Любовь и ненависть

«Я хуже, чем он думает, — пронеслось в голове. — Я та, кто льёт кофе на чужие конспекты, чтобы доказать, что я своя. Я предательница. И хуже всего то, что я знаю это, но продолжаю играть эту роль. Зачем? Зачем мне это всё?»

Ответа не было. Только огни за окном, равнодушно скользящие мимо...

Роман шёл через Кировский парк, сокращая путь домой. После того, что случилось в столовой, оставаться в университете не было сил. Денис предлагал завалиться к нему, посидеть, выпить чаю, но Рома отказался. Хотелось побыть одному. Переварить.

В парке было темно и сыро. Фонари горели через один, отбрасывая на дорожки дрожащие, неверные тени. Где-то вдалеке лаяли собаки, шумели поезда. Привычный, успокаивающий фон.

Парень всё шёл, пиная носком ботинка мокрые листья, и думал. О конспектах, которые придётся переписывать всю ночь. О маме, которой снова не на что покупать лекарства. О том, что он снова оказался никем для тех, кто живёт за мостом. И о ней. Об Элис.

Красивая. Ухоженная. С идеальной улыбкой и пустыми глазами. А он-то, дурак, размечтался. Подумал: «Вот она, другая, настоящая», а она оказалась хуже других. Потому что у неё был шанс быть другой, а она им не воспользовалась.

Он вышел на небольшую площадь в центре парка и вдруг замер.

На асфальте, прямо посередине дорожки, лежал рисунок. Портрет девушки выполненный углём. Красивый, профессиональный, но какой-то жуткий. Глаза на рисунке были широко раскрыты, в них застыл ужас, а рот искривлён в беззвучном крике.

Рома наклонился, рассматривая. Талантливо, ничего не скажешь. Но жутко. Очень жутко. Кто-то из уличных художников балуется? Но зачем рисовать такое? И почему именно здесь, в парке?

— Странно. — пробормотал он себе под нос.

Он пошёл дальше, но осадок остался. Что-то было не так в этом рисунке. Что-то неправильное, тревожное. Но Рома отогнал мысли. У него своих проблем хватало.

Магазин «Продукты 24» на окраине Кировки встретил его тусклым светом неоновых ламп и запахом дешёвой выпечки и кофе. Он переоделся в униформу — синюю жилетку с логотипом — и встал за кассу.

Вечер тянулся медленно. Приходили пьяные мужики за пивом, скандалили, требовали скидку. Приходили уставшие женщины после работы, покупали хлеб и молоко. Приходили подростки, пытались выкрасть сигареты и алкоголь, но Рома всё видел, пресекал.

Он работал на автомате, пробивая товары, отсчитывая сдачу, а мысли были далеко. Думал о маме. О деньгах на операцию. О том, что грант на битве факультетов — это реальный шанс, но для этого нужно победить их. Тех, у кого репетиторы, связи, деньги. Тех, кто даже не считает его за человека.

— Эй, парень, ты спать собрался? — пьяный мужик в грязной спецовке тряс перед его носом пустой бутылкой. — Пива давай, быстро!

Парень молча пробил бутылку, взял деньги, дал сдачу. Мужик ушёл, хлопнув дверью. Роман посмотрел ему вслед и подумал:

«Она там, в ресторане, ест устрицы, пьёт дорогие напитки, смеётся с такими же, как она. А я здесь, с этими… И так всегда. Всегда будет так. Так зачем я вообще смотрел на неё? Зачем мне это всё?»

Он вздохнул и принялся протирать прилавок.

В магазине было тихо. Глухая ночь, часа два. Рома сидел на высоком стуле за кассой и листал старую книгу, которую прихватил из дома, чтобы не скучать. В углу под потолком работал маленький телевизор, включенный на новостном канале. Звук был убавлен, но картинка мелькала, создавая иллюзию жизни.

Вдруг на экране появилась заставка экстренного выпуска. Дикторша выглядела взволнованной. Парень прибавил звук пультом.

— …экстренное сообщение. В Кировском парке найдено тело молодой девушки. По предварительным данным, это студентка университета, факультет «Музы». Полиция не исключает криминальный характер смерти. На месте происшествия работает следственная группа. Рядом с телом обнаружен странный рисунок углём. По словам очевидцев, это портрет самой погибшей. Подробности уточняются…

Роман застыл. Кировский парк. Тот самый, через который он шёл сегодня вечером. Рисунок углём. Прямо как тот, который он видел. Портрет девушки.

