КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Яна сидела за столом в своей комнате, склонившись над куском плотной, темной кожи. Ее пальцы, несмотря на юный возраст, двигались уверенно и точно. Вокруг были разбросаны инструменты: шило, вощеная нить, маленькие молоточки, банки с краской. Она шила. Не куклу и не платье. Она шила чехол для ножа. Для Ника. Рядом лежал уже готовый кисет для табака для Тимура, искусно расшитый сложным геометрическим узором, который она подсмотрела в одной из старых книг Сократа еще в Москве. А на полке стояла аккуратно упакованная коробка с зажигалкой, на которой гравер, найденный Рафом, выгравировал тонкую, едва заметную надпись. Для Кира.

Сегодня было двадцать четвертое февраля. И Яна с ужасом внезапно вспомнила, что она пропустила вчера праздник, который был посвящен ее верным мужчинам. Вчера в школе мальчишки получили наверняка открытки и шоколадки, учителя сказали дежурные слова о мужестве и защитниках. Яна слушала бы эти речи с легкой, снисходительной улыбкой, которая всегда появлялась на ее лице, когда взрослые пытались объяснить ей очевидные вещи. Для нее защитники Отечества были не абстрактными солдатами из парадов на Красной площади. Они были здесь. Они сидели за соседним столом, пили кофе, чистили оружие, читали книги и молча охраняли ее сон.

Она хотела сделать им праздник. Настоящий. Не тот, что в школе. Она хотела показать им, что видит их, ценит и понимает, какую цену они платят за ее спокойствие.

Яна закончила последний стежок, обрезала нить и провела пальцем по гладкой коже. Чехол получился идеальным. Он плотно облегал рукоять, оставляя свободным лишь самый кончик, чтобы нож можно было выхватить одним движением. Она улыбнулась, убрала инструменты и начала переодеваться. На ней было простое, но элегантное темно-зеленое платье, волосы она собрала в небрежный пучок, оставив несколько прядей свободно падать на лицо. Она выглядела старше своих одиннадцати лет, и это обстоятельство сегодня играло ей на руку. Ей нужно было выглядеть не как ребенок, которому разрешено играть в гости, а как хозяйка этого дома. Как та, кто держит этот мир в равновесии.

Когда она спустилась в просторную гостиную с высоким каменным камином, там уже собрались все. Тимур стоял у окна, глядя на метель, в руке он держал свою неизменную трубку. Фанси сидел в глубоком кожаном кресле, его глаза были полузакрыты, но Яна знала, что он видит и слышит все. Сократ читал книгу, но стоило ей войти, он отложил ее и встал. Раф стоял у двери, как всегда, невидимый, но абсолютно присутствующий.

И еще там был один человек. Яна знала его по рассказам, но видела впервые. Это был Автандил. Старый вор в законе, приехавший в Тбилиси по делам, о которых Яне не рассказывали, но которые, судя по напряженной атмосфере, были важными. Автандил был высоким, худым, с лицом, напоминающим засушенный лист, и пронзительными, черными глазами, в которых читалась вся жестокость и вся мудрость уголовного мира. Он сидел прямо, его руки лежали на коленях, и он наблюдал за Яной с холодным, оценивающим вниманием.

- Добрый вечер, - сказала Яна, ее голос прозвучал ровно и спокойно. Она прошла в центр комнаты, остановилась у большого дубового стола, на котором уже стояли закуски, бутылки и графины.

- Вечер добрый, девочка, - отозвался Автандил. Его голос был сухим, как треск веток в костре.

Яна проигнорировала этот тон. Она посмотрела на Тимура, на Кира, который только что вошел из кухни, вытирая руки полотенцем, на Ника, бесшумно появившегося в дверном проеме.

- Я хотела бы сказать тост, - объявила Яна.

В комнате воцарилась тишина. Это было не просто уважение к хозяйке. Это было внимание хищников, которые учуяли что-то новое.

- Вчера было двадцать третье февраля, - продолжила Яна, и в ее голосе прозвучали теплые, искренние нотки. - В мире этот день называют Днем защитника Отечества. Я смотрю на вас и понимаю, что для меня вы и есть настоящие защитники. Вы защищаете не границы на карте. Вы защищаете меня. Мой дом. Мою жизнь. Мою душу. Вы стоите между мной и тьмой, и я знаю, что ни один враг не пройдет сквозь вас. Поэтому я хочу поднять этот бокал за вас. За моих защитников. За мое Отечество.

