, но на лице его не было и тени раскаяния. Только довольная, сытая улыбка. — Вы лучше посмотрите на результат. Сотрудник — герой. Клиент — доволен. Отдел — образцовый. А это, знаете ли, дороже любых отчётов.

Он повернулся к Светочке:

— Светочка, я был неправ. Психологи — они всегда впереди всех. Двигатели прогресса, между прочим. Без них никак.

Светочка не ответила. Только бровь подняла. Соломон Давидович, который всё это время стоял с каменным лицом и только сейчас позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку, кивнул.

— Спасибо, Диоген Винсентович, — сказал он с достоинством. — Ценю вашу объективность.

— Объективность — моё второе имя, — парировал Диоген. И тут же, не давая слова никому другому, повернулся к Антону Алексеевичу:

— Кстати, Антон Алексеевич, время обеда уже началось. А вы своих где оставили? Ту девушку из отдела кадров и того мужчину — он задумался, пошевелил пальцами, изображая, что вспоминает, — ну, из службы контроля. Они же, поди, без вас по отделам ходят?

Антон Алексеевич замер.

— А вдруг они не пообедают? — продолжал Диоген, и в его голосе появилась елейная заботливость. — А это, знаете ли, нарушение. Порядка. Устава. Корпоративной этики. Проверяющих, между прочим, тоже должны проверять.

Антон Алексеевич медленно перевёл взгляд с Диогена на блокнот, потом на часы.

— Вы правы, — сказал он после короткой паузы. Голос его звучал глухо, будто он выносил себе приговор. — Я должен их проверить. У них тоже всё должно быть по стандарту.

— Вот-вот, — поддакнул Диоген. — Организация прежде всего.

Антон Алексеевич уже не слушал. Он сунул блокнот во внутренний карман пиджака, одёрнул его и быстрым шагом направился к выходу.

— Встречаемся здесь после обеда! — бросил он через плечо.

Дверь за ним закрылась.

Диоген выдохнул с облегчением. И тут же развернулся к Соломону Давидовичу, расплываясь в улыбке.

— Соломон! — Диоген шагнул к нему, схватил за плечи и тряхнул так, что тот едва не выронил фолиант. — Спасибо тебе огромное! Рад тебя видеть, дружище! Сколько лет, сколько зим! Как я по тебе скучал, ты даже не представляешь!

Соломон Давидович, застигнутый врасплох таким напором, только моргнул.

— Пошли-ка, — продолжал Диоген, уже разворачивая его к выходу, — пошли в твой кабинет. Поболтаем по-старому, чайку попьём. А то мы с тобой давно не виделись. Совсем дела закрутили, да?

Он уже почти вывел Соломона в коридор, когда на ходу бросил через плечо:

— Светочка, милая, принеси нам закуски к чаю. Ты же любишь, чтобы всё по-человечески.

Светочка фыркнула, но спорить не стала.

—А ты, — Диоген обернулся к Светлане Ивановне, — останься с Гришей. Его тут одного нельзя оставлять. И позови срочно Нарэка. Пусть он там с ним по-своему, по-психологически ну, побеседует. Поговорит. Тому сейчас это очень нужно.

Светлана Ивановна кивнула и шагнула к Грише, который всё ещё стоял посреди кабинета, глядя на свою руку. Рукав свисал клочьями. Под ним — чистая, розовая кожа. Ни царапины.

Диоген скрылся за дверью вместе с Соломоном.

Светочка ушла за обедом.

А Гриша так и стоял — не двигаясь, не говоря ни слова.

И только мухомор в углу, казалось, смотрел на него с уважением.

***

Диоген, не спрашивая разрешения, прошёл в кабинет Соломона Давидовича так, будто это его собственный. Но направился не к столу, не к креслу. А к книжному шкафу.

Остановился у третьей секции слева. Провёл пальцем по корешкам. Нашёл то, что искал — старую, потрёпанную энциклопедию, которую никто никогда не открывал. Потянул за корешок.

