Будни психолога для нечисти. Хроники отдела межвидовой коммуникации

— Шурочка, ты умница, — добавила Наталья Викторовна, тепло улыбнувшись голограмме. — И вообще, что такое врачебная тайна перед концом света? Бумажка, и только.

— У нас, между прочим, в архиве такие тайны хранятся, что ваша врачебная база — детский лепет, — хмыкнула Наталья Михайловна. — Так что не кипятись, Нарэк.

— Тем более, — вставила Светлана Ивановна с хитрой улыбкой, — Шурочка не для себя старалась. Для Андрея. А ради любви, как известно, все средства хороши.

Шурочка порозовела. Голографическая эльфийка явно не знала, куда девать глаза. Её крылья смущённо затрепетали.

— Я не — начала она, но вещуньи уже перебили её дружным «всё-всё, молчи».

— Ладно, — сказал Нарэк, сдаваясь под натиском четырёх разгневанных птиц. — Но если это всплывёт

— Не всплывёт, — пообещала Наталья Михайловна. — Мы умеем хранить секреты. У нас работа такая.

— Угу, — поддакнула Елена Владимировна. — Тысячи лет храним — и ничего.

Нарэк махнул рукой и замолчал. Спорить с вещуньями, когда они в таком настроении, было себе дороже. Они могли и проклясть не глядя — для них это как чихнуть.

Список сокращался на глазах. Семьдесят тысяч превратились в тридцать. Потом в двадцать. Потом в десять.

— Вот теперь можно работать, — сказала Шурочка, откидываясь на спинку виртуального кресла с видом человека (ну, голограммы), который только что разгрузил вагон угля. — Осталось девять тысяч шестьсот сорок два кандидата.

— Девять тысяч? — простонала Наталья Викторовна, схватившись за голову. — Это всё ещё много!

— Это в семь раз меньше, чем было, — заметила Шурочка тоном учительницы, объясняющей прописные истины. — Плюс мы отсеяли тех, кто явно не годится.

— А неявно? — спросила Елена Владимировна, прищурившись.

— Неявно — ваша работа, — Шурочка развела руками. — Я своё сделала. Дальше — сканирование вещим оком.

— И как мы это сделаем за четыре дня? — спросила Наталья Михайловна, и в её голосе прозвучала неприкрытая паника.

— А никак, — честно ответила Шурочка. — Поэтому надейтесь на чудо. И на то, что богатыри сами себя проявят.

— Богатыри — они такие, — вздохнула Елена Владимировна. — Их на подвиг звать надо, а они, как страусы, голову в песок.

— Или в монитор, — добавила Наталья Викторовна, глядя на потухший экран.

— Или в чашку с чаем, — усмехнулась Наталья Михайловна, отодвигая своё уже остывшее варево с видом глубокого разочарования.

— Ладно, — сказал Нарэк, поднимаясь и потягиваясь. — Девять тысяч — это не семьдесят. Может, и успеем. Если повезёт. Я пока тоже просмотрю кандидатов, может, знакомые будут попадаться неблагонадёжные — я дам вам знать.

Шурочка выключила экран и сложила виртуальные руки на груди с видом выполненного долга.

— Кандидаты готовы. Адреса и места работы — у вещуний. Теперь их очередь.

— Пошли, девочки, — вздохнула Наталья Михайловна, с трудом поднимаясь на ноги. — Ноги бить.

— И туфли жалеть, — добавила Елена Владимировна, поправляя идеальную причёску, которая, кажется, уже начала сбиваться от переживаний.

— И нервы, — подытожила Наталья Викторовна.

Одна за другой вещуньи взяли свои списки и направились к выходу. Походка у них была бодрая, но в глазах читалось: «Господи, за что нам это?».

— Шурочка, — сказал Андрей, когда дверь за ними закрылась. — Ты молодец.

— Я знаю, — ответила голограмма, но в этот раз её голос прозвучал чуть мягче, почти по-человечески.

— Но больше базы не ломай. Ладно?

