Сумрак Вечной Крови

Анит Кейр

Сумрак Вечной Крови

Пролог

Тьма, спустившаяся на деревушку у черты леса, была неестественной. Она не была простым отсутствием солнца — это был живой, густой сумрак, вырвавшийся из чащи и поглотивший последние проблески сумерек. Его спутником стал ледяной, пронизывающий дождь, который не очищал воздух, а лишь смешивался с запахами влажной земли, древесного дыма и… медной остротой крови.

Тишины больше не было.

Её разрывали на клочья: душераздирающие крики, приглушённые одним ударом; отчаянный плач детей, внезапно обрывающийся; жуткое, слизкое шипение и удовлетворённое чавканье. А ещё громкие, влажные удары по дереву и грязи.

Это были не предметы.

Это были тела.

Трупы в простой крестьянской одежде, забрызганной грязью и алым, устилали единственную улицу, дворы, пороги домов. Их пустые глаза, залитые дождём, смотрели в чёрное небо, не находя ответа.

Война, которую деревня не ожидала и которую не могла выдержать, длилась недолго. Нападение было стремительным и безжалостным. Тени отделялись от большей тени леса, двигаясь с невозможной, кошачьей грацией. Их было человек десять, не больше. Но этого хватило. Жители, застигнутые врасплох за ужином, оказались не стадом баранов, а роем разгневанных пчёл. Беспорядочным, жужжащим от ужаса и отчаянно жалящим.

Кто-то хватал вилы и косы, кто-то пытался бежать в лес. Но пчелиные жала не могли проткнуть каменную кожу, а ноги крестьян не могли сравниться со скоростью вспышки летучей мыши. Резня превратилась в бойню, а бойня — в тихую охоту.

Вскоре криков стало меньше. Теперь слышался лишь дождь, приглушённое рычание, да редкие, последние стоны.

В эпицентре этого ада, в одном из ещё целых, но разграбленных домов, царила звенящая, обманчивая тишина. Внутри пахло разлитым квасом, съестными припасами и страхом. Именно сюда, не обращая внимания на хаос снаружи, вошёл он.

Высокий, статный, закутанный в длинный плащ из чёрной, словно вороново крыло, ткани, он ступал медленно, почти небрежно. Его тяжелые и размеренные шаги отстукивали мрачный марш по скрипучим половицам. Под плащом угадывались дорогие, строгого кроя одежды, а лицо, бледное и прекрасное, как работа мастера-ваятеля из самого холодного мрамора, оставалось бесстрастным. Только глаза, глаза цвета старой крови или дорогого коньяка, тёмно-золотистые, внимательно скользили по углам, цеплялись за детали разгрома: опрокинутый стол, разбитый горшок с остатками варева, кусок чёрного хлеба, упавший в лужу.

Он прислушивался.

Не к затихающей вакханалии на улице, а к дому. К его тишине. Казалось, он слышал, как оседает пыль, как дождь выбивает дробь по ставням, как где-то за стеной падает последняя капля со свечи. Его слух, отточенный веками, был острее любого клинка. Он отфильтровывал ненужный шум, ища одно — лёгкий, живой стук.

Биение сердца.

— Кажется, здесь чисто, — произнёс он наконец, и его низкий, бархатный голос прозвучал в пустоте комнаты неприлично громко. Он был обращён к дверям. На пороге материализовались две тени, такие же высокие, смертельно бледные, но лишённые его аристократичной выдержки. На их губах и под ногтями ещё алели свежие следы пиршества. — Работа окончена. Покиньте это место. Ждите меня у опушки.

Тени, не проронив ни слова, растворились снова. Мужчина медленно направился к выходу, его плащ волочился по грязному полу. Рука уже тянулась к скобе двери, но вдруг он замер. Совершенно неподвижно, как изваяние.

Поворот головы через плечо был плавен и неестественен, как у совы. Его тяжёлый и пронзительный взгляд устремился вглубь дома, в тёмный проём, ведущий, судя по всему, в спальню. Он что-то уловил. Что-то, что не совпадало с картиной полной смерти.

Медленно, почти церемониально, он развернулся и пошёл назад. Его шаги теперь звучали иначе, не как марш, а как отсчёт времени, отпущенного кому-то невидимому. Он миновал главную комнату, вошёл в небольшую горницу. Здесь был простой деревянный шкаф для одежды, кровать с соломенным тюфяком, маленькое окошко.

И снова тишина.