Тело. Студентка «Музы».

У него похолодело внутри. Он вспомнил тот портрет — искажённое ужасом лицо, широко раскрытые глаза. И его нашли рядом с телом. Значит, это не просто уличный художник. Это…

Он перевёл взгляд на тёмное окно магазина, за которым простиралась пустая, плохо освещённая улица. Фонарь напротив входа мигал, то загораясь ярко, то почти угасая, погружая всё вокруг в дрожащий полумрак.

И вдруг он увидел его...

На другой стороне улицы, у края тротуара, стояла фигура. Человек, стоявший неподвижно как статуя, и смотрел прямо на магазин. Прямо на Романа.

Сердце ушло в пятки. Рома не видел лица — только тёмный силуэт на фоне мигающего фонаря. Но он чувствовал этот взгляд. Холодный, пронизывающий, липкий.

Фигура стояла и смотрела. Секунду, две, три.

А потом фонарь мигнул в последний раз, погас почти полностью, и когда через мгновение снова зажёгся, на том месте уже никого не было. Пустой тротуар, тёмные кусты, мокрый асфальт.

Роман смотрел в окно, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Руки дрожали. Он не был трусом, но сейчас ему стало по-настоящему страшно. Не за себя, а за то, что это могло значить. За то, что он только что видел.

Фигура исчезла, но взгляд остался. Врезался в память, как тот рисунок — в асфальт.

Роман медленно перевёл дыхание, провёл рукой по лицу. Надо успокоиться. Надо просто работать. Это просто показалось. Просто тень. Просто игра света.

Но в глубине души он знал, что это не так.

Парень посмотрел на телефон, на котором светилось время — 0:47 ночи. Потом снова на окно. Пусто. Никого.

Только ветер гнал по асфальту обрывки газет и жухлые листья. Те самые, что он видел в парке. Те самые, что шуршали рядом с тем рисунком.

Рома глубоко вздохнул и сжал в руке книгу, пытаясь унять дрожь. До конца смены оставалось ещё два часа, долгих, бесконечных часа в пустом магазине, за окном которого, возможно, кто-то стоит и наблюдает.

ВТОРАЯ ГЛАВА

Ночь. Глубокая, беспросветная, за окнами восходящие ввысь хрущёвки. Роман сидел за письменным столом, сгорбившись над стопкой бумаг, и при тусклом свете настольной лампы переписывал конспекты. Страница за страницей, строчка за строчкой. Рука устала, глаза красные и сухие, но он не останавливался.

Перед ним лежали оригиналы — то, что осталось от залитых кофе листов. Кое-где чернила расплылись так, что невозможно было разобрать ни слова. Кое-где бумага просто размокла и порвалась, когда он пытался их разделить. Придётся восстанавливать по памяти, по обрывкам, по кускам.

Часы на стене показывали четверть пятого.

Физика. Оптика. Линзы. Он ненавидел оптику, но сдавать через пару часов.

Дверь скрипнула. Мама заглянула в комнату, кутаясь в пуховый платок. Лицо у неё было встревоженным.

— Ром, ты почему не спишь? — спросила она тихо, чтобы не разбудить соседей за тонкой стеной. — Четвёртый час уже.

— Конспекты переписываю, — ответил он, не оборачиваясь.

— Какие конспекты? Ты же их уже писал. Я видела, ты весь вечер вчера корпел.

— Были, — Роман усмехнулся горько. — Теперь — новые.

Мама подошла ближе, встала у него за спиной, положила руку на плечо. Тёплая, сухая ладонь, от которой пахло лекарствами и чувствовалась забота.

— Что случилось, сынок? Расскажи мне.

Роман на секунду замер, потом покачал головой.

— Ничего, мам. Просто… не повезло.

Он не мог рассказать ей правду. Про эту девчонку, про кофе, про предательство. У неё своих проблем хватало. Ей нельзя было волноваться. Врач сказал: покой, никаких стрессов. А какой покой, когда сын рассказывает, что его унизили при всём университете?

Мама вздохнула, погладила его по голове, как в детстве.

— Ты у меня сильный, Рома. Всё выдержишь. Я в тебя верю.

— Спасибо, мам. Иди спать. Я скоро.

Она постояла ещё минуту, потом тихо вышла, прикрыв дверь. Роман проводил её взглядом и снова уткнулся в бумаги.

В комнате пахло старой бумагой, пылью и усталостью. За окном редкие поезда простукивали колёсами по рельсам, где-то лаяла собака. Тикали настенные часы, отсчитывая секунды его жизни, уходящей на бесконечную учёбу и работу.

