Любовь и ненависть

Любовь и ненависть

ПРОЛОГ

Осенний ветер гнал по асфальту обрывки газет и жухлые листья, накрепко въевшиеся в мокрую землю Кировского парка. Аня зябко повела плечами, поплотнее закутываясь в тонкое пальто. Она училась на факультете «Муз» — звучало довольно гордо, но стипендию на пуховик ещё нужно было заслужить. А пока приходилось экономить на всём, даже на маршрутках.

До общаги через парк — минут пятнадцать быстрым шагом, вдоль аллеи, мимо статуи какого-то забытого всеми поэта. Днём здесь мило: мамочки с колясками, старушки на скамейках, студенты, спешащие на свидания. Ночью же старые липы превращались в тёмных великанов, а редкие фонари отбрасывали на дорожки не столько свет, сколько длинные, дрожащие тени.

Аня ускорила шаг. Каблуки её дорогих сапожек гулко стучали по плитам. Звук разносился по пустынной аллее, возвращаясь эхом откуда-то из глубины парка. Или ей просто казалось?

Шаги. Её собственное эхо. Но ритм не совпадал. Её стук — чёткий, торопливый. А этот — глухой, шаркающий, будто идущий нарочито медленно, но неумолимо приближающийся.

Сердце пропустило удар и забилось где-то в горле. Аня сжала в кармане ключи, продевая самый длинный между пальцами. Не оборачиваться. Не показывать страх. Просто идти дальше.

Она прибавила шагу, переходя на нервную, почти бегущую походку. Сумка больно била по бедру. Впереди, метрах в тридцати, виднелся спасительный выход из парка и редкие огни проезжающих машин.

Шаги сзади тоже ускорились. Потеряли свою шаркающую неторопливость. Теперь это была тяжёлая, уверенная поступь хищника, который понял, что жертва его заметила и игру можно заканчивать.

Аня сорвалась на бег. В ушах зашумела кровь, заглушая всё. Она уже не слышала шагов преследователя, только собственное рваное дыхание и бешеный стук сердца. Выход был всё ближе. Ещё немного. Ещё чуть-чуть.

Сильный рывок — и чья-то рука грубо схватила её за локоть, дёргая назад. Ключи со звоном упали на асфальт. Аня открыла рот, чтобы закричать, но вторая ладонь, холодная и жёсткая, зажала его, вдавливая крик обратно в глотку. Её развернули лицом к себе. Она успела увидеть лишь тёмный силуэт на фоне мутного фонаря, блеск глаз, в которых не было ни злобы, ни страсти — только пустота. А потом мир померк.

Лишь планшетка на асфальте. Рядом — свежий, ещё не тронутый утренней изморосью рисунок углём. Идеальные, почти фотографичные линии. Портрет девушки. Лицо искажено предсмертным ужасом, глаза широко раскрыты, рот застыл в беззвучном крике. Это была Аня. Та самая, что несколько часов назад спешила через парк. Художник поймал не просто её черты, а сам момент агонии, запечатлев его углём.

Первый луч солнца пробился сквозь кроны старых лип, скользнул по рисунку, по разбросанным ключам, по следам борьбы на влажной земле. И погас, наткнувшись на чёрную, бездонную глубину её нарисованных глаз.

АКТ I

ПЕРВАЯ ГЛАВА

Старый будильник, доставшийся от отца, заверещал ровно в 6:30. Звук был резким, металлическим звоном, от него, казалось, дребезжали тонкие стены комнаты. Роман не открывая глаз нашарил на тумбочке шершавый корпус, нащупал кнопку и надавил. Тишина навалилась сразу, но ненадолго — из-за стены тут же послышался приглушённый кашель матери.

Роман замер, прислушиваясь. Кашель был сухим, надсадным, с хрипами, которые, как он уже выучил, появлялись к утру. Мама говорила, что это просто простуда, но он видел, как она осунулась за последние месяцы, как побледнела, как появились эти синие тени под глазами. Врач в поликлинике, куда он водил её месяц назад, только развёл руками: «Обследование платное, лечение тем более. А так — пейте травки».