Она подняла свой стакан с морсом.

В этот момент в комнате что-то сломалось.

Это не было звуком. Это было физическое изменение давления. Воздух мгновенно стал тяжелым, вязким, почти твердым. Яна увидела, как лицо Тимура побледнело, а его пальцы, державшие трубку, сжались так сильно, что костяшки стали белыми. Кир замер с полотенцем в руках, его обычная усмешка исчезла, сменившись выражением абсолютного, ледяного ужаса. Ник, стоявший у двери, медленно, почти незаметно для постороннего глаза, сместил вес тела, его рука скользнула к поясу, туда, где лежал нож. Сократ закрыл книгу и встал, его лицо стало каменным.

Но самым страшным было лицо Автандила.

Старый вор медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в них чувствовалась смертельная опасность. Он посмотрел на Яну, и в его черных глазах не было ничего человеческого. Только холодная, беспощадная оценка.

- Что ты сказала, девочка? - спросил Автандил. Его голос был тихим, но он разнесся по комнате, как удар хлыста.

Яна замерла. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не понимала, что произошло. Она сказала правильные слова. Она выразила свою благодарность. Почему они смотрят на нее так, будто она только что произнесла смертный приговор?

- Я сказала, что вы мои защитники, - повторила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - И что я поздравляю вас с праздником.

Автандил медленно обошел стол. Он не смотрел на Тимура. Он смотрел только на Яну.

- Тимур, - произнес Автандил, не отрывая взгляда от Яны. - Ты знаешь, что такое косяк?

Тимур медленно выдохнул дым.

- Знаю, Автандил, - тихо ответил он.

- Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает понятия? Кто путает масти? Кто приносит в дом то, что противоречит нашему закону?

Тимур молчал.

Автандил остановился в шаге от Яны. Он был высоким, и ему пришлось слегка наклониться, чтобы посмотреть ей в глаза.

- Девочка, - сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. - Ты не знаешь, кто мы. Ты думаешь, мы солдаты и мы служим флагу. Но мы воры. А вор не служит государству. Государство для вора — это враг. Это тюрьма. Это конвой. Это лагеря.

Яна смотрела на него, и в ее голове начинали складываться кусочки мозаики. Она читала книги. Она знала историю и знала, что воры в законе возникли как оппозиция советской власти. Что они отрицали все государственные институты.

- Двадцать третье февраля, - продолжал Автандил, и его голос стал жестче, - это день Советской Армии. Армии, которая сажала наших отцов, которая охраняет тюрьмы, где гниют наши братья. Вор не служит в армии. Вор не празднует день армии. Для вора этот день — день траура. День памяти о тех, кто сломал нашу жизнь. А ты приходишь сюда, в дом, где живут воры, и предлагаешь тост за защитников Отечества. Ты предлагаешь нам предать наш закон? Ты предлагаешь нам стать солдатами?

В комнате повисла мертвая тишина. Яна поняла. Она поняла свою ошибку. Она принесла в этот мир свои правила, свои школьные праздники, не подумав о том, что этот мир живет по совершенно другим, жестоким и неумолимым законам. Она чуть не заставила Тимура, Кира, Ника совершить косяк. Она чуть не поставила их вне закона. В мире, где это означало смерть.

Автандил медленно выпрямился. Он посмотрел на Тимура.

- Тимур, - сказал он. - Ты позволил этому ребенку испытать меня? Ты решил проверить, насколько я верен понятиям? Если это так, то ты совершил большую ошибку.

Тимур медленно поднял голову. В его серых глазах горел огонь.

- Автандил, - сказал он тихо. - Отойди от нее.

Автандил усмехнулся.

- Или что, Тимур? Ты будешь защищать ребенка от вора? В своем собственном воровском доме? В день, когда ребенок пытается навязать нам чуждые понятия?