Книжный шкаф бесшумно открылся внутрь. За ним оказался бар. Небольшой, но солидный. Ряд бутылок — от простых до редких, с пожелтевшими этикетками.

Диоген просмотрел их критическим взглядом. Перебрал несколько — одну поднёс к свету, другую понюхал пробку. И, не раздумывая, достал самую дорогую. Коньяк «Курвуазье» 1962 года. На дне бутылки — янтарная жидкость, которую пить было почти кощунством.

Соломон Давидович, наблюдавший за этой сценой, хмыкнул.

— Мне просто интересно знать, — сказал он медленно, с хитринкой в глазах, — как ты узнаёшь, где я прячу?

Диоген поставил бутылку на стол, достал из шкафа два бокала — идеально чистых, без пыли — и с победным видом обернулся к старому другу.

— Соломоша, — сказал он, и в этом обращении было столько тёплой, почти семейной насмешки, что Соломон Давидович невольно улыбнулся. — Ну, я же тебя знаю. Ты не поменялся. И не поменяешься ни в этой жизни, ни в следующей. У тебя всё всегда на одних и тех же местах. Порядок — это твоя вторая сущность.

— Первая, — поправил Соломон Давидович, принимая бокал. — Первая сущность.

— Вот именно, — кивнул Диоген и разлил коньяк.

Диоген поставил бутылку на стол и только тогда опустился на стул для посетителей — напротив Соломона, по другую сторону массивного начальнического стола.

Какое-то время они молчали. Пили. Смотрели друг на друга — сквозь время, сквозь годы, сквозь всё, что было и чего уже не вернуть.

— Ты давно ко мне не заходил, — тихо сказал Соломон. Без упрёка. Без обиды. Констатация факта. — Перестал проведывать. Не звонишь. Не заезжаешь.

Диоген посмотрел на него долгим взглядом. Отпил ещё коньяка.

— Соломон, — сказал он. — Я сейчас вспомнил тебя ещё совсем зелёным. Помнишь, как ты голодный с улицы в окно смотрел? Там, в квартале, где Исаак играл.

Соломон поморщился, но не перебил.

— Исаак Менделевич, — уточнил он. — Он потом в Вену уехал. Вернулся через двадцать лет. Всё на скрипке надеялся Розочку покорить.

— Вот-вот, — Диоген усмехнулся. — Для Розочки. Для красавицы вашего квартала. А Розочка на него смотрела с восхищением. А ты стоял под окном, голодный, злой и влюблённый.

— Злость — плохое чувство, — тихо сказал Соломон Давидович.

— Да ладно, — отмахнулся Диоген. — Ты же добился всего. Всей жизни. О которой тогда мечтал.

Соломон вздохнул. Посмотрел на свои руки — старые, но ещё сильные.

—На скрипке так и не научился играть. Куда бы я ни ходил, к кому бы ни обращался Все в один голос твердили: «Медведь на ухо наступил. И ничем не излечить». — Он поднял бокал, посмотрел на свет. — Всю жизнь мечтал сыграть хотя бы одну мелодию. Для неё.

— Нууу, — Диоген поднял свой бокал в насмешливом тосте, — Розочка в итоге досталась тебе.

— Досталась, — эхом отозвался Соломон. — Ты перестал ко мне ходить. Проведывать меня. Навещать. Из-за того, что тогда в тот вечер Розочка тебя выставила за дверь?

Диоген усмехнулся. Грустно. Беззлобно.

— Нет, Соломон. Что ты. — Он откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Просто в тот момент я понял: я пристроил своего котёнка в хорошие руки. И ему теперь ничего не угрожает. А у меня, ты знаешь, дел всегда полно. Туда сходи, сюда забеги.

Повисла пауза. Тяжёлая. Долгая. Слишком много лет слишком многого не договаривать — это не исправляется одним разговором.

И в этот момент дверь в кабинет приоткрылась.

Светочка вошла без стука. С подносом. Поставила перед Соломоном Давидовичем полноценный обед: тарелку горячего супа, второе с котлетой и пюре, салат, хлеб, чай в большом стакане. А Диогену швырнула через весь стол пирожки в кульке.