Роман перевернул очередной лист и вывел заголовок новой темы. Рука ныла, глаза слипались, но он не мог остановиться. Если он не сдаст эту работу, у него будут проблемы. Если у него будут проблемы, он не получит стипендию. Если не получит стипендию, маме не на что будет покупать лекарства.

Замкнутый круг. Клетка. Только не золотая, как у той девчонки, а железная, ржавая, из которой не вырваться.

Он вспомнил её лицо. Красивое, растерянное, когда она стояла над ним с кофе. А потом — холодное, когда она уходила к своим «Музам», даже не обернувшись.

— Саднит? — прошептал он сам себе, прислушиваясь к противному чувству под ложечкой. — Ну и пусть. Зато я теперь знаю, что они из себя представляют. Все одинаковые. Красивые куклы с холодными сердцами. И мне плевать.

Но внутри предательски ныло. Потому что он помнил другую её. С мокрыми ресницами. Которая сказала «спасибо» и улыбнулась так, будто он подарил ей весь мир.

Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Хватит. Нужно работать.

И снова заскрипела ручка по бумаге, выводя бесконечные формулы, законы, теоремы. Ночь тянулась бесконечно, но он должен был успеть...

Утро встретило его серым небом и мелкой моросью. Роман почти не спал — задремал на час, уронив голову на конспекты, и проснулся с одеревеневшей шеей и красными глазами. Но конспекты были дописаны. Можно сдавать.

Он вышел из дома, на ходу жуя бутерброд, который сунула ему мама, и зашагал к остановке. Сегодня автобус пришёл быстрее, даже удалось сесть. Роман дремал всю дорогу, привалившись к холодному стеклу, и очнулся только у университета.

Денис уже ждал его у входа, опираясь на свой видавший виды велосипед. Увидев друга, он присвистнул:

— О, явился! Слушай, ты чего такой? Как зомби из «Ходячих мертвецов». Не спал, что ли?

— Конспекты переписывал, — Роман зевнул, прикрывая рот ладонью.

— А, эти… — Денис помрачнел. — Слушай, ты вчера после того кофе слинял, а я тут подумал… Может, ну её? Эту мажорку? Не связывайся с ними. Они все одинаковые.

— Я и не собираюсь, — Роман пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Мне плевать на неё.

— Врёшь, — Денис прищурился. — Я же вижу. Но правильно, забей. У нас своя жизнь, у них — своя. И никогда эти рельсы не пересекутся.

— Не пересекутся, — согласился Роман.

Из-за угла выбежала Лера, запыхавшаяся, с раскрасневшимися от быстрого бега щеками. В руках она сжимала какой-то свёрток.

— Ром, ты как? — она подлетела к нему, заглядывая в глаза с такой тревогой, что Роме стало неловко. — Я тебе бутерброд принесла. С колбасой. Домашней.

Она протянула ему свёрток. Роман взял, чувствуя тепло её рук.

— Спасибо, Лер. А ты чего так бежала?

— Да так… — она опустила глаза, пряча улыбку. — Боялась опоздать. Думала, ты уже здесь, а я не успею.

Денис перевёл взгляд с Леры на Ромео, и в его глазах мелькнуло что-то новое, доселе незнакомое. Понимание? Он быстро отвернулся, делая вид, что рассматривает велосипед.

— Пацаны! — из-за угла вылетел Макс, запыхавшийся, с растрёпанными волосами и горящими глазами. В руках он сжимал телефон. — Слышали новости? Там по новостям про маньяка — говорят, это не первый случай! Три года назад тоже была похожая история!

Все трое уставились на него.

— Откуда знаешь? — спросил Роман, нахмурившись.

— Я в инете порылся, — Макс говорил быстро, захлёбываясь собственными словами. — Форумы, всё такое. У меня программа одна есть, которая по ключевым словам ищет в архивах новостей. Так вот, три года назад нашли девушку в этом же парке. Тоже студентку. И тоже рисунок рядом был! Её портрет углём!

По спине Романа пробежал холодок. Он вспомнил тот рисунок, который видел вчера. И фигуру у магазина. Его взгляд.

— Макс, ты гений, — Денис хлопнул его по плечу, но в голосе не было радости. — Только не лезь туда, ладно? А то найдут тебя с твоей программой. Маньяку компьютерщики, наверное, тоже нужны.

— Да ну тебя, — отмахнулся Макс, но в глазах мелькнул страх.

