Сумрак Вечной Крови

Он не появлялся.

И от этого его невидимое присутствие становилось лишь ощутимее. Каждый предмет в комнате казался продолжением его воли.

Он знал, что я здесь.

И ждал.

Выжидал, пока страх не переплавится во что-то иное. В отчаяние. В смирение. В благодарность за эту роскошную могилу.

«Нет, — шептала я себе, глядя в пустые глаза хрустальной сферы. — Ты не дождёшься, Люциус».

Я дала ему имя. Выбрала самое резкое, самое варварское из тех, что приходили на ум. Это лишало его ореола непостижимости, превращало из силы природы в существо, которое можно назвать. Пусть даже только в мыслях.

На исходе третьего, как мне казалось, дня случилось первое событие. Дверь открылась без предупреждения. Я замерла у камина, сердце колотилось где-то в висках. Но вошла не его высокая, тёмная фигура. Вошла женщина. Вернее, тень женщины.

Она была невероятно худа, облачена в простое серое платье, а её лицо под белым, накрахмаленным чепцом было бледным и абсолютно безразличным. Взгляд пустых, светлых глаз скользнул по мне, не задерживаясь, словно я была ещё одним предметом мебели. В руках у неё был поднос.

— Повеление Господина. Вам следует поддерживать силы, — произнесла она голосом, лишённым интонаций, словно читая с листа. Поставила поднос на стол рядом с фолиантами, взяла пустой кувшин и вышла, бесшумно закрыв дверь.

Я ждала, что щёлкнет замок. Но тишина оставалась просто тишиной.

Я медленно подошла к двери. Рука дрожала, когда я нажала на ручку.

Она поддалась.

Сердце забилось с новой, бешеной силой. Ловушка приоткрылась. На секунду.

Или это была новая игра? Новая приманка?

Я высунула голову в коридор. Он был длинным, погружённым в тот же полумрак, стены украшены мрачными гобеленами, изображавшими сцены охоты, где тёмные рыцари преследовали не оленей, а существ, слишком похожих на людей.

В конце коридора мелькнул серый подол платья служанки и скрылся за поворотом.

И ни души.

Брешь. Временная, зыбкая, но брешь.

Я сделала шаг за порог. Холод камня под босыми ногами заставил вздрогнуть. Один шаг. Два. Тишина в коридоре была ещё более зловещей, чем в комнате. Она висела, густая и внимательная. Я дошла до поворота, за которым исчезла служанка. Новый коридор, такой же безликий. И ещё один. Замок был лабиринтом, спроектированным для того, чтобы теряться.

И я потерялась.

Паника, сдержанная за дни заточения, начала подниматься к горлу. Повсюду были двери, все одинаковые, все закрытые. Ни окон, ни признаков жизни. Только я, тонкая тень в шелковой сорочке, бредущая по бесконечному ковру цвета запёкшейся крови.

И тут я услышала звуки. Приглушённые, доносящиеся из-за одной из дверей впереди. Не голоса.

Музыку.

Скрипку.

Мелодия была диковинной, печальной и пронзительной, полной таких сложных переходов, что дух захватывало. Она вилась по коридору, как живое, тоскующее существо.

Я застыла, прижавшись к стене. Музыка притягивала и пугала одновременно. Она была единственным проявлением чего-то, что не было тишиной или холодной вежливостью служанки. Что-то глубоко личное, человеческое. Или лишь его имитация.

Дверь была приоткрыта. Щель, шириной в палец, пропускала тусклый золотистый свет и ту самую музыку. Я знала, что мне не следовало. Но любопытство (тот самый инстинкт, что губит мышей) оказалось сильнее страха. Я медленно, не дыша, прильнула к щели.

Комната была библиотекой. Не комната, а зал. Бесконечные стеллажи из чёрного дерева уходили ввысь, теряясь в тени сводчатого потолка. В центре, в круге света от высокой лампы с абажуром из тёмного стекла, стоял Он.

Люциус.

Он был ко мне боком. Его чёрный камзол был снят, осталась только тонкая рубашка с расстёгнутым воротом, открывавшим неестественно белую шею. В его длинных, изящных пальцах была скрипка. Смычок водил по струнам с гипнотической, почти болезненной грацией. Казалось, музыка выходит не из инструмента, а из него самого, вытягиваясь наружу, как ещё одна тень.

Я замерла, заворожённая. В этой музыке не было злобы или мощи, которые я ожидала. В ней была бесконечная, иссушающая тоска. Тоска по чему-то утраченному навсегда. По солнцу, которого не видел. По теплу, которое не чувствовал. По простоте чувства, которое больше не мог испытывать.