— Постараюсь, — уклончиво ответила Шурочка, и в её «постараюсь» отчётливо послышалось «не обещаю».

Андрей вздохнул и покачал головой.

— Дожились, — повторил он слова Гоши, но уже без прежнего возмущения — скорее с каким-то странным, почти горьким смирением. — Нейросети уже сами решают, как нас защищать.

— Это плохо? — спросила Шурочка, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на тревогу.

— Не знаю, — честно ответил Андрей. — Посмотрим.

В архиве снова стало тихо. Только тихо гудел сервер где-то за стенами, да где-то далеко, этажами ниже, продолжалась обычная жизнь корпорации. Которая, сама того не зная, стояла на пороге конца света.

А время шло. Неумолимо. Как песок сквозь пальцы.

Глава 17

Придя на работу, Гриша не успел даже снять пальто — его перехватила Светочка. Она стояла в коридоре с таким видом, будто ждала его с самого утра.

— Гриш, ты как?

— Нормально, — буркнул он, отводя глаза. Ему было стыдно. За вчерашний срыв. За то, что орал на сестру. За то, что позволил эмоциям взять верх. Психолог, блин. Сам себе помочь не может, а клиентов собирается лечить.

Светочка посмотрела на него внимательно, но расспрашивать не стала. Только кивнула.

— Хорошо. К тебе сейчас зайдёт клиент. Он не в нашей корпорации работает, друг Соломона Давидовича. Периодически приходит — спустить пар. Сегодня Соломон Давидович очень занят, поручил его тебе.

— Хорошо, — просто ответил Гриша. Что ещё он мог сказать?

Он зашёл в кабинет, сел в кресло, положил перед собой блокнот. Достал ручку. Сделал глубокий вдох. Попытался собраться.

Через минуту дверь открылась.

И вошёл он.

Высокий. Крепкий. С сединой на висках и глазами, в которых горела усталость — такая, что её можно было резать ножом. На нём был строгий костюм, но пиджак расстёгнут, галстук ослаблен, будто он уже давно махнул на всё рукой.

— Здравствуйте, — сказал он, опускаясь в кресло без приглашения. — Я Роман Ильич . Соломон занят, сказал, вы меня послушаете.

Гриша молча подвинул к нему чашку чая. Кивнул.

— Понимаете, я на грани, — продолжил Роман Ильич , и голос его дрогнул. — Мне не то что некому рассказать, что накопилось. Мне нельзя этого делать. Я ведь Тлепш.

Увидев, как Гриша вопросительно поднял бровь, он усмехнулся — но усмешка вышла горькой, будто он проглотил что-то несъедобное.

— Бог кузнечного ремесла. А раньше кузнецы были двигателями прогресса. — Он говорил медленно, с каким-то древним, почти забытым ритмом. — Лекарь. Чинил нартам покалеченные в схватках стальные бёдра и черепа. Да и другие болезни учился сам исцелять. И людей обучал их лечить.

— Очень интересно, — Гриша постарался, чтобы голос звучал ровно. — Рассказывайте.

— Здесь кричать хочется, а не рассказывать, — Роман Ильич снова усмехнулся, и от этой усмешки Грише стало не по себе. Не потому, что страшно. А потому что он увидел в ней ту самую усталость — ту, что не лечится чаем и выходными.

Он сделал паузу. Отпил чай. Поставил чашку на стол — и вдруг, будто прорвало.

— Я главный врач, знаете ли. Медицину разваливают. Врачей нет. На каждого пациента — пятнадцать минут. Вместе с бумагами. Понимаете? Пятнадцать минут на человека. За которые он должен успеть выслушать, осмотреть, поставить диагноз, назначить лечение и заполнить три страницы отчёта.

— Это невозможно, — тихо сказал Гриша.

— Невозможно, — согласился Роман Ильич . — Но они должны. Потому что если не уложатся — урежут зарплату. Или выпишут штраф. Или поставят выговор. Ты не уложился — ты виноват.

Он отпил чай. Поставил чашку.