Рома задумался. Три года назад. Та же схема. Тот же парк. Рисунки. Это не могло быть совпадением.

— Надо будет спросить у кого-нибудь в Кировке, — сказал он задумчиво. — Может, старожилы помнят что-то.

— Ром, не лезь, — Денис посерьёзнел. — Это опасно. Пусть менты разбираются.

— Менты уже три года разбираются, — усмехнулся Роман. — И где они?

Но несмотря на все события, впереди был новый день, новые лекции и старая, въевшаяся в зубы усталость...

Элис спустилась к завтраку с тяжёлой головой. Она почти не спала эту ночь — ворочалась, смотрела в потолок, думала о Романе, о его взгляде, о том, как он смотрел на неё после того, как кофе растёкся по конспектам. Этот взгляд преследовал её даже в полудрёме, заставляя просыпаться в холодном поту.

В гостиной было светло и стерильно, как в операционной. Мать уже сидела за столом, попивая зелёный чай из тонкого фарфора и листая глянцевый журнал. Отец, как всегда, уткнулся в ноутбук, изучая деловые новости за завтраком. Идеальная картина идеальной семьи.

Элис села на своё место, положила на тарелку круассан, но есть не хотелось. Она ковыряла вилкой слоёное тесто, слушая, как отец стучит по клавиатуре.

— Я слышал, у вас там какие-то разборки с Прометеями, — вдруг произнёс он, не поднимая глаз от экрана. Голос спокойный, ровный, но в нём чувствовался металл. — Кофе на конспекты. Это правда?

Элис замерла. Откуда он знает? Карина? Артур? Кто-то из знакомых родителей, чьи дети тоже учатся на Музах? В этом мире всё становилось известно мгновенно.

— Пап, это просто глупая шутка, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего серьёзного.

Отец поднял глаза от ноутбука и посмотрел на неё в упор. Взгляд тяжёлый, давящий, как всегда.

— Шутка, — повторил он. — Я не об этом. Ты помнишь, кто ты? Ты моя дочь. На тебя смотрят. Люди смотрят. Ты должна держать марку. А эти… с Прометеев, — он скривился, словно слово было ругательством, — они тебе не ровня. Ты вообще должна держаться от них подальше. Не якшаться, не общаться, даже не смотреть в их сторону. Ясно?

— Я и так держусь, — Элис опустила глаза в тарелку. Внутри всё кипело от несправедливости, но спорить с отцом было бесполезно. Это значило нарваться на скандал, который мог длиться часами.

— Вот и молодец, — отец снова уткнулся в ноутбук, давая понять, что разговор окончен.

Мать, наблюдавшая за этой сценой с холодным любопытством, вмешалась:

— Элис, Артур вчера спрашивал про тебя. Он такой внимательный. Ты бы хоть улыбнулась ему на ужине, а не сидела с каменным лицом.

— Я улыбалась, — буркнула Элис.

— Ты кривилась, — отрезала мать. — Я не понимаю, что с тобой происходит. У тебя есть всё. Дом, машина, будущее, прекрасный молодой человек, который тебя обожает. А ты ходишь как в воду опущенная. Что ещё тебе нужно?

Элис промолчала. Она смотрела в окно на идеально подстриженный газон, на фонтан, на охрану у ворот. За этим окном был другой мир. Мир, где люди просыпаются не от мягкого покашливания горничной, а от дребезжания старого будильника. Где завтракают не круассанами, а вчерашним супом. Где улыбаются просто так, а не потому что надо держать марку.

«У меня есть всё, — подумала она горько. — Кроме права быть собой. Интересно, он там, этот парень с конспектами, он тоже живёт с родителями, которые решают за него? Или у них всё по-другому?»

Она вспомнила его лицо. Уставшее, но такое живое. Его улыбку, когда он смотрел на котят. И его взгляд после кофе — холодный, уничтожающий. Она бы хотела никогда не видеть этого взгляда. Но он врезался в память, как тот рисунок — в асфальт.

— Я поела, можно идти? — спросила она, вставая из-за стола.

— Иди, — махнула рукой мать. — Артур заедет через полчаса. Будь готова.

Элис кивнула и вышла из гостиной, чувствуя спиной их взгляды. Два хищника, вырастившие её для охоты в большом мире. Только она не хотела быть хищником. Она вообще не знала, кем хочет быть.

Ресторан Артура «Верха» находился в самом центре города, на первом этаже бизнес-центра. Место было пафосное, но стильное: дизайнерский интерьер, приглушённый свет, дорогая посуда, вышколенные официанты. На стенах висели картины современных художников — Артур спонсировал галерею и любил совмещать приятное с полезным.