И в этот миг он оборвал мелодию на высокой, пронзительной ноте. Звук умер, оставив после себя ещё более оглушительную тишину.

— Подсматривать неприлично, мышонок, — произнёс он, не поворачиваясь. Его голос был тихим, но разрезал тишину, как лезвие. — Особенно когда твоё сердце стучит, как барабанная дробь павшего гарнизона.

Ледяной ужас обдал меня с головы до пят, сковав дыхание. Я отпрянула от двери, готовая броситься бежать, не зная куда.

— Войди, — прозвучал приказ. Негромкий, но не терпящий возражений.

Ноги, будто налитые свинцом, повиновались. Я переступила порог библиотеки. Воздух здесь пах старыми книгами, воском и тем же сладковатым ароматом увядания.

Он медленно повернулся. Скрипку он аккуратно положил на бархатную подушку стула. Его глаза в свете лампы горели не так ярко, как в полумраке, но в их глубине всё ещё плескалось то странное, нечеловеческое пламя. Он смотрел на меня, и в его взгляде плескалось неподдельное любопытство.

— Ты заблудилась, мышка, — констатировал он. — Лабиринт без карты — опасное место. Можно наткнуться на вещи, которые лучше не видеть.

— Я… Я искала окно, — выдавила я, пытаясь заставить голос звучать твёрдо. — Чтобы понять, день сейчас или ночь.

Он медленно кивнул, как будто моя глупая, жалкая отговорка была глубокомысленным замечанием.

— Вместо дня здесь сумрак. День — понятие для тех, кто может его пережить. А ночь… Ночь для таких, как я. И, теперь, для таких, как ты.

В его словах прозвучала ужасающая душу конечность. Он определил мою новую природу.

Сумеречное создание. Обитательницу этого межвременья.

— Я не такая, как вы, — прошептала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали.

— Пока нет, — согласился он, и в его тоне снова зазвучала та самая опасная, растянутая интонация. — Но ты уже не такая, как они. Те, что остались там, в грязи и дожде. Ты здесь. Ты видишь. Ты слушаешь. — Он сделал ленивый жест в сторону скрипки. — Что ты услышала в музыке?

Вопрос застал врасплох. Я не ожидала, что он будет спрашивать моё мнение.

— Тоску, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я успела подумать.

Пламя в его глазах неожиданно дрогнуло. Как будто я нечаянно тронула что-то живое под каменной оболочкой.

— Тоску, — повторил он за мной, пробуя слово. — Интересно. Большинство слышит лишь красивый звук. Или предсмертный крик. Ты уловила нюанс.

Он подошёл ближе. Я не отступила, заставив себя выдержать его приближение. Он остановился в двух шагах, и я вновь ощутила тот же холод, исходящий от него, тот же невесомый, леденящий воздух вокруг.

— Ты задала вопрос об уважении, — сказал он тихо. — Уважение — это сложное чувство. Оно не исключает уничтожения. Иногда именно оно его и требует. Как садовник выкорчёвывает сорняк, уважая свой сад. Я уважаю порядок. А твоя деревня… была пятном хаоса на карте, которую я давно привёл в соответствие.

Его логика была чудовищной, бесчеловечной и безупречной в своей внутренней последовательности. Я чувствовала, как чёрный и густой гнев поднимается во мне.

— Вы называете людей сорняками?

— Я называю так всё, что не имеет цели и воли к силе, — пожал он плечами. — Но ты, мышка… ты выжила. Ты спряталась. У тебя хватило духу поднять на меня нож. В тебе есть тлеющий уголек. А его можно или затушить… или раздуть в пламя.

Его тяжёлый и оценивающий взгляд скользнул по моему лицу, по тонкой ткани сорочки, по босым, испачканным в пыли пола ногам.

— Тебе холодно. И ты не знаешь, что делать дальше.

— Вы… не отпустите меня? — вопрос вырвался шёпотом, в котором страх сцепился в смертельной схватке с ненавистью.

Он усмехнулся. Звук был низким, сухим и безрадостным, точно скрип льдины, откалывающейся от ледника где-то в глубине его существа.

— О, нет. Но я могу дать тебе три вещи: одежду, знания и правила. Одежду, чтобы ты перестала дрожать. Знания, чтобы ты поняла, где оказалась. И правила, чтобы ты выжила в этом понимании. Взамен я прошу лишь одного.