— Зарплата у врачей — смехотворная. Премии урезали. Молодые специалисты не идут. А те, кто идёт, уходят через полгода. Потому что работать за копейки, слушать, что ты «не справляешься», и ещё отчитываться перед каждой комиссией , это не каждый выдержит.

— А вы? — осторожно спросил Гриша.

— А я выдерживаю, — Роман Ильич посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то древнее, тяжёлое, нечеловеческое. — Мне легче. Я могу помогать. Магией. Поддерживать коллег, когда они на пределе. Помогать больным, когда боль слишком сильна. Но даже меня не хватает.

— И вы не можете всё время ходить по палатам?

— Не могу, — честно сказал Роман Ильич. — У меня самого бумажной работы выше крыши. Отчёты, планы, проверки, балансы. Вся эта бюрократия, которая убивает живое.

Гриша слушал. Не перебивал. Только кивал, давая понять, что он здесь, что слышит, что не отвернулся.

— Знаете, — сказал Роман Ильич , глядя в окно, за которым серело хмурое московское небо, — я не жалуюсь. Честно. Я понимаю, что время такое. Деньги важнее здоровья. Отчёты важнее людей. Но иногда иногда мне хочется взять свой старый молот и ну, неважно.

Он замолчал. Помолчал. Потом добавил, и голос его стал глухим, будто он говорил сам с собой:

— А тут ещё новая напасть. Люди ставят себе диагнозы в интернете. Но сейчас они пошли дальше , им ставит диагнозы нейросеть. Как она может их поставить? Человеческий организм нельзя лечить по шаблонам. У каждого он индивидуален. Да вы знаете это. Сейчас модно, что у тебя психолог — нейросеть. Она хвалит пациента без перебоя. Но душу так не вылечишь. Душа у каждого особенная. И только живой может живого чувствовать.

— Это да, — тихо согласился Гриша.

— Раньше целитель, врач это была уважаемая профессия, — продолжал Роман Ильич . — А сейчас моим людям швыряют в лицо распечатанные диагнозы нейросети и унижают: «Врачи глупые, никчёмные люди». А мы терпим. Терпит старая гвардия. Ведающие, полукровки и немного людей. А молодёжь терпеть не хочет. Она заканчивает институты и, попробовав поработать, уходит — бог знает куда. И я их не держу. Я понимаю.

Он прикрыл глаза. На секунду показалось, что он сейчас заплачет. Но нет. Только желваки заходили на скулах.

— Вот и стараюсь своей магией поддерживать коллег и помогать больным. А когда в немоготу — иду к Соломону. — Роман Ильич усмехнулся, и в этой усмешке мелькнуло что-то тёплое, почти домашнее. — Я ведь и его когда-то учил. И наставника его, Бехтерева.

Гриша вздрогнул. Соломон Давидович , ученик Бехтерева. Это он знал. Но чтобы его учил сам Тлепш В голове не укладывалось.

— Он был хорошим учеником, — продолжал Роман Ильич , не замечая его реакции. — Упёртый. Голодный. Злой на весь мир. Но — живой. Хотел учиться. Хотел помогать. Я таких узнаю сразу.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки — большие, с чёткими въевшимися линиями, с мозолями, которые не скрыть никаким кремом.

— Иногда мне становится страшно, — сказал он почти шёпотом. — Я представляю, что когда-нибудь уйдёт и эта гвардия. За грань. Кто останется у человечества? Кто будет лечить? Не нейросеть. Не чиновник. Не менеджер с годовым отчётом.

Он допил чай. Поставил чашку.

Они помолчали. Долго. Каждый думал о своём. Гриша — о том, что он, психолог с красным дипломом, не знает, как помочь сущностям. Роман Ильич о своём, древнем, наверное, очень тяжёлом.

— Спасибо, Григорий, — сказал он, поднимаясь. — За чай. Мне просто нужно было выговориться.

— Приходите ещё, — сказал Гриша. И это было искренне. Не дежурное «записывайтесь на приём», а человеческое, живое. — Чай всегда будет.