Он открыл глаза и уставился в потолок. Побелка на нём кое-где потрескалась, образуя замысловатые узоры, похожие на карту неведомой страны. В детстве он любил разглядывать их, придумывая истории. Сейчас же было не до того.

Роман сел, свесив ноги с кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула, впуская в новый день. Комната была до смешного маленькой — метра четыре, но он держал её в идеальном порядке. Старые обои в серо-желтоватую полоску, которые мама клеила ещё при живом отце, которые кое-где отошли от стен, но были чистыми. На полу лежал выцветший, но аккуратный половичок, связанный бабушкой, которой тоже уже не было в живых. Письменный стол, заваленный конспектами и книгами, которые он брал в библиотеке, потому что на свои не было денег. Стул, на спинке которого из протёртого дерматина торчал поролон, напоминая клок шерсти диковинного зверя.

Взгляд Романа упёрся в стену. Там, на гвоздике, висела фотография в деревянной рамке. Отец — молодой, красивый, в военной форме, улыбается прямо в объектив, щурясь от солнца. Снимок сделали за неделю до его последней командировки. Роману тогда было десять. Он до сих пор помнил, как отец подкинул его перед уходом, поймал и поцеловал в макушку: «Ты за главного, сынок. Береги маму». И ушёл.

Роман тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Хватит раскисать. Он встал быстро, натянул выглаженные с вечера джинсы, старый, но без единой катышки, свитер. Заправил кровать, расправив покрывало так, чтобы не было ни одной складки. Привычка, въевшаяся в кровь, — всё должно быть на своих местах.

На кухне было тепло и пахло едой, вчерашним супом, который мама с утра разогрела, и ещё — лекарствами. Этот запах — валокордин, травяные сборы, ещё какая-то аптечная горечь — прочно поселился в их квартире в последние годы.

Мама, Мария Ивановна, стояла у старой газовой плиты, кутаясь в большой пуховый платок, из-под которого выбивались седеющие русые волосы. В свои сорок пять она выглядела на все шестьдесят пять: бледная, с осунувшимся лицом и тёмными кругами под глазами, которые не мог скрыть никакой платок. Услышав шаги, она обернулась и попыталась улыбнуться, но улыбка вышла усталой.

— Проснулся, мой хороший? Садись завтракать, — голос у неё был тихим, с хрипотцой.

Роман сел за кухонный стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек. Перед ним тут же появилась тарелка дымящегося супа с плавающим кусочком мяса. Мама всегда норовила отдать ему лучший кусок.

— Опять не спала? — спросил он, принимаясь за еду. Спрашивать было бесполезно, но он не мог не спросить.

— Да так, немного… Ты ешь давай, а то опоздаешь в свой университет. Вон, Денис твой уже, поди, ждёт.

Роман отправил в рот ложку супа, прожевал. Потом спросил, глядя в тарелку, чтобы не встречаться с ней взглядом:

— А ты к врачу сегодня?

— Ром, — мама вздохнула, присаживаясь на табурет напротив него. Голос её стал мягче, словно она оправдывалась в чём-то. — Ну нет у нас денег на моё лечение. Сам знаешь. Обследования эти, процедуры… Ты давай учись. Закончишь, устроишься на хорошую работу, вот тогда и…

— Мам, — перебил он резче, чем хотел. — Так нельзя. Тебе с каждым днём хуже.

— Кому хуже? — она попыталась изобразить бодрость. — Мне нормально. Вот весна придёт, теплее станет, я и поправлюсь. Ты не думай об этом. У тебя учёба, молодость… Ты о себе думай.

Роман сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки. Спорить было бесполезно. Денег действительно не было. Его заработков с первых попавшихся подработок едва хватало на еду, проезд и самые необходимые лекарства. О полноценном лечении речи не шло.