Он сделал паузу, давая тишине нависнуть между нами давящей тяжестью.

— Не пытайся бежать. Пока я разрешаю тебе бродить по коридорам, ты под моей защитой. Но стоит тебе найти настоящий выход… — он слегка наклонил голову, и в его глазах вспыхнуло предостерегающее пламя, — …защита закончится. Равно как и моё терпение.

Это была не просьба. Это был ультиматум, обёрнутый в бархат. Он предлагал мне договор с дьяволом, где платой за относительную свободу было добровольное заключение.

— Почему? — выдохнула я. — Зачем всё это? Зачем вам… я?

Он на мгновение задумался, его взгляд снова стал далёким, будто он смотрел сквозь меня на что-то, что видел лишь он.

— Потому что в твоих глазах, когда ты смотрела на меня из шкафа, был не только страх. Был вопрос. Большинство смотрят с одним лишь ужасом. Ты же… ты пыталась понять. А еще ты сумела замедлить свое сердцебиение. Сжаться в комок тишины среди всеобщего крика. Я единственный смог расслышать его. Не встречал ничего интереснее за последнюю сотню лет.

Он развернулся и снова в его руках оказалась скрипка. Его спина, повернутая ко мне, демонстративно показывала, что разговор окончен, что я не представляю угрозы.

— Дверь в конце этого коридора, слева, ведёт в гардеробную. Там найдёшь то, что подойдёт. Ужин в восемь часов. Ты узнаешь по звону колокольчика. Не опаздывай.

И он снова провёл смычком по струнам. На этот раз мелодия была отрывистой, резкой, полной скрытой силы. Это был ответ. И приказ.

Я стояла ещё мгновение, глядя на его неподвижную спину, на игру света и тени на белой рубашке. Потом повернулась и вышла, закрыв за собой дверь.

В коридоре я прислонилась к стене, давя на глаза ладонями, чтобы остановить предательскую дрожь. Он предложил мне сделку. И хуже всего было то, что у меня не было выбора. Брешь, которую я нашла, вела не на волю, а глубже в лабиринт. Лабиринт его правил, его знаний, его игры.

Я медленно опустила руки. В гардеробную, сказал он. Чтобы перестать дрожать. Чтобы получить знания. Чтобы выжить.

Я распрямила плечи и пошла по коридору, в котором теперь знала хоть один поворот. Я шла, чтобы принять его правила.

Но не чтобы подчиниться. А чтобы научиться.

Научиться дышать в такт этой новой, чужой тишине. Чтобы однажды, когда придёт время, найти не брешь в ловушке.

А слабое место в самом охотнике.

Глава 3. Ужин в сумерках

Время здесь нельзя измерить сменой дня и ночи. Тут царили добрые, как он выразился, сумерки, растянутые в вечность.

Просыпаться здесь — это каждый раз маленькое убийство. Убийство надежды. Каждое утро я открываю глаза в бархатной тьме, и на долю секунды мне кажется, что я слышу дружный смех в доме Марены, запах яблочного пирога, который пекла её мать, и ощущение полной, глупой безопасности.

«Останься ночевать, Элиса, поздно уже!»

Я осталась.

И это спасло мне жизнь. И обрекло на вечное чувство вины.

Потом реальность обрушивалась. Не смех, а гулкая, мёртвая тишина. Не запах пирога, а холодный камень и воск. И голос подруги в памяти сменялся другим, низким и бархатным: «Не бойся, мышка».

Мышка.

В его устах это звучало как клеймо. Я не просто боялась.

Я ненавидела. Ненавидела тихой, всепоглощающей ненавистью, от которой сжимался желудок и немели пальцы.

Он был не просто моим похитителем. Он был тем, кто стёр с лица земли всё, что я знала и любила.

Мой дом на другом конце деревни. Мать, чьи руки пахли тестом и землёй. Отец, чья шутливая борода колола щёку. Старший братишка Мика. Они думали, что я в безопасности у Марены.

Засыпали ли они спокойно?

Или их последней мыслью был ужас от того, что я тоже там, в эпицентре кошмара?

Я не была с ними в их последние мгновения. И от этой мысли становилось физически больно.

А Марена… её сбивчивый шёпот в темноте шкафа:

«Не дыши…»

Её внезапно обрывающийся крик, когда дверь сорвали с петель. Её дом, бывший убежищем, стал склепом. Но я выжила. Спрятавшись за её платьями, замерев так, будто и правда умерла.