Но для него она уже не была пустой. В самом её центре, приглушённое толстой древесиной и тряпьём, стучало.

Стучало отчаянно, часто, как крылья пойманной птицы.

Тук-тук-тук-тук.

Слабый, живой ритм жизни, запертый в темноте.

Не дыша, он вплотную подошёл к шкафу. Его ноздри слегка дрогнули, улавливая ароматы: запах пота, древесной смолы, овечьей шерсти… и под ним другой, тонкий, едва уловимый.

Запах чистой, незамутнённой страхом (пока ещё) крови.

Запах молодости.

Запах девушки.

На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине тех древних глаз что-то шевельнулось. Холодное любопытство хищника, нашедшего не просто добычу, а нечто… неожиданное.

Его рука в чёрной перчатке медленно поднялась, взялась за холодную железную ручку. И резко, одним движением, отворила дверцу.

И он увидел её.

В тесном пространстве, среди висящих грубых рубах и юбок, стояла, прижавшись в угол, она. И вся его бесконечная жизнь, все его шестьсот лет, наполненные встречами с королевами, куртизанками, знатными дамами и простолюдинками — всё это мгновенно обратилось в пыль.

Он замер, и эта минута растянулась в вечность.

А её сердце пустилось в галоп.

Её кожа была фарфоровая, хрупкая, почти сияющая изнутри. В полумраке шкафа она действительно светилась, как лунный свет, пробивающийся сквозь облака. Длинные волосы цвета тёмного шоколада, с рыжеватыми искорками, какими они бывают у каштана на солнце, рассыпались по плечам.

А глаза…

Огромные, широко раскрытые от ужаса, они были ярко-зелёными, как самые глубокие и чистые изумруды, или как молодая трава после первого весеннего дождя. В них плескался целый океан эмоций: животный страх, отчаянная решимость, недоумение и неподдельная, чистая жизнь.

Девушка судорожно ловила ртом воздух; с каждым её прерывистым вдохом грудь высоко вздымалась под простой, но оттого не менее красивой сорочкой, украшенной скромным кружевом. Она смотрела на него, не моргая, будто пытаясь понять призрак ли перед ней, человек или сам дьявол, сошедший с церковной фрески, пугавшей её с детства. В иной ситуации она, возможно, отметила бы его странную, отталкивающую и притягивающую хищную красоту: идеальные черты, густые и чёрные как смоль волосы, собранные у затылка, те гипнотические, горящие в темноте глаза.

Но сейчас её мир сузился до этого взгляда и до собственного бешеного сердца, готового вырваться из груди.

Он, всё ещё находясь во власти ошеломляющего впечатления, машинально сделал маленький, осторожный шажок вперёд. Его рука, уже без перчатки (когда он её снял?), поднялась. Длинные, изящные пальцы медленно потянулись к её щеке, желая ощутить, реальна ли эта лунарная плоть, или это мираж, порождённый дождём и смертью.

И это движение стало спусковым крючком.

Девушка, доведённая до предела, инстинктивно рванулась. Из складок её юбки, откуда он и не ждал, в её маленькой ладони сверкнул короткий, но острый кухонный нож, тот самый, которым она ещё несколько часов назад резала хлеб. Со сдавленным, почти животным звуком она замахнулась, целясь ему в горло или в грудь.

Его реакция была нечеловеческой. Не ускоряясь, без суеты, он просто переместил руку, и его пальцы, холодные и твёрдые как сталь, сомкнулись вокруг её тонкого запястья с такой силой, что она вскрикнула от боли.

Удар не состоялся.

Он даже не посмотрел на клинок. Его глаза, не отрываясь, держали её в плену. Он чуть сильнее, с непререкаемой силой, сжал её руку, и нож с глухим стуком упал на пол, подскочив и замерев рядом с его сапогом.

Теперь между ними не было преград. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд из холодного стал тяжёлым, вязким, как мёд. В нём была не просто сила, но древняя, гипнотическая воля, против которой не мог устоять ни один смертный.

— Успокойся, — прозвучал его голос, но губы, казалось, не шевелились. Тихие и властные слова возникали прямо у неё в голове. — Успокойся. Спи.

Борьба в её изумрудных глазах стала угасать. Паника и ярость отступили, сменившись пустотой и покорностью. Дыхание выровнялось, веки задрожали. Мышцы ослабли, и она начала медленно, как подкошенный колос, оседать на пол. Её глаза закрылись в последний раз, прежде чем сознание полностью отпустило её.

Но она не упала.