Он молча доел суп, стараясь не смотреть на маму. Потом встал, быстро поцеловал её в щеку, пахнущую всё теми же травами и теплом, и вышел в коридор.

Прихожая была размером с чулан. Старое зеркало в трещине, вешалка, с которой свисали его куртка, мамино пальто и отцовский китель, который она так и не убрала. Роман натянул старенькие, но начищенные до блеска ботинки, застегнул куртку и взял потёртую сумку с книгами.

Уже взявшись за ручку двери, он остановился, прислушиваясь. За спиной, из кухни, снова донёсся тот самый кашель — сухой, раздирающий, от которого, казалось, стены вибрировали. Роман закрыл глаза на секунду, глубоко вздохнул, и вышел за дверь.

За ней его встретил запах подъезда — привычная смесь сырости, кошачьей мочи, прелых листьев, занесённых с улицы, и чужой бедности. Лестничная клетка тонула в полумраке: лампочку на втором этаже разбили ещё в прошлом месяце, а жильцам было не до неё. Ступени были стёртыми, перила шаткими.

Роман сбежал вниз, перепрыгивая через ступеньку, и толкнул тяжёлую, обитую рваным дерматином дверь подъезда.

Утро встретило его мелким, противным, моросящим дождём и серым, как застиранная простыня, небом. Осенняя листва на асфальте превратилась в бурую кашицу, деревья вдоль дороги стояли голые и мокрые. Запахло сыростью, прелью и выхлопными газами от редких машин. Роман глубоко вдохнул этот воздух, привычно поморщился и зашагал к остановке.

Остановка «Заводская» представляла собой жалкое зрелище. Ржавый столб, на котором когда-то висело расписание, теперь был пуст — табличку сорвали то ли ветра, то ли вандалы. Роль навеса исполнял лист прогнившего шифера, державшийся на честном слове и одной ржавой трубе. Под этим жалким укрытием, спасающим разве что от лёгкого дождя, уже сгрудилась толпа.

Бабушка с двумя авоськами, полными картошки и свёклы, кряхтела, переминаясь с ноги на ногу. Мужик в промасленной спецовке с мрачным лицом изучал небо, словно ожидая от него подвоха. Пара таких же студентов с красными от хронического недосыпа глазами и потрёпанными рюкзаками, тихо переговаривались о чём-то своём.

Роман встал в конец очереди, прислонившись спиной к мокрому столбу. В кармане завибрировал телефон. Старая модель, но живучая, как таракан. Денис прислал сообщение: «Ты где? Лерка термос принесла, ждёт героя)). Макс новость втирает, короче, движ будет»

Он усмехнулся и быстро набрал ответ: «Еду уже. В автобусе давлюсь». — Отправил Рома и убрал телефон.

Автобуса не было минут десять. Когда, наконец, из-за поворота показался знакомый облезлый корпус, толпа оживилась. Люди подались вперёд, готовясь к штурму. Автобус и правда был забит под завязку. Сквозь мутные, в потёках, стёкла виднелись силуэты стоящих людей, прижатых друг к другу, как сельдь в банке.

Роман, наученный горьким опытом ежедневных поездок, не полез в драку за место у двери. Он дождался, пока основная масса втиснется, и ловко, как рыба, протиснулся в образовавшуюся на секунду щель. Его прижало спиной к задней двери, сумку пришлось задвинуть под ноги, рискуя, что её затопчут.

Автобус дёрнулся и покатил, мерно покачиваясь на ухабах. В лицо Роману дышала тётка с сумками, пахнущая потом и чем-то кислым. Кто-то наступил ему на ногу и даже не извинился. Привычная, знакомая картина.