Я впивалась ногтями в шелковистую простыню, пытаясь прочувствовать боль — хоть что-то настоящее в этом кошмаре из бархата и мрамора. Я не плакала. Слёзы, казалось, сгорели вместе с деревней. Осталась только эта сухая, едкая ярость, чувство вины и одно ясное сознание: я последняя. Последняя, кто помнит их имена. Последняя, кто должен был умереть в том шкафу.

Но я не умерла.

И теперь была здесь, в золотой клетке убийцы. И каждый его взгляд, каждое предложенное блюдо, каждый акт этой извращённой «заботы» был плевком на все те могилы, которые даже не были выкопаны. На пепел, развеянный по ветру.

Когда дверь открылась без стука, я даже не вздрогнула. Служанка — Лигейя, как я позже узнала её имя — вошла с безразличием привидения. В её руках было платье цвета тёмного вина, тяжёлая парча, расшитая чёрными, колючими узорами.

— Господин ожидает вас к ужину, — произнесла она голосом без интонаций, словно читала со стен.

Она помогала мне облачаться, её пальцы были холодные и безличные, как инструменты портного.

Платье сидело идеально, будто сшито по меркам. От этой мысли стало не по себе. В зеркале смотрела на меня незнакомка. Бледная, с огромными зелёными глазами, затянутая в чужое великолепие. Девушка из деревни растворялась, оставалась лишь оболочка, приготовленная для ужина.

Зал был огромным и пустым. Длинный, как путь до горизонта, стол из тёмного дерева, десятки свечей, чьё пламя не могло победить мрак под сводами. На дальнем конце, в островке света, сидел Он.

Он был одет во всё чёрное, и эта чернота поглощала свет, делая его лицо ещё более бледным и отчётливым. Он не смотрел на меня, устремив взгляд в пустоту над своей тарелкой. Вернее, над своим бокалом — высоким, из тёмного стекла, с густой, почти чёрной жидкостью внутри.

На противоположном конце стола, в шаге от двери, был накрыт одинокий прибор. Хрустальный бокал, сверкающие столовые приборы из тёмного металла, тарелка с золотой каймой. Островок цивилизации в море пустоты.

— Садись, мышка, — его чёткий и негромкий голос донёсся через весь зал, будто он говорил у меня за спиной.

Я прошла к своему месту, чувствуя, как тяжёлая юбка шуршит по ковру.

И вот я сидела напротив него за невероятно длинным столом. Пламя свечей отражалось в его глазах, и я ловила себя на мысли: в этих янтарных глубинах должно было отражаться пламя дома Марены. Видел ли он её лицо? Заметил ли испуг в её глазах, прежде чем погасить в них жизнь? Или для него это был просто ещё один факел в ночи, освещавший путь для его охоты?

— Ты выглядишь… приемлемо, — произнёс он, наконец поднимая на меня глаза. Пламя свечей играло в их янтарной глубине. — Красный — твой цвет. Он скрывает бледность и намекает на жизнь, которой в этих стенах не сыскать.

— Я не выбирала его, — парировала я.

— И тем более показательно, — он слегка склонил голову. — Судьба, даже в мелочах, порой бывает красноречивее нас самих. Приятного аппетита.

Он сделал лёгкий жест, и слуги начали раскладывать еду. Передо мной появилось то, что можно было назвать пиршеством: запечённый фазан под ягодным соусом, паштеты, овощи, приправленные незнакомыми травами, воздушные булочки.

Перед ним — ничего. Лишь тот чёрный бокал.

— Ты не спросишь, что в моём бокале? — раздался его голос.

— Я догадываюсь, — сказала я, не поднимая глаз.

— Кровь, — произнёс он откровенно, словно говоря о вине. — Оленина. Свежая, сегодняшняя. Я предпочитаю не смешивать… жанры. Моя трапеза — моё дело. Твоя — твоё. Это правило.

— Удобное правило, — не удержалась я. — Отделять одно от другого.

— Все правила удобны для тех, кто их устанавливает, — согласился он, сделав небольшой глоток. Его движения были ужасающе обыденными. — Но я пригласил тебя не для дискуссии о морали. Я пригласил тебя, чтобы мы познакомились. Меня зовут Кайрос Хейд. Я — Лорд Дома Хейд, Хранитель Сумрачного Порога и Владыка этих земель от Чёрной реки до Гор Белых Ветров. Формальности утомительны, но необходимы. Ты можешь называть меня Кайрос.

Его титулы прозвучали как перечисление давно забытых королевств. Они говорили не просто о власти, а о территории, о долгом, очень долгом владении. «Хранитель Сумрачного Порога» — это было не про политику. Это было про нечто иное, метафизическое.

