Сумрак Вечной Крови

Я мысленно повторил своё прозвище для нее. Оно было точным.

Мышка.

Бэт.

Бэтта.

Совершенное, двойственное, как и всё в этом мире.

Коротко. Звонко.

Летучая мышь. Существо ночи, моё тотемное животное. Но также и отзвук её собственного имени, Элисабэтта.

Случайность?

Нет.

В мире, где я правил веками, случайностей не бывает. Бывают намёки. Игривые подмигивания судьбы.

Маленькая Бэт.

Моя летучая мышка, что прячется не в шкафах, а в своих собственных страхах и тайнах. Прячется, думая, что её не видят.

А я буду наблюдать. Буду подкармливать с руки — знаниями, намёками, безопасностью. Буду ждать, когда она осмелеет и вылетит из своего укрытия. И тогда… тогда мы посмотрим, куда полетят её крылья. Прямо на острые камни замковых стен или, быть может, в самое сердце бури.

Я оторвал ладонь от камня, оставив на нём на мгновение отпечаток легкого инея, который тут же растаял.

— Бэт, — произнёс я вслух, и слово отозвалось в пустоте галереи, подхваченное эхом, как обет.

Завтра начнутся её уроки. Начнется наша игра. И первый её ход, сама того не зная, она уже сделала — подарила мне новое развлечение. Новую загадку, которую можно разгадывать долгие годы.

А пока… пока пусть спит. Пусть видит сны о дожде и пожаре. Пусть её сердце стучит там, наверху — ровный, живой ритм в моём царстве застывшего времени. Этот звук, этот запах, эта надежда на её лице, когда она думает, что может что-то скрыть…

Это лучшее вино, что я пил за последние столетия.

И я намерен растянуть этот бокал надолго.

Очень надолго.

Глава 5. Уроки из тьмы

Просыпаться здесь — это каждый раз еще и маленькая смерть. Сознание всплывает из черной, бездонной воды, и на долю секунды ты не помнишь, кто ты и где. Я цеплялась за сон, как утопающий за обломок. Ещё мгновение — и я слышала сдавленный смех Марены в темноте, чувствовала ткань её платьев на лице. Потом память обрушивается всей своей тяжестью: запах дыма, стук сердца в ушах, холодные пальцы на запястье. И наконец, бархатная тьма новых покоев, просторных, роскошных и абсолютно чужих.

Я лежала, глядя в потолок, где в полумраке угадывались очертания какой-то лепнины.

На столе у кровати, как и в первый день, стоял завтрак. Фрукты, сыр, теплый хлеб. И кувшин воды, на этот раз с долькой лимона. Банальная забота, от которой сжималось горло. Он не просто держал меня в клетке. Он обустраивал эту клетку. Делал ее удобной. Приучал к мысли, что так и должно быть.

Дверь открылась без стука. На пороге стояла Лигейя. В ее руках была стопка книг и простой, но качественный наряд. Темно-зеленое платье из мягкой шерсти, куда более практичное, чем вчерашнее багровое великолепие.

— Уроки начинаются в библиотеке через час, — сообщила она своим безжизненным голосом. — Вам следует подготовиться.

Она оставила одежду и книги на стуле и вышла. Я подошла и провела ладонью по верхнему тому. Кожаный переплет был холодным и потертым от времени. Я открыла его. Строки поплыли перед глазами — изящные, непонятные завитушки чужого языка. Под текстом была гравюра: старый замок на утесе, быть может похожий на тот, в котором я находилась. Внизу, уже на знакомом языке, была подпись:

«Цитадель Сумерек, резиденция Дома Хейд, ок. 500 г. от Великого Разлома».

Пятьсот лет.

Он говорил, что старше королевств. Похоже, это не было метафорой.

Для меня это была вечность. Для него, судя по всему, лишь глава. Эта мысль не столько пугала, сколько помещала всё в чудовищный масштаб. Моя личная катастрофа была для него не более чем эпизодом в долгой летописи жизни.

Час спустя, одетая в простое платье и с тяжестью непрочитанных книг на руках, я стояла перед дверью в ту самую библиотеку. Сердце билось неровно, но не только от страха. Горело неприличное, яростное любопытство. Он предлагал знания. А знания, как я уже решила, были оружием.

Библиотека встретила меня гулким безмолвием. Кайрос стоял у одного из высоких стеллажей, спиной ко мне, проводя пальцем по корешкам фолиантов. На нем был простой темный камзол, волосы собраны, и в этой будничной позе он казался почти… человечным. Почти.