Он смотрел в запотевшее стекло двери, за которым проплывал серый, унылый пейзаж. Сначала потянулась промзона: бесконечные ржавые гаражи-ракушки, покосившиеся заборы из профнастила, серые, безликие корпуса какой-то фабрики, из труб которой валил густой чёрный дым. Потом начались жилые кварталы. Такие же хрущёвки, как его, с облупившейся краской, покосившимися балконами, заваленными хламом, и покарябанными стенами подъездов.

Автобус полз медленно, останавливаясь на каждой остановке, вбирая в себя новых пассажиров и выплёвывая старых. Роман отключился, уйдя в свои мысли, как вдруг толчок и смена света за окном вернули его в реальность. Автобус переезжал мост.

Он всегда ждал этого момента. Резкий контраст, как удар под дых. За мутным стеклом мелькнула тёмная, свинцовая вода реки, а потом картинка переменилась. Серые хрущёвки и промзона исчезли, словно их стёрли ластиком. Начались высотки из стекла и бетона, сияющие чистотой даже в этот пасмурный день. Аккуратные газоны, ещё зелёные, подстриженные кусты. Дороги стали шире и чище, машины на них — дороже. А на остановках, мимо которых проползал автобус, стояли люди в хорошей, качественной одежде, с зонтами, с планшетами в руках. Они даже ждали транспорт иначе — не как битву за выживание, а как досадную задержку.

«Каждый раз этот переход, — подумал Роман, разглядывая девушку в длинном светлом пальто, которая шла по тротуару, не глядя на облезлый автобус. — Как будто из одной страны в другую. Там, за мостом, люди живут по-другому. У них завтрак, наверное, не суп пятилетней давности, а круассаны какие-нибудь. И врачи у них — по знакомству, лучшие. Интересно, они вообще знают, что мы существуем? Что есть районы, где люди в шесть утра уже в очереди на автобус мёрзнут?»

Ответа у него не было. Автобус, отдуваясь чёрным дымом, нехотя приехал на следующую остановку, и Роман, наконец, смог выбраться наружу. Холодный ветер ударил в лицо, но это был ветер свободы после духоты автобуса.

Старый корпус университета, доставшийся факультету «Прометеев» (официально — факультет прикладных технологий, но все звали его так, потому что здесь учились те, кто «добывал огонь» самостоятельно, без связей и денег), мрачно возвышался над заасфальтированным двором. Серое здание сталинской постройки с облупившейся лепниной, грязными окнами и тяжёлой дубовой дверью. В отличие от соседнего, сверкающего стеклом корпуса «Муз», он выглядел бедным родственником, каковым, в сущности, и являлся.

Роман, пригибаясь от ветра, который на открытом пространстве дул особенно зло, побежал к крыльцу, где уже маячили знакомые фигуры.

— Ромео, живой?! — звонкий голос Дениса перекрыл шум ветра.

Денис, в неизменной курьерской форме с логотипом «Доставка-24», видневшейся из-под расстёгнутой куртки, отделился от компании и двинулся навстречу. Тёмные волосы его торчали в разные стороны, делая его похожим на встревоженного воробья, а в глазах привычно поблёскивала хитринка — даже в такой серый день он умудрялся выглядеть так, будто знает какую-то смешную тайну.

— Ты чего такой кислый? — Денис подошёл и с размаху хлопнул его по плечу, тот качнулся. — Мама?

Ромео только кивнул, чувствуя, как внутри привычно заныло от одного упоминания.

— К врачу надо, денег нет, — ответил коротко, без подробностей.

Он понимающе кивнул. Они дружили с детства и знали друг о друге всё. Денис тоже жил с матерью, которая работала на двух работах, чтобы поднять его и младшую сестру. Отца у него не было вообще.

— Ничего, прорвёмся, — бодро заявил Денис, и в его голосе действительно звучала уверенность, которая всегда передавалась Роману. Он сунул руку в карман куртки и извлёк оттуда мятую, но самую настоящую купюру в пятьсот рублей. — Я сегодня ночью заказы развозил, чаевых аж пятьсот рублей дали! Целых пятьсот! Держи.