Диоген проводил её взглядом, потом перевёл его на Соломона.

— И вот за что? — возмутился он. — Почему она так со мной? За что, я тебя спрашиваю?

Соломон Давидович спокойно отрезал кусочек мяса, положил в рот, прожевал. И только потом ответил — неторопливо, с лёгкой усмешкой:

— Ты в 1928 году открыл в Центральном клубе Союза строителей в Москве

Диоген замер. Пирожок застыл на полпути ко рту.

— стриптиз-клуб, — продолжил Соломон. — С проститутками.

Диоген чуть не задохнулся. Закашлялся, замахал рукой, поперхнулся. Потребовалось несколько секунд, чтобы откашляться и обрести дар речи.

— Са-Са-Соломон! — выдохнул он, и голос его зазвучал на пол-октавы выше обычного. — Ты профессор! Уважаемый человек! Откуда такие слова — «проститутки»?!

Он вскочил, сделал шаг к шкафу, развернулся, шагнул обратно. Жёлтые глаза горели праведным гневом.

— Я нёс культуру в народ! — заявил он, прижимая руку к груди. — Я просвещал! Я показывал трудящимся новые формы искусства! Экспрессия тела! Раскрепощение! Танцы, которые снимают стресс и повышают производительность труда!

Он перевёл дыхание и продолжил с ещё большим воодушевлением:

— И да, между прочим! Сейчас это называется стриппластика! Вид спорта! Соревнования проводятся! Олимпиады! — Он воздел указательный палец к потолку. — А ты говоришь — «проститутки». Какая пошлость, Соломон. Какая узость мышления.

Он сел обратно, отпил коньяк — уже не смакуя, а залпом, будто собирался с силами.

— Я уважаю строителей, ты же знаешь, — сказал он тише, почти проникновенно. — Тяжёлый труд. Бетон. Арматура. Высоты. У них каждый день риск для жизни. И я должен был на их заработанные деньги облегчить и разнообразить их унылую, серую жизнь.

Он развёл руками, изображая щедрость души.

— Чтоб они пришли после работы, увидели красоту, вдохновились, забыли про заусенцы и забитые гвозди. Чтоб на следующий день работали с удвоенной энергией! Это профсоюзная забота о трудящихся! Это социальная ответственность! Я хочу, чтобы ты объяснил этой взбалмошной девице: я не преступник. Я меценат. Пионер новых форм досуга. Я реформатор!

Диоген откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и, кажется, обиделся по-настоящему.

— Ну? — спросил он. — Что ты на это скажешь?

Соломон Давидович доел мясо. Вытер губы салфеткой. Посмотрел на Диогена поверх очков.

— Я скажу, — произнёс он спокойно, — что в 1929 году тебя за это дело посадили. И что сидел ты не в санатории. И что Светочка тогда же от тебя ушла. И что до сих пор, спустя почти сто лет, она швыряет в тебя пирожками.

Диоген открыл рот. Закрыл. И снова открыл.

— Остывшими, — добавил он с обидой в голосе. — Пирожки остывшими, Соломон. Даже не разогрела.

— Заслужил, — отрезал Соломон Давидович и взял вилку заново.

Диоген тяжело вздохнул, откинулся на спинку стула, уставился в потолок.

— Вот всю жизнь так. Двести лет вместе, — сказал он задумчиво. — Сто — порознь. И всё одно и то же. Пирожки. Капустные. Остывшие.

— Это называется «характер», — спокойно заметил Соломон. — У неё есть. У тебя — тоже. Вы друг друга стоите.

Диоген хотел что-то возразить, но передумал. Махнул рукой.

Соломон отодвинул тарелку. Поднял глаза на Диогена.

— Я так понимаю, — тихо спросил он, — Гришу ты тоже забираешь?

Диоген замер с пирожком на полпути ко рту. Жёлтые глаза на мгновение потухли.

— Забираю, — ответил он буднично. — Соломон, я просто так людей не забираю. Ты это знаешь.