Обыденность позы была обманкой. Я уже знала, что скрывается под ней.

— Пунктуальность — добродетель, которой лишены даже многие короли, — произнес он, не оборачиваясь. — Приятно видеть, что ты ее не утратила. Садись.

Он повернулся и указал на массивный дубовый стол у камина. На нем уже лежали разложенные карты, свитки и несколько книг с закладками.

Я села, положив свои книги рядом. Он занял место напротив, и его коньячные глаза теперь изучали меня без прикрытой насмешки, с холодной деловитостью профессора.

— Мы начнем с основ, — сказал он. — С географии твоего нового мира. — Он ткнул длинным, бледным пальцем в пожелтевшую карту. — Вот Цитадель Сумерек. Вот земли, которыми я… за которыми присматриваю. Леса, горы, реки. А здесь, — его палец сместился к краю карты за проведенную линию, к крошечной, едва намеченной точке, — примерно здесь была твоя деревня. Пятнышко. Его больше нет на картах. Оно стерто.

Голос его был ровным, беззлобным. От этого было еще больнее. Моя жизнь, мой дом были для него лишь пятнышком, которое стерли при коррекции.

В его голосе не было ни злобы, ни триумфа. Не было ничего. Лишь сухая констатация факта, как если бы он сообщал об исчезновении ручья или изменении границы леса. Это равнодушие обожгло сильнее ненависти.

— Почему? — спросила я, заставляя себя смотреть на карту, а не в его лицо, впиваясь взглядом в то крошечное, несуществующее место, которое когда-то было всем. — Зачем стирать целые деревни? Вам что, не хватает места?

— Места хватает, — он откинулся на спинку стула. — Мне не хватает порядка. Люди в твоей деревне были виновны в ужасном преступлении. Их уничтожение — не акт бессмысленной жестокости, Бэт. Это восстановление справедливости.

Бэт.

Новое прозвище. Та же мышь, только теперь не простая, а крылатая. Существо ночи, как и он сам.

Ирония просто восхитительна.

— И что же такого ужасного совершила моя деревня?

— Они участвовали в поимке и казни того, кто был мне всего дороже. — Его тон означал что это все что он готов мне дать и дальнейшие расспросы бессмысленны.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор, высеченный на надгробии.

«Того, кто был мне всего дороже».

В этих шести словах было больше человечности, чем во всех его холодных речах о порядке. И эта человечность была страшнее любого монстра. Потому что за ней стояла не логика, а боль. Ярость. Горе, растянувшееся на века.

Внезапно всё встало на свои места. Не случайный набег. Не бессмысленная охота. Это была кара. Целенаправленная, тотальная месть. И я… я была частью этой кары. Не просто пленницей, а трофеем, выхваченным из самого сердца уничтоженного врага. Живым напоминанием о его победе.

Или, может быть, живым же искуплением чьей-то чужой вины.

Мой рот стал сухим как пепел.

— Значит… — мой голос прозвучал хрипло, — всё это… все эти смерти… это была месть? За одного человека?

Он посмотрел на меня, и в его янтарных глазах что-то дрогнуло, какая-то старая, закованная в лед трещина.

— Не за человека, мышка, — поправил он с ледяным ударением на последнем слове. — И да. Это была месть. Самая чистая её форма. Уравнение. Жизнь за жизнь. Только в моём случае чаша весов не столь… деликатна. Вы забрали одну жизнь, бесценную для меня. Я забрал сотню ваших. Вы посмели поднять руку на то, что вам никогда не должно было быть доступно. Я стёр ваше гнездо с лица земли. Теперь баланс восстановлен.

Он говорил о людях как о цифрах. Но теперь, за этой чудовищной арифметикой, я слышала невысказанное. Глухой, нескончаемый рёв, заглушённый годами. Его справедливость была уродливой, но она имела форму. И форму эту отлили из личной утраты.

Это не смягчало мою ненависть. Нет. Она, острый и жгучий уголёк в груди, лишь разгоралась от понимания, что гибель моих близких стала платежом, вписанным в чей-то извращённый баланс. Но к ненависти теперь добавлялось новое, аналитическое осознание. Враг обрёл мотивацию. А мотивированного противника можно изучать. Можно пытаться предсказать.

— А я? — выдохнула я. — Часть этого баланса?