Он поймал её в тот же миг, когда её тело обмякло.

Он взял её на руки легко, словно она была пухом, а не живым, дышащим существом. Она безвольно свесила голову на его плечо, и шоколадно-каштановые волосы водопадом спали на чёрную ткань его плаща. Кремовая сорочка выделялась бельмом на черном фоне его одежд.

Он вышел из дома, из этого жалкого укрытия, несущего теперь лишь запах смерти.

Улица встретила их всё тем же адским хором, но теперь он был на исходе. Дождь хлестал по лицу, ветер свистел в разбитых окнах. Мимо пронеслась одна из его тварей, с окровавленным ртом, и остановилась, с любопытством глядя на ношу в его руках. Во взгляде промелькнул немой вопрос, даже намёк на голод. Но стоило ему встретиться со взглядом Господина, как тварь поникла и, шипя, отскочила в тень.

— Всё кончено. Уходите, — бросил он ей вслед, даже не поворачивая головы.

Он нёс свою ношу через всю деревню, шагая через лужи, смешанные с дождём и чем-то тёмным, мимо тлеющих брёвен и бездыханных тел. Он шёл, не обращая внимания ни на что, как король, пересекающий своё опустошённое королевство. В конце улицы, у самой опушки, дожидалась массивная, чёрная карета. Без гербов, запряжённая четвёркой вороных лошадей, которые нервно переступали копытами, чуя нечисть вокруг.

Кучер, такой же бледный и безэмоциональный, уже сидел на облучке. Он лишь кивнул, увидев приближающегося господина с девушкой на руках. Дверца кареты отворилась сама собой.

Мужчина на мгновение задержался, глядя на лицо спящей девушки. Капля дождя скатилась с её ресницы, как слеза. Он осторожно ступил внутрь, устроившись на кожаном сиденье и удерживая её на коленях. Дверца захлопнулась, отгородив их от бойни, от дождя, от этого мира.

— Трогай, — раздалась команда из глубины кареты, и кучер щёлкнул вожжами.

Карета тронулась с места, колёса с хлюпанием разрезали грязь. Она набирала скорость, увозя их прочь от дымящихся развалин, от криков, превратившихся в стоны, а затем и в полную, мёртвую тишину.

Внутри было темно и тихо. Только стук колёс по ухабистой дороге да ровное, глубокое дыхание девушки нарушали покой.

Он не сводил с неё глаз.

Его разум, обычно холодный и расчётливый, был в смятении. Он взял её, потому что её красота поразила его, как удар молнии. Потому что она вызвала его интерес своим замедленным, глухим сердцебиением. Потому что её жизнь пела для его древних чувств чистой, незнакомой нотой.

Но что теперь?

Убить её и выпить эту дивную кровь, превратив момент экстаза в вечность?

Оставить себе и мучить её в назидание остальным?

Или хранить как диковинку, как живой портрет, который со временем поблекнет и умрёт?

Или…

Нет.

Он отогнал последнюю мысль. Она была слишком опасной, слишком человечной.

А он презирал род человеческий.

Его палец провёл по её щеке. Кожа была такой же мягкой, как и казалась, и тёплой. Слишком тёплой для его вечного холода. Карета мчалась в ночь, унося их в неизвестное будущее, где судьба спящей девушки с изумрудными глазами и судьба шестисотлетнего вампира оказались причудливо и необратимо переплетены одним мгновением ужаса, одним взглядом и тихим стуком сердца, услышанным сквозь гул смерти.

Охота закончилась.

Но что началось, он и сам пока не знал.

Глава 1. Прах и шёлк

Просыпалась я медленно, утопая в сопротивляющейся сознанию мягкости. Веки были свинцовыми, а в ушах стоял глухой, ровный гул, будто я долго пролежала с головой под водой. Мысль пробивалась сквозь вату небытия: сон, это всё ещё сон. Я пыталась уцепиться за это, как утопающий за соломинку.

Потому что альтернатива была немыслима.

Я открыла глаза. Над головой вместо привычных потрескавшихся балок с сеткой против насекомых копился сумрак. Тяжёлый, бархатный, тёмно-синий, почти черный. Я медленно перевела взгляд вбок. Сверху вниз спускались струящиеся складки того же бархата, отороченные сложной вышивкой серебряными нитями — причудливые, мёртвые лозы без листьев. Балдахин.

У меня сжалось сердце, и я резким движением, от которого заныли виски, села на кровати.