— Нравится? — Артур обвёл рукой зал, когда они вошли. — Это моя гордость. Самый концептуальный ресторан в городе. Скоро здесь будет выставка молодых талантов. Я договорился с галереей.

— Красиво, — Элис кивнула, рассматривая интерьер. Действительно было красиво. И пусто. Как и всё в её жизни.

Они сели за лучший столик у окна. Артур заказал шампанское и устриц, не спрашивая её мнения. Элис молчала, глядя, как за стеклом проплывают редкие облака.

— Кстати, — Артур вдруг посмотрел на неё с интересом, — твоя мама говорила, ты рисуешь? Я и не знал. Покажешь?

Элис вздрогнула. Рисование было её тайной. Тем, что принадлежало только ей. Она никогда никому не показывала свои наброски — боялась, что осудят, не поймут, раскритикуют.

— Балуюсь просто, — ответила она уклончиво. — Так, для себя.

— Покажи, — Артур настаивал с улыбкой. — Я в этом разбираюсь. У меня галерея, я художников знаю. Может, у тебя талант.

— Нет, — отрезала Элис жёстче, чем следовало. — Это личное.

Артур удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Вместо этого он сменил тему, переключившись на более важное:

— Слушай, у меня к тебе предложение. Давай я буду тебя сопровождать в универ. С этими убийствами, сама понимаешь, неспокойно. А у меня водитель, охрана, связи. Я буду спокоен, что ты в безопасности.

— У меня есть водитель, — напомнила Элис.

— Но я буду спокойнее, — Артур накрыл её руку своей ладонью. Жест собственника, а не забота. — Ты для меня важна, Элис. Очень важна. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось.

Элис посмотрела на его руку, потом в глаза. Красивые, уверенные, но пустые. Он говорил правильные слова, но за ними не было ничего. Только привычка получать то, что хочешь.

— Хорошо, — кивнула она, чтобы он отстал. — Пусть будет так.

Артур удовлетворённо улыбнулся и подозвал официанта, чтобы сделать заказ. Элис снова уставилась в окно.

Вдруг её взгляд упал на стену, где висела серия портретов. Один из них привлёк внимание — девушка, очень реалистично, почти фотографично нарисованная. В рисунке было что-то завораживающее и одновременно жуткое. Глаза девушки смотрели прямо на зрителя, но в них не было жизни.

— Кто автор? — спросила Элис, кивая на портрет.

Артур проследил за её взглядом и равнодушно пожал плечами:

— А, какой-то непризнанный гений. Выгнали из Академии художеств пару лет назад. Говорят, был талантлив, но с головой не дружил. Теперь, говорят, работает на какой-то невзрачной работе. Ирония судьбы.

Элис смотрела на портрет, и внутри неё шевельнулось странное чувство. Что-то неуловимо знакомое было в этих линиях, в этой манере рисовать. Она не могла понять, что именно, но взгляд не отрывался от рисунка.

— Можно посмотреть поближе? — спросила она.

— Конечно, — Артур махнул рукой. — Хоть сейчас. Там галерея при ресторане, вход свободный.

Элис встала и подошла к портрету. Теперь, вблизи, он производил ещё более сильное впечатление. Каждая линия была выверена, каждая тень — на своём месте. Художник явно знал своё дело. Но в глазах девушки на портрете было что-то такое… обречённое? Застывшее? Как будто она знала, что её ждёт.

— Странно, — прошептала Элис. — Очень странно.

— Что странного? — Артур подошёл сзади. — Обычный портрет. Талантливо, но мрачновато. Не люблю такое.

— Я, наверное, тоже, — Элис отвернулась и пошла обратно к столику. Но образ девушки с мёртвыми глазами теперь преследовал её...

После обеда Элис заехала в университет, чтобы забрать какие-то методички. В холле крыла «Муз» было шумно — студенты собирались группами, обсуждали новости, сплетничали, смеялись.

Карина стояла в центре компании, как всегда, в эпицентре внимания. Увидев Элис, она помахала рукой:

— Элис, иди к нам!

Элис подошла, встала рядом. Карина тут же продолжила прерванный разговор:

— …и представляете, эта Прометеевская, говорят, вообще из детдома. А туда же, на битву лезет. Смех, да и только.

Девушки захихикали. Света стояла чуть поодаль, молчаливая, с опущенными глазами. Элис поймала её взгляд — в нём читалась тоска и желание провалиться сквозь землю.