Роман улыбнулся. Впервые за весь разговор — по-настоящему. Тепло. Почти по-домашнему.

— Приду, — сказал он. — Вы хороший слушатель.

Гриша хотел ответить что-то ещё, но Роман Ильич уже шагнул к двери. Остановился. Обернулся.

— Знаете, — сказал он, — а ведь когда я сюда шёл, думал: «Ещё один психолог, который скажет, что мне нужно отдохнуть, выспаться, взять отпуск». А вы — не сказали.

— А что бы вы ответили, если бы сказал? — спросил Гриша.

— Сказал бы, что отпуск не лечит, когда болит не тело. — Роман Ильич усмехнулся. — Но вы и так это знаете.

Дверь закрылась. Тихо. Мягко. Без звука.

Гриша смотрел на пустое кресло. На след от чашки на столе — маленькое мокрое пятно. На мухомора в углу, который, кажется, смотрел на него с немым вопросом: «Ну как, психолог? Помог?»

— Не знаю, — ответил он мухомору. — Я просто выслушал.

Мухомор молчал. Но Грише показалось, что он чуть качнулся. Одобрительно. Или обнадёживающе , не разобрать.

Гриша открыл планшет. Написал одну фразу:

«Клиент: Роман Ильич. Проблема: выгорание, усталость от системы, страх, что некому будет лечить людей. Рекомендовано: продолжать. Потому что больше некому».

И закрыл планшет.

Гриша не успел дописать заметку про Романа Ильича, как дверь кабинета распахнулась с такой силой, что мухомор в углу испуганно прижался к стене.

— Нечаев? — рявкнул низкий голос, от которого, казалось, зазвенели стёкла.

Гриша поднял голову. Мужчина вошёл в кабинет неторопливо, но с такой уверенностью, будто здесь не кресло для клиентов стояло, а поле боя, где он уже всё разведал и знал, куда наступать. Невысокий, коренастый, сбитый так, будто его лепили из гранита и арматуры, но при этом с удивительно лёгкой, почти кошачьей походкой. Лицо скуластое, обветренное, в уголках губ — въевшаяся усталость. А глаза — живые, цепкие, насмешливые. Такие бывают у людей, которые видели смерть не в новостях, а в двух шагах от себя.

Он рухнул в кресло так, что то жалобно скрипнуло, вытянул ноги и с хрустом потянулся.

— Саня, — представился он. — Александр Очир-Горяев, если по паспорту. Но паспорт я в окопе потерял.

Гриша открыл планшет.

Экран мигнул и выдал:

«Александр Очир-Горяев .Урал-батыр — герой башкирского эпоса. Вечный борец за справедливость. Обладал неиссякаемым оптимизмом, любил подшучивать над врагами. Совершал подвиги ради защиты людей. Энергетический потенциал: высокий. Рекомендуется: напоминать, что он не один».

Гриша поднял глаза.

— Слушаю.

— Сказали, я слишком много на себя беру, — Саня потянулся к карману куртки, достал плоскую металлическую фляжку, открутил крышку. — Будешь?

— На работе, — вежливо отказался Гриша.

— А я не на работе. Меня отправили. В смысле — в тыл. К психологу. «Проветрись, Урал-батыр, — передразнил он кого-то невидимого, — а то скоро сам станешь злым духом». — Он сделал глоток, крякнул, убрал фляжку. — Ну вот я и проветриваюсь.

— Что случилось?

— Да то же, что всегда, — Саня откинулся на спинку кресла. — Воюем. С нечистью. Которая пришла на нашу землю. Там, на передке, всякой твари хватает. — Он начал загибать пальцы. — Английские спрайтганы — духи-бесы, гадость ещё та. Немецкие драуги — упыри, только злее. Французские дюрасьены, которые по ночам людей душат. Вообще долго перечислять. И все хотят нашу территорию. И со всем этим надо что-то делать.

— И вы делаете?