Это была не моя небольшая лежанка с соломенным тюфяком. Это был монумент из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, лапчатые ножки которого заканчивались звериными когтями, впившимися в ковёр.

Ковёр… Его густой ворс был цвета запекшейся крови и поглощал весь свет, которого, впрочем, в комнате было катастрофически мало. Воздух пах странно: холодным камнем, воском давно погасших свечей и чем-то ещё… сладковатым, приторным, как увядающие цветы.

«Кошмар», — яростно прошептала я про себя, впиваясь ногтями в шелковистую ткань простыни. Это продолжение того кошмара.

Деревня. Дождь. Крики. Тени с глазами, горящими в темноте… и Он.

Тот, кто нашёл меня.

Это всего лишь сон. Сейчас я проснусь в своей комнате, услышу крик петуха, запах дыма из печи…

Но петухи, похоже, пели в ином мире. А дым, который я помнила, был горьким и едким, от горящих домов.

Я судорожно подтянула колени к груди, ощущая, как тонкая, невесомая ткань ночной сорочки скользит по коже. Это был не грубый лён моей ночнушки. Это было что-то воздушное и чужое.

— Добрых сумерек, — прозвучал голос.

Он не возник из тишины. Он материализовался в самой тишине, став её плотью и смыслом. Низкий, бархатный, с ленивой, растянутой интонацией, будто говорящий только что пробудился от столетнего сна и каждое слово было ему в новинку.

Ледяная игла пронзила меня от темени до пят. Я рванула головой на звук.

В огромном кресле у камина, в котором тлели не дрова, а какие-то синеватые, почти не дающие тепла угли, сидел Он.

Тот самый мужчина из кошмара.

Тот, кто шагал по дому сквозь хаос, как король по бальному залу. Тот, чьи глаза…

Сон рассеялся, как дым на ветру. Осталась только леденящая, тошнотворная реальность.

Это не сон.

Он реален.

И я действительно здесь.

Он не двигался, лишь наблюдал. Его черты, казавшиеся в полумраке той ночи размытыми, теперь были высечены с беспощадной чёткостью. Бледное, как лунный камень лицо, лишённое и намёка на кровь или жизнь. Ровное, высокое чело, резко очерченные скулы, которые бросали глубокие, неестественные тени.

И волосы. Волосы цвета воронова крыла, абсолютно чёрные, отливающие синевой, собранные у затылка, но несколько прядей выбивались, обрамляя это бесстрастное полотно. А глаза…

Боже, глаза. Я думала, в ту ночь мне померещилось.

Но нет.

Они горели.

В прямом смысле. В их золотисто-янтарной глубине плескалось настоящее, живое пламя, как в глубине дорогого коньяка, поднесённого к огню. Они пылали в полутьме комнаты, как два факела в изваянии из мрамора.

Дыхание перехватило. Я не могла издать ни звука, только грудная клетка судорожно вздымалась, предательски выдавая панику. Я чувствовала, как учащённо бьётся сердце где-то в горле, готовое вырваться наружу.

Он, не спеша, оторвался от спинки кресла и поднялся. Движение было плавным, слишком плавным, лишённым человеческой инерции. Он был высок, невероятно строен, затянут в простой, но безупречно сидящий камзол и узкие брюки чёрного цвета. Казалось, он не просто носитель тьмы, а её квинтэссенция, её аристократическая ипостась.

Медленно, с тихим шорохом сапог по ковру, он приблизился к кровати. Остановился у изножья и оперся на массивную резную перекладину ладонями. Его фигура нависла надо мной, не заслоняя свет (какой уж там свет), а заслоняя само пространство, оставляя лишь его, эту комнату и мой ужас.

— Не бойся, мышка, — произнёс он, и в его голосе прозвучала катящаяся волна какого-то странного, извращённого утешения. — Я не трону тебя. Пока что.

Мозг, онемевший от страха, наконец, дрогнул иначал выдавать обрывочные, панические мысли.

Мышка.

Он назвал меня «мышкой».

Где я?

Что это за место?

Моя сорочка…

Взгляд скользнул вниз, по тонкой ткани, покрывавшей меня. Это была не простая, домотканая рубаха с кружевами по горловине. Это был струящийся шелковистый батист цвета слоновой кости, с изысканной, почти невесомой вышивкой на тонких бретельках и у линии декольте.

Чужая одежда.

На мне чужая одежда.