Роман отшатнулся, как от удара.

— Ты что, сдурел? Не нужно…

— Не спорь, — Денис был настойчив. Он ловко, как фокусник, засунул купюру в карман романовской куртки, игнорируя его сопротивление. — Отдашь, когда разбогатеешь. Я в тебя верю, Ромео. Станешь миллионером, купишь мне целый остров. А пока лечи мать. Кстати, — он кивнул в сторону крыльца, — Лера тебе кофе принесла. Вон, вся извелась, пока ждала. Стоит, краснеет, как маков цвет.

Рома перевёл взгляд на крыльцо. Лера стояла чуть поодаль от общей компании, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя лямку рюкзака. Увидев, что он смотрит, она густо покраснела и опустила глаза. Рядом с ней, уткнувшись в телефон, стоял долговязый Макс, из рюкзака которого, как всегда, торчали какие-то провода, делая его похожим на диковинного ежа.

Лера шагнула вперёд, когда Рома подошёл ближе, и протянула ему видавший виды, но очень чистый, с вышитыми васильками, термос. Щёки её горели огнём, глаза смотрели куда-то в сторону, на мокрый асфальт.

— Я просто лишний сварила, — пробормотала она, и голос её дрогнул. — Утром встала, кофе сварила, а его много получилось. Выливать жалко. А ты же не завтракал, наверное, с утра-то… Вот и подумала…

Она замолчала, окончательно смутившись.

Рома взял термос, ощутив тепло, идущее от металлических стенок. В горле вдруг встал комок. Он благодарно кивнул, не доверяя голосу. Лера была хорошей. Простая, добрая, всегда готовая прийти на помощь. И Рома знал, что она нравится ему самому, но как-то по-другому, не так, как нужно Лере. Он чувствовал себя виноватым за это.

— Спасибо, Лер, — выдавил он, наконец. — Выручила.

Она только кивнула и отступила назад, прячась за спину Макса, который, наконец, оторвался от телефона.

— Слышали новость? — Макс поднял голову, и его глаза за стёклами очков возбуждённо блестели. — Опять битва факультетов будет! В этом году с «Музой»! Говорят, грант большущий! Я в университетской группе прочитал. Официально!

Денис мгновенно забыл про Леру, про Ромео, про всё на свете. Грант! Это ж какие деньги! Он присвистнул и толкнул друга в плечо.

— О, грант! Ромео, слышал? Это наш шанс! Ты же у нас умный, всех этих мажоров с «Музы» за пояс заткнёшь! Поступишь на нормальный факультет, устроишься на нормальную работу, маму вылечишь… — говорил он быстро, захлёбываясь энтузиазмом.

— Мне и здесь нормально, — пожав плечами сказал Рома, хотя внутри что-то дрогнуло. Грант. Это были реальные деньги. Реальный шанс. Но цена… Бороться с ними, у которых всё схвачено и подкуплено? Он видел этих студентов «Музы» — они выходили из дорогих машин, пахли дорогими духами, у них были идеальные причёски и снисходительные взгляды. Они смотрели на Прометеев как на грязь под ногами.

Он отвинтил крышку термоса. Пар ударил в лицо, запахло дешёвым, но таким родным, растворимым кофе. Рома сделал глоток. Кофе был обжигающе горячим и приторно-сладким. Именно так он и любил.

— Пошли уже, — сказал он, пряча улыбку в кружку. — А то на пару опоздаем. Термос потом верну, Лер.

Они двинулись к тяжёлой дубовой двери. Роман шёл чуть впереди, Денис, обняв за плечи Леру и что-то весело рассказывая ей про ночную доставку, плёлся рядом. А Макс, замыкающий шествие, уже снова уткнулся в телефон, на ходу набирая какие-то запросы в поисковике.