— А кто? — Саня усмехнулся. — У них, знаешь, технологии развитые. Они их клонированием клепают. А у нас в России до сих пор всё естественным путем идёт — люди своей верой и фантазией нечисть порождают. Там-то всё, дудки. Толерантность, она любые естественные процессы рождаемости сдерживает. Во всех сферах, между прочим.У них, знаешь,экипировка — «Rheinmetall» и «BAE Systems», оружие — «H&K», «FN Herstal», прицелы — «Aimpoint», «EOTech». Всё по последнему слову, упакованы с иголочки. А у нас, как всегда, оснащены в ни хрена. Да нам не привыкать. Я, когда начинал подвиги, вообще с голыми руками ходил. Урал-батыр, между прочим, сын бедного охотника, не из богатых. Никакой тебе «Лексуса» с бронепакетом. На себе всё тащил, на своём горбу.

Он отхлебнул из фляжки.

— И полчки мои привыкли. Алпамыш из башкирского эпоса , тот вообще мог воевать без оружия, одним умом. Сосруко из нартов , его и топором не пробить, бока железные. Урузмаг — стратег, из ничего план боя скрутит. Челахсарт лучник, из какого-то обрезка такой самострел сделает, что враг без штанов останется. Алешка , Добрыня и Илья сам знаешь голыми руками порвут вместе с «Rheinmetall» и «BAE Systems»

Гриша аж подскочил.

— В смысле? Три богатыря ещё живы?

— А че им сделается? — Саня пожал плечами. — Мы все полукровки. О нас помнят. Нас подпитывают. Сказания, фильмы, картинки в интернете. Эти последнее время вообще, как сейчас говорят, мультимедийные личности. Устали уже слушать, как мы их стебём.

Гриша перевёл дух.

— И давно вы все вместе?

— Давно, — Саня посмотрел куда-то вдаль, сквозь стену. — Я и сам уже счёт потерял. Но знаю одно: пока мы вместе — мы стоим. А когда друг друга подкалываем — вообще врагу несдобровать.

Саня замолчал, сжал фляжку в руке. Гриша не торопил

— Знаешь, в чём их беда? Врагов наших. Нечисть их — тупая. У неё всё по правилам. И правила те — уничтожить, убить, разорвать. Экипировка у них, мать её, «Rheinmetall» и «BAE Systems», оружие — «H&K», сам знаешь, прицелы — на любой вкус. Всё по последнему слову, упакованы с иголочки. И они уверены в своём превосходстве. Сидят в своих бронежилетах, как в коконах. Думают, раз техника крутая — значит, они уже победили.

Он усмехнулся, и усмешка вышла хитрой, почти мальчишеской.

— А наша нечисть — хитрая. Изворотливая. На выдумки большая мастерица. Потому что у нас никогда ничего не было. Никто нас не экипировал. Никто не клонировал. Мы сами по себе, из грязи да из сказок. Поэтому мы любое дерьмо в оружие превратим. Любую дыру в засаду. Любую отвёртку в копьё.

Он замолчал, усмехнулся шире.

— А как известно, ерунда война — главное манёвры. Иной раз враг на тебя смотрит, видит: бронежилет хреновый, оружие древнее, связи нет. Уже празднует победу. А ты — раз! — и под землю ушёл. Или сверху упал. Или в болоте растворился. Или просто взял и не умер. Потому что не положено.

Он горестно вздохнул, поправил воротник.

— Хотелось бы, конечно, чтобы и нас так же одевали. Но не нам быть в печали. Нам не до того. На том и стоим , что плечо к плечу. Своих не бросаем. И врага не боимся. А если боимся , не показываем.

Гриша молчал. Смотрел на Санины руки. Сильные, сбитые, в мелких шрамах. Руки человека, который держал не только оружие, но и чью-то жизнь, когда она уже почти ушла.

— Тяжело вам, — сказал Гриша не вопросом, а утверждением.

— Бывает, — Саня пожал плечами. — Но мы не жалуемся. Это ваше дело, психологи, жалобы слушать. А наше — воевать.

Он поднялся. Поправил поясницу. Посмотрел на Гришу долгим взглядом.