— Знаю, — сказал Соломон. И замолчал.

Соломон отодвинул тарелку. Посмотрел на пирожки. Потом на Диогена.

— Но я тебе обещаю, — сказал он тихо, но твёрдо. — Если предотвратим катастрофу, твои психологи вернутся на свои места.Слово Баюна.

Соломон Давидович медленно кивнул.

— Я тебе верю,старый бродяга — сказал он.

Глава 20

Светлана Ивановна достала телефон, быстро набрала сообщение — «Срочно в кабинет Гриши» и отправила.

Потом она тихо села в кресло психолога — то самое, где обычно сидел Гриша. Сложила руки на столе. И замерла.

Она смотрела на него. Минуты шли. Десять, наверное.

Гриша ходил кругами. Не большими. Не быстрыми. Так — от стола к окну, от окна к стене, от стены снова к столу. Руки сжаты в кулаки. Плечи напряжены. Он что-то обдумывал. Пытался сложить кусочки пазла, которые не складывались. Ходил и ходил, и от этого хождения у Светланы Ивановны начала кружиться голова.

— Гриша, — тихо позвала она.

Тот не услышал. Продолжал ходить.

— Гриша, — громче.

Остановился.

— Ты в порядке? — спросила Светлана Ивановна мягко. Очень мягко. Как мама, которая боится спугнуть.

Гриша посмотрел на свою руку.

— Не знаю, — сказал он. И это было честнее любого «нормально» или «всё хорошо».

И тут Гриша поднял голову. Замер.

Потому что он увидел — ясно, отчётливо.

Перед ним сидела не просто женщина. Белоснежные одежды струились, хотя в кабинете не было ветра. Белые, как лунный свет, волосы падали на плечи. Голубые глаза светились изнутри — мягко, тепло, но так, что хотелось зажмуриться.

А за спиной — крылья.

Огромные, белые, пушистые на концах и прозрачные у основания. Они колыхались в такт дыханию, будто жили своей жизнью.

На одно мгновение образ дрогнул. Вместо женщины с крыльями мелькнула большая белая птица — стройная, гордая, с длинными маховыми перьями. А потом снова стала женщиной. Но крылья остались.

Гриша выдохнул — тихо, осторожно, словно боялся, что она исчезнет, если он сделает лишнее движение.

— А вы кто? — спросил он.

Женщина улыбнулась. Спокойно. Тепло.

— Я Светлана Ивановна Хумай, — сказала она. — Птица счастья.

Она чуть наклонила голову, всматриваясь в его лицо — не в глаза даже, куда-то глубже.

— Я приношу удачу, — продолжила она негромко. — Храню тех, кому суждено долго жить. И вижу то, что другие не замечают.

Она помолчала. И добавила, чуть тише:

— А ещё я вещунья.

Гриша молчал. Переваривал.

— Вещунья? — переспросил он наконец.

— Предсказываю, — пояснила Хумай. — Не всё подряд. Только важное. Только то, что уже почти случилось или вот-вот должно.

Она протянула руку, но не коснулась.

— Ой, — сказала она вдруг, совсем другим тоном, удивлённым, даже радостным. — Ой, как интересно.

Гриша насторожился.

— Что?

— Тебя коснулось, — Хумай убрала руку и посмотрела ему прямо в глаза. — Хозяйка любви к тебе прикоснулась.

Она улыбнулась. Широко. Таинственно.

— Очень интересно, — повторила она. — Очень.

— И что теперь?

— Не знаю, — Хумай пожала плечами. — Может, пройдёт мимо, если ты ей не понравишься. А может, и одарит. А вот как ты воспользуешься её подарком — это уже от тебя зависит.

Гриша помотал головой, прогоняя наваждение.

— Ладно, — сказал он глухо. — Мне сейчас явно не до любви. Понимаете? У меня рука.

Хумай посмотрела на его рукав.

— Ну, рука, — сказала она спокойно. — Только у тебя там рукавчик порванный. Это же была драка. В драке всегда что-то рвётся, ломается.