Рома толкнул дверь. В лицо пахнуло теплом и запахом старого здания: мел, пыль, варёная капуста из столовой и бедность. Он сделал ещё один глоток кофе и подумал о гранте. О деньгах. О маме. И о ней...

Проснулась Элис не от будильника, а от мягкого, но настойчивого покашливания. В её комнате вообще не было будильника — она в нём не нуждалась.

— Доброе утро, Элис Викторовна.

Над кроватью склонилась горничная — женщина лет пятидесяти в аккуратном тёмном платье и накрахмаленном фартуке. В руках она держала серебряный поднос с завтраком: круассаны, джем, масло, свежевыжатый апельсиновый сок в хрустальном стакане и чашка идеально сваренного кофе.

Элис приподнялась на локтях, щурясь от яркого света, льющегося из огромных панорамных окон. Шторы были раздвинуты — мать требовала, чтобы день начинался со света.

— Который час? — хрипловатым после сна голосом спросила девушка.

— Половина восьмого, — горничная поставила поднос на прикроватную тумбочку из тёмного дерева, поправила салфетку и бесшумно удалилась, прикрыв за собой дверь.

Элис откинулась на подушку и уставилась в высокий потолок с лепниной. Комната была огромной, наверное, квадратов тридцать, не меньше. Стены, оклеенные шёлковыми обоями белого цвета. Антикварный гарнитур, доставшийся от бабушки. Столик с резным зеркалом, уставленный баночками с косметикой, которую она почти не использовала. Идеальный порядок, ни пылинки, ни соринки. Дизайнерский ремонт, который делала мать, не спрашивая её мнения.

На стенах висели репродукции — мать обожала «классику в интерьере». Моне, Ренуар, пара абстракций, выбранных за цвет, а не за смысл. Всё чужое. Всё не её.

Только на тумбочке, рядом с подносом, лежало то, что принадлежало ей по-настоящему: стопка книг в мягких обложках, которые она покупала тайком и прятала от матери, та же считала, что современная литература — это «дурь и деградация», и альбом для набросков, потрёпанный, исчёрканный карандашами.

Дверь открылась без стука. Мать, Елена Викторовна, вплыла в комнату, как дорогой лайнер в тихую гавань. Идеальный макияж, даже в такую рань. Волосы уложены волосок к волоску. Шёлковый халат, расшитый золотыми нитями, стоит, наверное, как зарплата всех Прометеев вместе взятых за полгода. На губах — холодная, отточенная улыбка.

— Элис, подъём, — голос у матери был мелодичным, но в нём всегда звучали металлические нотки. — Артур заедет через час. Ты должна быть готова.

Дочь вздохнула, садясь в кровати.

— Мам, я сама могу доехать. У меня водитель есть.

— Не обсуждается, — отрезала мать, подходя к окну и отдёргивая тюль, хотя он и так был отдёрнут. — Ты новости смотришь? Там эти убийства… сама понимаешь. Артур будет тебя теперь сопровождать. Мы с отцом так решили. Он надёжный парень.

Элис снова вздохнула, но спорить не стала. Бесполезно. Артур — сын друзей семьи. Артур — прекрасная партия. Артур — всё, что нужно для счастья дочери, по мнению родителей. Было всё, кроме одного: она его не любила.

Мать вышла так же бесшумно, как и вошла, оставив после себя шлейфом запах дорогих духов.

Элис откинула одеяло, встала. Ноги утонули в пушистом ковре ручной работы. Она накинула халат, валявшийся на кресле, и вышла в гостиную.

Дом — двухэтажный особняк в элитном посёлке на набережной — поражал своим великолепием и стерильностью. Дизайнерский ремонт в стиле «дорого-богато»: мрамор, позолота, хрустальные люстры, картины в тяжёлых рамах. Всё сияло, всё блестело. И также, было абсолютно пустым. Не в смысле мебели, а в смысле жизни. Это был музей, в котором ей с родителями почему-то разрешили жить.