— Ты — исключение из уравнения, — сказал он наконец. — Непредвиденная переменная. Ты должна была умереть вместе со всеми. Но ты… выжила. Ты выделилась. Это заслуживает отдельного рассмотрения. Поэтому ты здесь. Чтобы я мог решить, какую роль ты играешь в этой истории. Может быть, ты — последний неоплаченный долг. А может… — он слегка наклонил голову, — ты — единственное, что осталось от тех, кто причинил мне боль. И с тобой можно поступить… творчески.

Угроза в его словах была тёплой и липкой, как кровь. Но был в них и вызов. Он не просто держал меня. Он оценивал.

Всё внутри меня взбунтовалось. Я не хотела быть его переменной, его творческим проектом, его трофеем. Но протестовать сейчас было бы глупо. Это была его реальность, его правила. И если я хотела выжить, тем более — сбежать, мне нужно было изучить их досконально. Даже если они были написаны кровью и горем.

Я сделала глубокий вдох, превращая внутреннюю дрожь в ледяную оболочку.

— Хорошо, — сказала я, переводя взгляд на карту. — Вы восстановили свою справедливость. Теперь покажите мне её границы.

На его лице мелькнуло искреннее, неприкрытое удивление. Он ждал слёз, истерики, проклятий. Не этого холодного, почти делового принятия новой, ужасающей истины. Пламя в его глазах разгорелось ярче, но уже не от гнева, а от ненасытного любопытства.

— Прагматично, — произнёс он с одобрением, в котором слышался лёгкий зуд раздражения от того, что его не испугались. — Очень хорошо, Бэт. Значит, ты учишься. Первый урок выживания в моём мире: прими реальность, какой бы чудовищной она ни была. И только затем ищи в ней слабые места.

Его палец снова заскользил по пергаменту, и урок продолжился. Но всё изменилось. Каждое название города, каждой реки, каждого ущелья теперь было отмечено клеймом его власти, выросшей из корней мести.

Когда он говорил о «неспокойных землях на востоке», я слышала за этим: «там живут те, кто ещё не причинил мне боли, но могут». Когда он указывал на «старый торговый путь, ныне заброшенный», я понимала: «здесь когда-то убили того, кто был ему дорог».

Знание было оружием. Но это знание было отравлено. Оно пропитывало меня его болью, его цинизмом, его одинокой, нескончаемой яростью. Я впитывала его не для того, чтобы стать частью его мира, а чтобы понять врага. Чтобы найти на карте его горя и его власти не слабые места, а слепые пятна.

Он говорил без остановки, и чем больше лились его бесстрастные слова, тем яснее я осознавала одну вещь: его скука была колоссальной.

Он знал всё это.

Знал слишком хорошо, слишком давно.

Наконец, он закончил объяснять и задал несколько каверзных вопросов по хронологии пограничных конфликтов. Я отвечала, делая ошибки, но уже видя за сухими датами живую логику мести: здесь он карал, здесь — укреплял власть, здесь — отступал, чтобы заманить в ловушку нового врага.

— Достаточно на сегодня, — наконец сказал он, откладывая карту. — Ты усвоила главное. Всё имеет причину. Даже хаос. Особенно — месть. — Он указал на свернутый пергамент на краю стола. — Возьми эти свитки. Переведи первый. Увидишь, как работает закон в моих землях.

Я взяла свитки. Они были тяжелее, чем казались.

— Спасибо за ясность, лорд Хейд, — ответила я, вставая. Его титул теперь отдавал на языке не только кровью, но и пеплом утраты.

— До завтра, Бэт. Не забывай, ты переменная.

Я вышла, прижимая к груди холодные свитки. В них была хроника его власти и его уязвимости. Теперь у меня была не только слепая ненависть. У меня была карта его горя.

Он думал, что даёт мне урок географии. На самом деле он невольно выдал мне первую схему своих укреплений. Его сила проистекала из раны. А рану, если знать, где она, можно бередить.

Бередить из стратегии, намеренно делая больно.

Я шла по коридору, и план в голове кристаллизовался, обретая новую, более опасную глубину. Не просто сбежать. Использовать его собственную, вековую боль как слепое пятно. Он был ураганом, но ураган движется по пути, проложенному старыми бурями.

А я только что начала учиться читать эту карту погоды. Ради свободы. Ради того, чтобы память о Марене, о родителях, о Мике не осталась просто цифрой в чьём-то безумном, скорбном отчёте.