Волна жара, а следом — леденящего стыда, накатила на меня. Я инстинктивно рванула за шелковое покрывало, пытаясь укутаться в него с головой, спрятать своё тело, свою уязвимость. Смущение сменилось чистой, животной, отчаянной яростью. Я подняла на него взгляд, и в нём теперь был не только страх. Там полыхал гнев.

Угол его идеально очерченного рта медленно пополз вверх. Улыбка была безрадостной, хищной, изучающей. Она обнажила идеально ровные, ослепительно белые зубы. И среди них два чуть более длинных, отточенных, как иглы, клыка. Они блеснули в тусклом свете на мгновение, прежде чем губы снова сомкнулись.

Вампир.

Он был вампиром. Не страшной сказкой из бабушкиных рассказов, а живым воплощением кошмара из плоти, холода и острейших клыков. Это знание, наконец, уложилось внутри не теорией, а ужасающей, неоспоримой правдой.

— Тебя переодели служанки, — сказал он, словно отвечая на мой немой вопрос. Его голос был нарочито спокоен, почти светски-безучастен. — Не то чтобы я не хотел сделать это сам, но я уважаю чужие границы.

Ложь.

Вся его суть была ложью.

Это существо, вырезавшее целую деревню, говорило об уважении границ?

Внутри вспыхнула острая и горькая ярость и пересилила остаточный страх. Она сожгла ком в груди и дала голос пересохшему горлу.

— Ваше уважение, — прошипела я, и голос мой прозвучал хрипло, но чётко, — проявляется в нападении на беззащитную деревню и истреблении её жителей?

Слова повисли в холодном, спёртом воздухе комнаты. Пламя в его глазах будто замерло, превратившись в твёрдый, полированный янтарь. Вся каменная маска его лица не дрогнула, но в нём появилось нечто новое — абсолютная пустота. Онемение. Не гнев, не раздражение, а полное отсутствие реакции, словно я не произнесла обвинение, а просто чихнула.

Эта тишина была страшнее крика.

Он разогнулся, оторвав руки от кровати. Его движение было по-прежнему плавным, но теперь в нём чувствовалась каменная тяжесть. Без единого слова, не оглядываясь, он развернулся и вышел из комнаты. Скрытая в тени стены массивная дубовая дверь, которую я раньше не замечала закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком.

Я осталась одна.

Тишина обрушилась на меня со всей своей подавляющей тяжестью. Она была густой, звонкой, наполненной биением собственного сердца.

Я задохнулась в ней.

Ноги сами понесли меня с кровати. Шёлк сорочки обвился вокруг коленей. Ковер был неожиданно тёплым под босыми ступнями.

Я подбежала к двери, безумно нащупала ручку. Тяжёлую, литую, холодную, и дёрнула. Ничего.

Дёрнула снова, вложив в движение всю силу отчаяния. Замок не поддался.

Я была заперта.

Прислонившись лбом к гладкой, прохладной древесине, я зажмурилась, пытаясь перевести дух.

Комната…

Теперь, когда его присутствие не давило на сознание, я смогла её осмотреть.

Она была огромной и мрачно-великолепной. Стены, обшитые тёмным дубом, уходили ввысь, к сводчатому потолку, терявшемуся в тенях. В них были встроены высокие, узкие окна, завешанные плотными портьерами того же темно-синего бархата, что и балдахин.

Ни намёка на дневной свет. Горели несколько светильников на стенах, но не свечи, а какие-то матовые шары, излучавшие призрачное, серебристое сияние, не отбрасывающее теней. Камин с синими углями. Книжные шкафы, доверху набитые старыми фолиантами в потёртых кожаных переплётах. Массивный письменный стол, на котором царил идеальный порядок: перья, чернильница, стопка бумаги. И повсюду странные безделушки: хрустальная сфера на позолоченной подставке, причудливая статуэтка из чёрного дерева, похожая на гибрид птицы и змеи, изящный музыкальный инструмент с порванными струнами.

Это была не просто комната. Это была витрина. Витрина вещей, собранных за века. В ней не было жизни, не было уюта.

Была лишь мёртвая эстетика коллекционера.

И я была новым экспонатом в этой коллекции.

Мысль заставила содрогнуться. Я оттолкнулась от двери и, прижимая к груди края сорочки, сделала несколько шагов по ковру. В углу стояло большое зеркало в раме из чёрного дерева, инкрустированное перламутром. Я, нехотя, подошла к нему, как к краю пропасти.