— Вы не понимаете, — сказал он тихо. — У меня рука была разорвана от плеча до кисти. Клыками. А сейчас

Он не договорил.

Потому что в этот момент дверь распахнулась и в кабинет влетел Нарэк.

— Что случилось? — выпалил он с порога. — Почему меня вызвали? Срочно? Что за

Он остановился.

Увидел Гришу.

Гриша стоял посреди кабинета. Волосы — дыбом, лицо — бледное, под левым глазом — разводы чужой крови. Рубашка — в клочья, правый рукав висит тряпкой. Весь — в странных чёрных разводах, похожих на копоть.

Но глаза — живые. Уставшие, потерянные, но живые.

И когда он увидел Нарэка, лицо его на секунду просветлело. Как у человека, который бредил в пустыне и вдруг заметил караван.

— О, Нарэк, — сказал Гриша, и в голосе его проступила такая облегчённая, почти детская радость. — Ты мне как раз очень нужен.

Он шагнул к нему, споткнулся о собственные ноги, выпрямился.

— Понимаешь — Гриша провёл рукой по лицу, размазывая чужую кровь. — Мне нужен психолог.

Нарэк замер.

— Что?

— Психолог, — повторил Гриша. И добавил тише: — Или специалист посерьёзнее. Я не знаю. Я я ничего не понимаю.

— Подожди, — Нарэк поднял руку, останавливая его. — Что случилось?

— Понимаешь, у меня была сессия с Драго, — начал объяснять Гриша.

— С Драгооооо? — Нарэк выпучил глаза, и голос его сорвался на фальцет. — Какая сволочь привела к тебе Драго?!

— Да никакая сволочь, — запнулся Гриша. — Вернее, никто не привёл. Я вышел в коридор. Он там стоит. Спросил: «Вы на психотерапию?» Он кивнул. Ну я подумал ко мне и пригласил.

Нарэк схватился за голову.

— Ты пригласил вампира в кабинет?! — зашипел он. — Один? Без подстраховки? Господи, почему ты живой?!

Гриша открыл рот, но не успел ответить.

— Он его побил, — невозмутимо сказала Светлана Ивановна.

Она сидела за столом, подперев щёку рукой, и смотрела на них с лёгким, почти скучающим интересом — будто обсуждала прошедший сериал.

Нарэк и Гриша одновременно повернулись к ней.

— Он его всего лишь побил? — переспросил Нарэк, не веря своим ушам.

— Нет, — поправила Светлана Ивановна. — Не он его. Гриша побил Драго.

Нарэк замер. Открыл рот. Закрыл.

— Это была кодировка, — продолжила она всё тем же ровным голосом. — Чтобы тот не жрал психологов. По крайней мере, Гриша так орал на весь кабинет.

— Это сейчас вы серьёзно? — ошеломлённо спросил Гриша у вещуньи.

Хумай качнула головой — медленно, торжественно, словно подтверждала показания под присягой.

— Я просто в шоке, — Нарэк свалился в кресло для клиента.

— Я, вообще-то, тоже, — сказал Гриша. — И надеялся на твою помощь. Я побил клиента. Теперь меня, наверное, уволят.

— Ну почему же, — опять встряла Светлана Ивановна. — Психотерапия помогла. Клиент ушёл в прекрасном расположении духа. Теперь он будет проситься только к тебе на сеансы. Я бы тебе посоветовала прикупить какой-нибудь тренировочный костюм из тех, что самбисты носят. Они говорят прочные. Но всё равно не меньше трёх штук.

Гриша плюхнулся на подоконник.

— Это шутка? Это очень и очень плохая шутка.

— Я вообще-то не шучу.

— Так давай рассказывай всё по порядку, — очнулся Нарэк.

И Гриша стал рассказывать. Как проходил сеанс, как он отключился и как потом очнулся.

Гриша сунул свою руку — розовую, чистую, без единого шрама — прямо ему под нос. Потом развернулся к Хумай.

— И как это понимать, я вас спрашиваю? Я что, не человек? Я тоже, мать твою, сущность?