Ненависть оставалась моим топливом. Но теперь у неё появилось направление.

Глава 6. Чужой в зеркале

Пять дней.

Пять дней свитков, карт и его пронизывающего взгляда. Пять дней жизни в измерении, где время текло не по солнцу и луне, а по звону колокольчика к ужину и по стопке пергаментов, которую Лигейя оставляла у моей двери каждое утро.

Я уже могла с закрытыми глазами нарисовать контуры Цитадели Сумерек и прилегающих долин. Я выучила основные глаголы языка Теней и с трудом, но разбирала те самые судебные хроники: сухие, кошмарные отчеты о «восстановлении справедливости». Каждый такой документ был надгробным камнем для какой-то деревни, гильдии, семьи.

Кайрос не лгал.

Это была месть, растянутая на столетия и нанесенная на карту каллиграфическим почерком.

Я даже находила особое удовольствие в изучении карт. В деревне нам, юным девушкам, никогда не позволяли переступать её границы. Но жажда познания мира, которого я была лишена, сжигала меня изнутри, заставляя молча склонять голову перед волей старших. Теперь же я могла утолить эту жажду, пусть даже лишь на пожелтевшей бумаге древних свитков, в тишине своей комнаты.

Но сегодня что-то изменилось.

Лигейя, появившись на пороге, не принесла привычной стопки книг. Вместо этого она молча подала мне платье. Оно было сшито из тонкого серого бархата, и по его подолу струился призрачный узор серебряной нити. Нарядное, но всё ещё строгое. Не похоже на одежду для одиноких вечеров с книгами.

— Господин просит вас в Зал Отражений после полудня, — сказала она и, видя мой немой вопрос, добавила без интонации: — Будет… визит.

Визит.

Слово ударило по сознанию, как удар колокола.

Кто-то еще? Кто-то, кроме нас, служанок-призраков и него, жил в этом каменном гробу? Или… кто-то приезжал извне?

Сердце заколотилось с новой, дикой надеждой.

Связь с внешним миром.

Свидетель.

Возможность.

После полудня — понятие растяжимое в вечных сумерках, но я заметила, как служанки стали двигаться чуть быстрее, а в воздухе повисло непривычное напряжение. Я надела платье. Бархат был мягким, но облегал плечи как доспехи. Лигейя снова убрала мои волосы в тугую, сложную прическу, на этот раз вплетая в нее тонкую серебряную ленту. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Девушка, которую я видела, была бледной, с огромными внимательными глазами и осанкой, которой меня не учили. Она появилась сама, как защитный панцирь.

Это была не Элиса из деревни.

Это была Бэт из Цитадели Сумерек. И мне предстояло сыграть её роль.

Зал Отражений оказался длинной галереей, стены которой от пола до потолка были покрыты зеркалами в черных рамах. Они не отражали свет, а поглощали его, создавая бесконечные, уходящие вглубь коридоры из отражений. В центре зала, у низкого стола из черного мрамора, стоял Кайрос. Он был одет с ещё большей, чем обычно, тщательностью: темно-зеленый камзол, оттенявший бледность кожи, пряди черных волос, уложенные безупречно. Он выглядел как король, готовый принять вассала. Или, что более вероятно, добычу.

Рядом с ним, в кресле, откинувшись с небрежной грацией, сидел незнакомец.

Это был вампир, в этом не было сомнений. Та же мертвенная, идеальная бледность, тот же острый, красивый овал лица. Но на этом сходство заканчивалось. Если Кайрос был зимой, застывшим озером и острым льдом, то этот… был осенним пожаром. Его волосы были цвета рыжей меди, собранные в небрежный хвост, из которого выбивались непослушные пряди. Черты лица резче и насмешливей. Он был одет в потертый, но дорогой камзол цвета охры, и на его длинных пальцах сверкало слишком много колец. Его глаза, поднятые на меня в тот момент, когда я вошла, были цвета старого золота — теплее, чем у Кайроса, и в тысячу раз более наглые.

— А вот и наша загадочная зверушка, — произнес незнакомец. Его голос был глубже, хриплее, пропитан дымом и дурманящей пряностью. — Кай, старина, ты не сказал, что она такая… живая. От неё прямо пахнет весенним ручьём. И страхом. Восхитительная смесь.

Кайрос даже не повернул головы. Его взгляд встретился с моим в одном из зеркал.