В гостиной за длинным столом из красного дерева завтракал отец, Виктор Петрович. Крупный мужчина с тяжёлым взглядом и сединой на висках, в дорогом костюме, несмотря на ранний час. Перед ним стояли ноутбук, в котором он читал деловые новости, и чашка чёрного кофе.

— Доброе утро, пап, — сказала сонная Элис и села напротив.

Отец поднял глаза от экрана, окинул её быстрым оценивающим взглядом и снова уткнулся в ноутбук.

— Слышал, у вас битва факультетов скоро, — сказал он, не глядя на неё. — Не опозорь нас. Музы всегда должны быть в топе.

— Пап, я всегда всё выигрываю, — Элис отрезала кусочек круассана, но в рот его положить не успела.

— Вот и держи планку, — отец захлопнул ноутбук и посмотрел на неё в упор. Взгляд у него был тяжёлый, давящий. — Ты моя дочь. На тебя смотрят. Люди смотрят. Партнёры смотрят. Ты должна быть лучшей. Во всём.

Он встал, поправил пиджак и вышел из-за стола.

— Артур заедет, как договорились, — бросил он уже от двери. — Веди себя прилично.

Мать, появившаяся в дверях гостиной, проводила его взглядом и села на его место, пригубив зелёный чай из тонкой фарфоровой чашки.

Элис смотрела в окно на идеально подстриженный газон, на фонтан во дворе, на охрану у ворот. Внутри было пусто и холодно, как в этом доме.

«Держи планку, — подумала она, ковыряя вилкой круассан, который вдруг перестал казаться вкусным. — Будь лучшей. Не опозорь. Интересно, а если я просто хочу быть собой? Не лучшей. Не первой. Не идеальной дочерью. А просто… собой? Кем я хочу быть? Я и сама не знаю. Наверное, никто и никогда меня об этом не спрашивал».

Ровно в 8:30 у ворот особняка притормозил чёрный внедорожник с тонированными стёклами. Элис, одетая в стильное, но удобное пальто и с сумкой через плечо, вышла за врата клетки, а из машины в тоже время, вышел Артур.

Он был безупречен. Дорогой костюм от итальянского бренда, идеальная укладка, свежий парфюм, уверенная улыбка человека, которому никогда ни в чём не отказывали. Двадцать два года, а уже владелец сети ресторанов и галереи. Мать была бы в восторге, если бы он был лет на пять постарше, но и так сойдёт.

— Доброе утро, принцесса, — Артур распахнул перед ней дверь и слегка поклонился, изображая рыцаря. — Твой рыцарь прибыл. Прошу.

— Я не принцесса, Артур, — Элис улыбнулась, но улыбка вышла натянутой, привычной маской. Она скользнула на заднее сиденье.

— Для меня иначе и быть не может, — парень сел за руль, поправил зеркало заднего вида и плавно вырулил на дорогу.

В машине играла классическая музыка — Чайковский, кажется. Звук лился из дорогущей аудиосистемы, обволакивая салон. Артур, не умолкая, рассказывал про новый ресторан, который открыл на прошлой неделе, про галерею, которую спонсирует, про каких-то важных людей, с которыми ужинал вчера.

Элис слушала вполуха. Её взгляд был прикован к окну. За стеклом проплывали идеальные улицы их района: чистые тротуары, дорогие машины, люди в хорошей одежде, спешащие по своим делам. Всё чуждое.

Машина пересекла мост. Элис всегда любила этот момент. Река, разделяющая два мира. Там, за мостом, начиналась другая жизнь. Дома становились ниже, люди — проще, машины — старше. И в этой простоте было что-то… настоящее? Она не знала. Она никогда там не была. Только проезжала мимо.

— Элис? Ты меня слушаешь? — голос Артура ворвался в её мысли.

— Да-да, конечно, — автоматически ответила она. — Ресторан, галерея, всё замечательно.