— Ладно. Пойду я. А то засиделся.

Гриша тоже встал.

— Спасибо вам за всё! — сказал он, и голос его прозвучал негромко, но твёрдо. — За то, что защищаете всех нас.

— Не за что, — Саня усмехнулся. — И мухомору своему скажи: молодец, не обосрался.

— Обязательно, — серьёзно кивнул Гриша.

Дверь закрылась. Мухомор молчал. Но Грише показалось, что он чуть заметно кивнул. Мол, знаю. Не в первый раз.

Гриша открыл планшет, написал:

«Клиент: Александр Очир-Горяев (Урал-батыр). Проблема: выгорание, гиперответственность, усталость от войны, невозможность делегировать. Рекомендовано: продолжать. Потому что больше некому».

*****

К обеду группа Антона Алексеевича, наконец, добралась до отдела психологии.

Баюн, который всю дорогу шел и с удовольствием, наблюдал за работой инквизитора, вдруг сдулся. Плечи его поникли, а походка из уверенной превратилась в шаркающую.

— Антон Алексеевич, — осторожно начал он, когда они остановились перед дверью с табличкой «Отдел адаптации и межвидовой коммуникации». — А может, не надо?

— В каком смысле — не надо? — Антон Алексеевич поднял бровь. Миллиметр. Ровно на столько, чтобы Баюн почувствовал себя нашкодившим котёнком.

— Ну, там же психологи, — Баюн понизил голос. — Они вечно с этими своими чувствами. Сопли, рефлексия, «а как вы себя ощущаете в данный момент». Скукотища. Никакого порядка. Никаких стандартов.

— Тем более нужно проверить, — отрезал Антон Алексеевич, доставая папку. — Все отделы должны быть осмотрены. Это приказ.

— Но

— Вы не хотите идти? — Антон Алексеевич посмотрел на него поверх очков. В его взгляде читалось что-то среднее между подозрением и лёгким торжеством. — Есть причины?

Баюн замялся. Замялся так, что Светлана Ивановна, которая всё это время стояла рядом не выдержала — фыркнула ,у неё хитро блеснули глаза.

— Диоген Винсентович, — сказала она с лёгкой улыбкой, — у вас что, личные мотивы?

— Нет у меня никаких личных мотивов, — слишком быстро ответил Баюн. — Просто не люблю я этих психологов. Они всё время лезут в душу.

— Это их работа, — заметил Антон Алексеевич сухо. — Как у нас с вами.

— У нас с вами работа — проверять порядок, а не копаться в чужих травмах.

— Психологическая помощь сотрудникам — тоже часть порядка, — не сдавался Антон. — Эмоциональная стабильность влияет на производительность труда.

— В общем, я считаю, что нам не нужно туда идти. Там и так всё понятно: сидят, чаи гоняют, клиентов слушают. Никаких нарушений. Ну, может, горшки с цветами не там стоят. Но это не страшно.

— Горшки с цветами, — Антон быстро записал что-то в папку. — Вы упомянули горшки с цветами. Это уже потенциальное нарушение эргономики рабочего пространства.

— Я не упомина

— Упомянули, — не глядя на него, сказал Антон. — Идём.

Он решительно толкнул дверь.

Баюн схватил Светлану Ивановну за рукав.

— Я не пойду, — прошептал он. — Светка. Она меня сглазит на расстоянии.

— Она Хозяйка перекрёстков, — напомнила Светлана Ивановна. — Она и так может вас сглазить на расстоянии. Куда бы вы ни пошли.

— Вот поэтому я и не хочу туда идти! Она меня увидит, и сразу начнутся эти дороги. Кривые. С выбоинами. В никуда.

— Вы параноик, Диоген Винсентович.

— Я реалист, — отрезал он. — Тысячу лет прожил с этой женщиной. Знаю, чего ожидать.

— А чего ожидать?