— Элисабэтта, — сказала я просто. — Вы можете звать Элиса. Просто дочь крестьянина из деревни у Чёрного Леса. Хотя леса, кажется, больше нет. Как и деревни.

Он внимательно смотрел на меня, и мне почудилось, что в его взгляде промелькнула тень… нет, не разочарования, а скорее лёгкого скепсиса, будто он услышал заученную, не совсем правдивую фразу.

— «Просто дочь крестьянина», — повторил он, растягивая слова. — Редкостное умение замедлять сердцебиение почти до смерти для простой крестьянской дочки. И имя… Элисабэтта. Не Лиза, не Бетси. «Бог — моя клятва». Сильное имя для слабой позиции.

Меня бросило в холод.

Он копал глубже, чем я ожидала.

— Мою мать звали Элис. Отец добавил «бэтта» для благозвучия. Всё просто, — солгала я.

— Всё просто, — кивнул он, и в его тоне зазвучала опасная игра. — Как и то, что ты сейчас сидишь за моим столом в платье, которое стоит больше, чем вся твоя сожжённая деревня. Простота — понятие растяжимое. Как и правда.

Он отпил из своего бокала.

— Я старше твоего народа, Элисабэтта. Старше королевств. И за всё это время я понял одну вещь: ничто не бывает «просто». Особенно люди. Ты — не исключение. В тебе есть загадка. Меня это интересует.

Его спокойствие было хуже любого крика.

Как можно было так говорить, зная, что ты стёр с лица земли десятки имён?

— Чего вы хотите? — вырвалось у меня, голос дрогнул. — Если не моей правды, крови и не моей смерти? Вы уже забрали всё! Дом. Семью. Друзей. Даже право оплакать их… Что я вам должна, кроме ненависти?

Он отставил бокал.

— Должна? Ничего. Ненависть — бесполезное топливо, мышка. Она сжигает изнутри. Я предлагаю понимание. Пойми, почему твоя деревня перестала существовать. Пойми, как устроен мир, в котором такие вещи возможны. И тогда твоя ненависть станет не пламенем, а лезвием. Острым и направляемым. Ты можешь сгнить здесь со своим горем. Или можешь взять в руки первое, что я тебе дам — знания — и начать точить его. Выбор за тобой.

Выбор.

Какое право он имел говорить мне о выборе? Он лишил выбора Марену, когда та решила защитить меня. Лишил выбора моих родителей.

Но в его словах, как ни ненавистно мне было это признавать, сквозила страшная, чудовищная логика. Я могла сгореть в своей ярости. Или использовать её как точильный камень.

— Я не ваша игрушка, — прошипела я.

— Всё в этих стенах — моё, — мягко парировал он. — Включая время, которое ты тратишь на сопротивление. Ты можешь провести его, ломая зубы о решётки. Или можешь использовать, чтобы стать сильнее. Чтобы однажды, возможно, обрести силу, достаточную, чтобы эти решётки пошатнуть. Я предлагаю тебе второй путь. Не из доброты. Из любопытства. И от скуки. Ты даже не представляешь, как мне бывает скучно.

Он отставил бокал.

— Завтра начнутся твои уроки. Ты будешь учиться. Языкам. Истории. Этикету. А теперь… ужин окончен. Лигейя проводит тебя. Правила прежние: не пытайся бежать. Остальное… позволено.

Не дожидаясь ответа, он растворился в тени, будто шагнул в другую реальность.

Я сидела, глядя на его пустое место. Он предложил возможность. Самую страшную из возможных. На его условиях.

Лигейя коснулась моего плеча.

— Пойдёмте, мисс.

Я поднялась. Платье, такое тяжёлое минуту назад, теперь казалось ничтожным пухом по сравнению с тяжестью выбора.

Он называл меня мышкой. Но в его глазах я была уже не только добычей. Я была пешкой, которой предложили сделать ход.

Хорошо, лорд Кайрос Хейд, — подумала я, следуя за служанкой. — Я сделаю этот ход. Буду учиться. Буду наблюдать. Буду запоминать каждый поворот коридора, каждую слабость.

Он хочет вырастить из меня достойного противника?

Что ж, я стану им. Настолько достойным, что однажды обыграю его в его же игре. И когда он будет ждать моего следующего хода, я уже буду за дверью, ведущей на свободу.

Сбежать — не значит просто бежать.

Сбежать — значит перестать быть пешкой.