— Ты видела её лицо после того кофе? — Карина вдруг переключилась на Элис. — Элис, ты чего раскисла? Это же просто нищеброд. Подумаешь, конспекты. Новые напишет.

— Да, конечно, — ответила Элис.

Света вдруг подняла глаза и тихо, но твёрдо сказала:

— Может, не надо было?

Все замолчали, уставившись на неё. Карина прищурилась:

— А ты вообще молчи, Света. Ты вечно за всех переживаешь. Иди, порисуй свои картинки, а мы тут о взрослых делах говорим.

Света опустила глаза и отошла к окну. Элис смотрела на неё и чувствовала укол совести. Света была единственной, кто пытался её защитить. Хотя бы словом. А она даже не заступилась.

— Ладно, мне пора, — сказала Элис, отворачиваясь. — Увидимся завтра.

Она вышла из холла, сжимая в руках методички. В голове был полный хаос. Роман, его взгляд, портрет в галерее, Света с её тихим протестом, Карина с её жестокостью. Все эти куски не складывались в цельную картину, но одно она знала точно: прежней жизни больше не будет. Что-то изменилось. И это «что-то» пугало её до дрожи...

Курьерский пункт располагался в подвальном помещении жилого дома на окраине Кировки. Роман спустился по обшарпанным ступеням, толкнул тяжёлую металлическую дверь и вошёл в прокуренное помещение, пропахшее потом, дешёвым кофе и бензином.

Внутри было шумно — пару человек в такой же форме, как у него, толпились у стойки, получая заказы, переругиваясь, смеясь над своими собственными шутками. Над стойкой же висело табло с адресами и срочностью доставки.

Парень подошёл к диспетчеру — полной женщине лет пятидесяти с вечно недовольным лицом и сигаретой в углу рта.

— Роман значит. — она даже не подняла на него глаза, ткнув пальцем в экран. — Держи заказ. Доставка в элитный коттеджный посёлок на набережной. Срочно, оплата повышенная.

Рома замер. Набережная. Тот самый район, где живут они. Где живёт она.

— Может, кто-то другой? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я тут… не очень себя чувствую.

— Ты один, — диспетчер наконец подняла на него глаза и усмехнулась. — Бери давай. Время идёт. Или денег не надо?

Надо. Очень надо. Роман сглотнул, взял со стойки коробку с заказом и вышел на улицу.

Осенний дождь хлестал по лицу, затекал за воротник куртки. Роман прижал коробку к груди, пытаясь защитить от влаги, и побрёл к стоянке, где был припаркован его старый велосипед.

«Только не это, — думал он, пристёгивая коробку к багажнику резиновыми жгутами. — Только не туда. Ладно, прорвёмся. Просто оставлю у ворот и уеду. Она меня даже не увидит».

Но внутри уже поселился холод. Предчувствие чего-то нехорошего...

Дорога до элитного посёлка заняла сорок минут. Роман крутил педали под проливным дождём, промокший до нитки, замёрзший, злой. Куртка насквозь промокла и не грела, вода хлюпала в ботинках при каждом нажатии на педаль. Но он ехал. Потому что надо. Потому что деньги важнее.

Посёлок встретил его высоким кованым забором, будками охраны и камерами видеонаблюдения на каждом столбе. Роман подъехал к воротам, слез с велосипеда и нажал кнопку домофона на столбе.

— Кто? — раздался из динамика грубый мужской голос.

— Доставка. Для Элис, — ответил Рома, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Жди.

Динамик отключился. Роман стоял под дождём, прижимая к себе коробку, и ждал. Минута. Две. Пять. Дождь усиливался, вода стекала по лицу, заливалась за шиворот. Он дрожал от холода, но продолжал стоять.

Наконец ворота приоткрылись, и из них вышел охранник в тёмной униформе — здоровенный мужик с равнодушным лицом.

— Давай сюда, — он протянул руку к коробке. — Оставь у ворот.

— Но нужна подпись, — Пытаясь возразить ответил Рома. — В заказе указано, что получатель должен расписаться.

— Я сказал, оставь, — охранник нахмурился. — И вали отсюда. Нечего тут мокнуть.

Он выхватил коробку из рук Романа, поставил на асфальт у ворот и захлопнул калитку прямо перед его носом.

Парень стоял, глядя на закрытые ворота, и чувствовал, как внутри закипает злость. Не на охранника — на него плевать. На этот мир, где для таких, как он, даже порога не переступить.