— Всего, — трагически выдохнул Баюн. — Она может сделать вид, что меня не замечает. Это самое страшное. Или начнёт улыбаться. Вежливо. Так, что мороз по коже. Или, что ещё хуже, спросит: «Так ты пришел ко мне с проверкой, Диоген?» И будет смотреть так, будто знает ответ, и он ей очень не нравится.

Антон Алексеевич уже стоял в отделе психологов и с нетерпением постукивал папкой по бедру.

— Вы идёте или мне начать без вас?

— Идём-идём, — буркнул Баюн и, подхватив Светлану Ивановну под локоть, буквально втащил её в приёмную.

***

Они вошли в приёмную и замерли.

Дверь кабинета Соломона Давидовича распахнулась, и на пороге появился он сам. Вид у начальника отдела был необычный. На привычном пиджаке поверх наручей — какие-то кожаные руны, на шее амулет с синим свечением, в руках старая потрёпанная книга. Рядом с ним стояла Светочка с целой стопкой амулетов и защитных печатей.

— Доброе утро, — сказал Антон Алексеевич, шагнув в приёмную. Папка под мышкой, блокнот в руке, ручка наготове.

— Недоброе, — ответила Светочка.

—Проверка. Все отделы должны быть осмотрены, — голос Антона Алексеевича звучал ровно, будто он диктовал пункт инструкции. — В том числе и ваш.

Светочка медленно подняла глаза. Взяла себя в руки. Рядом с ней Соломон Давидович замер, сжимая свою старую книгу так, что костяшки побелели.

Диоген, стоявший чуть поодаль, делал вид, что его здесь нет. Смотрел в потолок, насвистывал себе что-то под нос, переминался с ноги на ногу. Светлана Ивановна, которая давно уже смирилась с тем, что её жизнь теперь проходит под диктовку этого бухгалтера-терминатора, просто развела руками. Мол, я пас.

Соломон Давидович задохнулся от возмущения.

— А выглядит как вторжение, — парировал он, окинув взглядом делегацию. — У меня подготовка. Экстренная. Клиент...

— Я вижу, — Антон Алексеевич. — Вы не один такой.

И, не добавив больше ни слова, развернулся и пошёл с проверкой по отделу.

Соломон и Светочка заметались за ним.

— Антон Алексеевич, ну куда вы? — Светочка попыталась преградить ему дорогу.

— Проверка поведения персонала на рабочем месте, — ответил тот, не сбавляя шага. — Начнём с планов эвакуации.

Он остановился у первого стенда, на котором красовалась схема этажа с разноцветными стрелками.

— Почему стрелки синие? — спросил он, делая пометку в блокноте.

— Потому что — Светочка замялась. — Это стандарт.

— Стандарт утверждён приказом номер 387? Синий цвет отвлекает. Должен быть красный.

Он перешёл к углу, где стоял кулер.

— Вода закончилась, — констатировал он, заглянув в пустую ёмкость.

— Сегодня замена, — попыталась оправдаться Светочка.

— Вчера была. Почему не заменили?

— Заявка висит.

— Почему висит?

— Потому что её никто не утвердил.

Антон Алексеевич записал. Светочка покраснела.

Светочка попыталась отвлечь внимание .

— Может, чаю? — предложила она.

— На рабочем месте чай не предусмотрен, — ответил Антон, не оборачиваясь.— Нарушение.

Диоген, до этого момента стоявший в углу , решил, что пора вмешаться.

— Антон Алексеевич, — сказал он самым обволакивающим голосом, — а может, мы на сегодня закончим? У них тут, видите, клиент особый...

— Именно поэтому нужно проверить всё, — отрезал Антон, переходя к плану рассадки сотрудников. — В экстренных ситуациях порядок особенно важен. Почему у этих двух столов расстояние три метра, а у этих два восемьдесят?

— Я не знаю, — прошептала Светочка.

— Узнайте. И доложите.

Так прошло пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать.

Антон Алексеевич проверил кофемашину («Почему стоит не под углом?»), часы на стене («Механические, а должны электронные»), даже цветочный горшок на подоконнике («Земля пролита на подоконник. Антисанитария»).