И я это сделаю.

Впервые с той роковой ночи я почувствовала не парализующий ужас, а нащупала вектор понятной цели.

Это не было смирением. Это было объявлением войны.

Глава 4. Сумеречный монолог

Кайрос

Тишина моих чертогов — это не просто отсутствие звука. Это особая материя, выпестованная веками. В ней слышно падение пылинки на каменные плиты за три коридора, шелест крыс в стенах и… тихий, неистовый стук живого сердца в новых покоях в восточном крыле.

Я шел по Галерее Предков, где портреты моих ушедших сородичей смотрели на меня пустыми глазами, написанными кровью и пеплом. Мои шаги не издавали звука, но я чувствовал отзвук каждого. В вибрации воздуха, в едва уловимой дрожи пламени в факелах.

Я всегда чувствовал.

Чувствовал слишком много. Это и есть проклятие долголетия — острота восприятия, которая с годами не притупляется, а становится невыносимой. Звук, запах, вкус — всё это обретает такую текстуру, что порой хочется оглохнуть, ослепнуть, чтобы наконец обрести покой.

Но покоя не будет. Будет только скука. Бескрайняя, всепоглощающая, как эти сумерки за окнами, что я сам навесил на мир.

И теперь в эту скуку ворвался новый звук. Новый запах.

Элисабэтта.

Я перекатил её имя на языке, позволив слогам коснуться нёба.

Э-ли-са-бэт-та.

Тяжеловесное. Архаичное. С претензией на благородство, которая так смешно и трогательно контрастировала с её крестьянским страхом.

«Дочь крестьянина».

О, конечно.

А я — просто летучая мышь на чердаке.

Она лгала.

Плохо, с тем самым милым, вымученным упрямством, от которого пахло потом и черным хлебом. В её лжи было больше честности, чем в правде иных королей.

План созрел, прекрасный в своей безупречной жестокости.

Я оставлю её себе.

Разумеется, мой эгоизм есть высший закон в этих стенах. Но я выжму из неё нечто большее, чем просто присутствие. Я выковаю тусклое сияние, что рассеет скуку этого бесконечного сумрака. Я сделаю её достойной этого места. Я отшлифую этот неогранённый алмаз страха и ярости, пока он не заиграет оттенками, подобающими моему мраку. Она и не подозревает, насколько наши души уже откликаются на один и тот же, древний диссонанс.

Я усмехнулся в тишине галереи. Звук получился сухим, как шелест высохшего пергамента.

«Элиса».

Так она предложила сократить.

Практично. Безлико. Попытка стряхнуть с себя вес собственного имени, спрятаться за простотой.

Глупышка.

Ты не можешь спрятаться от того, кто слышит, как по твоим жилам течёт кровь.

Потому что кровь…

Боги древности, её кровь.

Её аромат висел в воздухе замка с той самой ночи, тонкой, неистребимой нитью. Это был не просто запах железа и жизни. В нём была нота дикого мёда с лугов, которых больше нет. Отзвук яблоневого цвета, смешанный с чем-то холодным и чистым, как горный ключ. И под всем этим тёплый, пульсирующий, невероятно живой фон, который сводил с ума.

Пить её сейчас было бы величайшим моветоном. Все равно что разбить амфору с вековым вином о каменный пол, чтобы просто вдохнуть пары.

Нет.

Такое вино нужно смаковать. Капля за каплей. Наслаждаясь не только вкусом, но и самой церемонией, ожиданием, той игрой, в которую играет стекло с темной жидкостью на свету.

А как она хмурит бровки и морщит свой изящный носик, точь-в-точь встревоженный мышонок?

От этого зрелища во рту свербит остротой клыков, а в жилах — азартом охоты, куда более древним и сладостным, чем простая жажда крови.

Чёрт возьми, это будет… увлекательно.

Она думает, что я хочу её смерти, её крови.

Наивная.

Кровь — это всего лишь конечная точка.

Меня интересует путь. Путь от этой дрожащей, дикой мыши в шкафу к… кому?

Кем она станет? Сломается ли? Прогнется? Или в ней, в этой тихой девочке с королевским именем, найдется сталь, чтобы распрямиться?

Последнее было бы самым интересным исходом. Самой пикантной приправой к будущему пиршеству.

Я остановился у огромного окна, вернее, у каменной плиты, что его заменяла. Положил ладонь на холодную поверхность. Где-то там, за тоннами камня и вековой магией, бушевала ночь. Моя стихия. Но она больше не приносила утешения. Только еще больше тишины.