В отражении на меня смотрела бледная, истончённая страхом девушка. Темно-каштановые волосы, обычно собранные в тугую косу, теперь рассыпались по плечам беспорядочными волнами. Кожа действительно казалась фарфоровой, почти прозрачной, с синеватыми прожилками у висков. А глаза… мои зелёные глаза были огромны, в них стоял немой ужас и неверие. Я была тенью себя прежней, закутанной в дорогой, но чужой саван.

Кем я была здесь, в этой позолоченной клетке?

Деревенская девушка, умевшая доить коров, печь хлеб и вышивать скромные узоры. Никчемная добыча для существа, которое, судя по всему, владело временем и смертью.

Внезапно в памяти вспыхнуло его лицо в момент моего обвинения. Не гнев. Пустота. Именно это ранило больше всего. Он не стал оправдываться, злиться, отрицать. Он просто… отстранился. Как будто мои слова, моя боль, само существование моей деревни не имели для его вселенной никакого веса.

Что он от меня хочет? Почему пощадил меня? И что значит это «пока что»?

Я опустилась в кресло у камина, то самое, в котором сидел он. Оно всё ещё хранило лёгкий, едва уловимый холод, исходящий от него. Обняла себя руками, пытаясь согреться. Синие угли в камине не давали тепла, лишь мерцали, как глаза спящего чудовища.

За дверью не было слышно ни звука. Ни шагов, ни голосов, ни привычного деревенского гула. Только абсолютная, гнетущая тишина замка, погребённого во тьме.

И я понимала, что мой кошмар не закончился. Он только сменил декорации. Из дождя и крови я попала в шёлк и мрак. И моим тюремщиком был не разъярённый зверь, а холодный, расчётливый коллекционер, в чьих глазах я прочла лишь одно: интерес.

Страшный, бездушный интерес к новому, диковинному экземпляру.

Я закусила губу до боли, чтобы не закричать. Кричать было некому. В этом великолепном, мёртвом мире выжить можно было только сохранив рассудок. И я поклялась себе, что сохраню. Ради памяти о дыме родного дома. Ради тех, чьи голоса умолкли в ту ночь.

Даже если мне суждено быть мышкой в ловушке, я буду мышкой, которая помнит своё имя. И которая, быть может, однажды найдет в этой ловушке брешь.

Глава 2. Брешь в тишине

Время в ловушке теряет привычный ход. Я не знала, сколько часов, а может, и дней, провела в этой комнате. Сон накатывал короткими и тревожными урывками, полными обрывков кошмаров: стук дождя по ставням, запах гари, горящие янтарные глаза в темноте шкафа. Я просыпалась в холодном поту на чуждой шелковой простыне, и первым делом мои пальцы нащупывали складки сорочки — материальное доказательство того, что это не сон.

Голод и жажда были навязчивыми, унизительными спутниками. Я стыдилась их, как стыдятся телесных потребностей на похоронах. Как можно хотеть есть, когда весь твой мир обращён в пепел?

Но глупое и живучее тело требовало своего. И в какой-то момент, когда сухость в горле стала нестерпимой, я заметила на столике у кресла кувшин и бокал. Подошла с опаской, как к расставленной ловушке. Вода была ледяной, кристально чистой, безвкусной. Она обжигала горло реальностью. Рядом лежала тарелка. На ней идеальные, словно восковые, фрукты, которых я не видела даже на ярмарке, и ломоть белого хлеба, такого воздушного, что он казался призраком хлеба.

Я съела. Медленно, ненавидя каждое проглоченное мгновение. Это была пища пленника. Приняв её, я как будто соглашалась с новыми правилами.

Большую часть времени я изучала свою тюрьму. Комната не собиралась выдавать своих тайн. Книги в шкафах были на древних, мёртвых языках, украшенные витиеватыми гравюрами, от которых веяло ужасом. Струны на том странном инструменте действительно были порваны. Зеркало отражало только моё бледное, всё более неистовое лицо. Окна, когда я набралась смелости раздвинуть тяжёлый бархат, оказались забранными не решёткой, а массивными каменными плитами, вмурованными в стену.

Брешь искалась плохо.

Единственной динамикой в этом застывшем мире была тишина. Она была разной. Гнетущей, когда я оставалась одна. Настороженной, когда за дверью раздавался едва уловимый шорох. Иногда я прижимала ухо к холодному дереву, пытаясь уловить звуки извне: шаги, голоса, жизнь. Но слышала только собственное дыхание и далёкий, леденящий душу вой ветра (или чего-то иного) за стенами.