— Бэтта, подойди. Позволь представить тебе моего… приятеля. Граф Сирин Веландер. Он осчастливил нас своим неожиданным визитом.

В слове «приятель» прозвучала целая вселенная презрения и раздражения. Сирин рассмеялся, звук был низким и приятным, но в нём сквозила фальшь, как в слишком сладком вине.

— О, не сердись, что я нагрянул без предупреждения. Слухи, знаешь ли, ходят. Говорят, великий Страж Сумрака подобрал себе новую… игрушку. Игрушку с вкусным запахом. Не мог не взглянуть.

Он не сводил с меня глаз, и его взгляд был физическим прикосновением. Он изучал линии платья, изгиб шеи, пульс у виска.

Мне захотелось накинуть плащ и спрятаться.

— Граф Веландер, — произнесла я, делая небольшой, формальный реверанс, как учили хроники этикета. Голос не дрогнул.

— О, и воспитана! — Сирин хлопнул в ладоши, но в его глазах не было веселья, лишь хищный интерес. — И с произношением проблем нет. Просто чудо. Скажи, девочка, правда ли, что ты та самая, что выжила в той… чистке, под Чёрным Лесом?

Вопрос повис в воздухе, острый как нож.

Кайрос наконец медленно повернулся к нему.

— Сирин. Ты переходишь границы.

— Какие ещё границы, старина? Мы же давно друг друга знаем! — Сирин широко улыбнулся, обнажив идеальные, острые клыки. — Просто любопытно. Методы твои обычно… исчерпывающи. Найти выжившего — это редкость. Почтенная редкость. Хочется понять — почему? Что в ней такого особенного?

Он встал и сделал несколько ленивых шагов в мою сторону. От него пахло дорогими духами, конюшней и чем-то сладковато-гнилым.

— Может, кровь особенная? Дай-ка я…

Он двинулся быстрее, чем я ожидала. Его рука метнулась, чтобы приподнять мою прядь волос. Инстинктивно я отпрянула. Но Кайрос оказался между нами ещё быстрее. Он не сделал ни одного резкого движения. Он просто оказался там, его высокая фигура стала живой стеной.

— Ты не притронешься, — сказал Кайрос. Его голос был тише шепота, но в нём зазвенела сталь, от которой по спине побежали мурашки. — Она под моей защитой. И моим изучением. Твоё неуместное любопытство останется неудовлетворённым.

Напряжение в зале сгустилось до состояния, когда, кажется, можно порезаться о воздух. Сирин замер, его насмешливую улыбку сменила холодная маска. Золотые глаза сузились.

— Защитой? Интересная формулировка. Для трофея. Или для искупительной жертвы. Говорят, деревня та была замешана в старой, плохой истории. В истории твоей…

— Замолчи! — прогремел голос Кайроса.

Он не дрогнул, но воздух вокруг него, казалось, промёрз на несколько градусов. Я увидела, как сжались его пальцы. Впервые за всё время я увидела в нём не холодного повелителя, а рану. Живую, кровоточащую.

— Выйди, Бэтта, — произнес он, не отводя взгляда от Сирина. — На сегодня достаточно.

Мне не нужно повторять дважды.

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя на спине два жгучих взгляда: один — насмешливый и жаждущий, другой — ледяной и смертоносный.

За дверью я прислонилась к холодной каменной стене, пытаясь перевести дыхание, которое сбилось в колкую, частую дробь. В груди колотилось что-то живое и перепуганное, гораздо более примитивное, чем страх перед Кайросом.

Страх перед Кайросом был холодным, как нож у горла. Это был страх перед силой, бездной, неумолимым порядком. Страх перед Сирином был иным — горячим, липким, оскверняющим. Это был страх перед тем, кто не видит в тебе ни личности, ни даже игрушки, а лишь предмет. Ароматную диковинку. Его взгляд ласкал кожу, как рука мясника, оценивающая кусок на разделочном блоке. В нём не было ни любопытства Кайроса, ни его странной, извращённой почти-человечности. В Сирине была лишь плоская, ненасытная жажда. И от этой простоты становилось по-настоящему, животно страшно.

«История твоей...» кого? Возлюбленной? Супруги?

Того, из-за кого умерла моя деревня. И этот Сирин… он знал. Он знал всё. И он приехал не просто из любопытства. Он приехал дразнить зверя. Найти слабое место Кайроса. И, случайно или намеренно, он нашёл меня. Стал моим вторым тюремщиком, ещё более непредсказуемым.

В ушах ещё звучал его хриплый голос: «Под его защитой».

Почему он это сказал? Чтобы досадить другу? Или… в этом была доля правды? Я была его пленницей, его переменной. Но я также была единственным, что осталось от того мира, который причинил ему боль. И, возможно, единственным ключом к той боли. Уничтожить меня — значило закрыть последнюю страницу. А он, кажется, был не готов её закрыть. Как не был готов и отпустить.

Внезапно я поняла. Я оказалась не просто в клетке. Я оказалась на поле битвы между двумя древними силами. Кайрос со своей меланхоличной местью и скукой. И Сирин, с его наглым, хищным любопытством и явной жаждой власти. А игрушка, за которую дерутся, рискует быть разорванной пополам.

Я оттолкнулась от стены, чувствуя, как по спине пробегает последняя, сбрасывающая оцепенение дрожь.

Хватит.

Хватит быть игрушкой. Хватит быть трофеем, переменной, диковинкой. Хватит ждать, пока один из них решит мою судьбу, будь то в библиотеке за уроками или в этом зеркальном зале под оценивающим взглядом.

Сирин стал последней каплей. Его появление показало мне всю хрупкость моего положения. Сегодня Кайрос встал между нами.

А завтра?

Сколько еще «друзей» лорда Хейда приедут поглядеть на его новое развлечение?

Что, если Сирин вернётся, когда Кайроса не будет рядом? Или что, если Кайрос, наконец, устанет от своего «эксперимента» и смахнёт меня со стола, как пыль?

Их игра может длиться веками. У меня нет веков. У меня есть только этот страх, который сейчас, пока он ещё свеж и ярок, нужно превратить в топливо.

Уроки, карты, свитки — этого больше недостаточно. Пора переходить от теории к практике. Пора действовать.

Я выпрямила спину и быстрыми, решительными шагами пошла по коридору, уже не ощущая тяжести бархатного платья. В голове, оттесняя панику, выстраивался чёткий, ясный план. Я знала распорядок замка. Знакомилась с его ритмами. Видела служанок. И теперь я знала его слабое место, ту самую старую боль, имя которой он не дал мне услышать.

Она где-то здесь. В этих стенах. В его кабинете. В тех хрониках, которые он мне пока не давал.

До сих пор я искала брешь в ловушке, изучая её изнутри. Но брешь — это пассивная надежда. Пора искать инструмент. Или создавать его.

Он хочет, чтобы я училась?

Отлично. Я буду учиться. Но не только древним языкам. Я буду учиться его замку. Каждому посту служанки. Каждому интервалу между сменой охраны (если она тут есть). Каждому скрипу половицы, каждому заброшенному коридору на нарисованных мной в уме картах.

Он называет меня Бэт, летучей мышкой?

Что ж, летучие мыши прекрасно ориентируются в полной темноте. И находят малейшие щели.

Завтра с утра я не просто приду на урок. Я начну свою собственную игру.

Первый ход — внимание. Второй — смелость. А цель… цель теперь была ясна, как никогда.

Сбежать.

И сделать это нужно до того, как в этой игре появится третий игрок, или пока двое существующих не разорвали меня, пытаясь вырвать друг у друга из рук.

Я вошла в свои покои и заперла дверь на ключ, впервые использовав его не из страха, что войдут, а чтобы меня не отвлекли. У меня была работа. Пора было составлять карту не только его земель, но и моего собственного, отчаянного побега. Время пассивности закончилось. Начиналась охота.

И на этот раз охотником буду я.

Глава 7. Правила силы

План созревал, как ядовитый плод, в тишине моих покоев.

Я вызубрила карты, наметила первые укрытия в ближайших поселениях. А дальше — за той самой чертой, где была когда-то и моя деревня — лежали другие. Одну из них я уже мысленно называла домом.

Я не просто запоминала коридоры, я изучала ритм. Ритм замка, живого и дышащего в такт воле своего хозяина. Смена безмолвной «охраны» (если этих бледных слуг можно было так назвать) происходила с точностью часового механизма, но и у механизма есть люфт. Три минуты и семнадцать секунд — вот временной промежуток, когда коридор между Западным крылом и Старыми кладовыми был пуст. Этого хватило бы, чтобы добежать до потайной двери, о которой упоминалось в одном из судебных свитков как о «запасном ходе для прислуги во время осады 732 года».