В этот момент Ник сделал шаг вперед. Его движение было настолько быстрым, что Автандил даже не успел моргнуть. Лезвие ножа Ника оказалось у горла старого вора, не касаясь кожи, но обещая смерть в следующее мгновение. Кир уже стоял рядом, его пистолет был направлен в спину Автандила. Раф заблокировал выход. Сократ встал так, чтобы закрыть Яну своим телом.

Яна смотрела на эту картину, и ее сердце билось где-то в горле. Она видела, как легко этот мир может сорваться в пропасть. Как одно неосторожное слово, одна невинная ошибка может привести к бойне. Она видела, что ее мужчины готовы убить гостя, чтобы защитить ее. Но она также видела, что это убийство разрушит все. Оно разрушит связи Тимура, оно сделает их изгоями, оно начнет войну, в которой не будет победителей.

- Стоп, - выдохнула Яна. Ее голос прозвучал не громко, но в нем была та самая сила, которая заставляла слушать. - Ник, убери нож. Кир, убери пистолет.

Ник замер. Его глаза были темными, в них читалось несогласие, но он медленно опустил руку. Кир неохотно убрал пистолет за спину.

Яна сделала шаг вперед, оказавшись лицом к лицу с Автандилом. Она смотрела на старого вора, и в ее взгляде не было страха. Было понимание, сострадание. И была мудрость, которая не соответствовала ее возрасту.

- Батоно Автандил, - сказала она тихо, проявив уважение к вору. - Вы правы. Я совершила ошибку. Я не знала всех тонкостей вашего закона и принесла в этот дом праздник, который для вас является оскорблением. И за это я прошу прощения. Не как ребенок, который не знал, что делает. А как хозяйка этого дома, которая уважает законы тех, кто в нем живет.

Автандил смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло удивление. Он ожидал слез, истерики, оправданий. Но он увидел спокойствие. Он увидел признание ошибки и готовность ответить за нее. И он услышал уважительное обращение, как того требовала традиция.

- Но, - продолжила Яна, и ее голос стал тверже, - вы тоже неправы. Вы говорите, что вор не служит государству и что вор отрицает систему. Я согласна с тем, что система жестока, она ломает людей. И вы правы, что не хотите быть ее частью.

Она сделала паузу, обводя взглядом всех мужчин в комнате.

- Но вы говорите, что у вас нет отечества. Что вам некого защищать. И вот здесь вы ошибаетесь.

Автандил нахмурился.

- Отечество это не карта на стене, - сказала Яна. - Это не флаг и не гимн. Отечество это место, где тебя понимают. Где тебя ждут и где ты нужен. Для меня мое отечество это этот дом. Это люди, которые в нем живут. Это вы.

Она посмотрела на Автандила.

- Вы говорите, что защищаете воровской закон? Что вы верны понятиям? Но понятия это не бумага. Понятия это люди. Это братство. Это семья. Когда вы защищаете слабого от сильного, когда вы держите слово, когда вы не предаете своих вы защищаете свое отечество. Вы защищаете свой мир. И пусть этот мир скрыт от глаз, пусть он живет в тени, но он существует. И он нуждается в защите.

Яна перевела взгляд на Тимура, на Кира, на Ника.

- Они не солдаты государственной армии, - сказала она. - Они солдаты моего мира. Они защищают меня. И пока я жива, пока я дышу, у них есть отечество. И они его защитят. Ценой своей жизни или моей, если потребуется. Поэтому я не прошу вас праздновать день, который вам чужд. Я прошу вас признать, что вы защитники. Тех, кто вам дорог.

В комнате повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Напряженность ушла, уступив место глубокому, вдумчивому молчанию.

Автандил смотрел на Яну долго. Его черные глаза изучали ее лицо, искали в нем фальшь, страх, детскую наивность. Но он не нашел ничего из этого. Он нашел только чистую, кристальную правду.

Медленно, очень медленно, старый вор кивнул.

- Ты говоришь как старая душа, девочка, - сказал он тихо. - Твой язык остер, как кинжал, и точен, как прицел. Ты права. Я ошибся. Я услышал слова, но не услышал смысла.

Он повернулся к Тимуру.

- Тимур, - сказал Автандил. - У тебя в доме растет не ребенок. Растет Карма. Береги ее. Она видит то, чего не видим мы.

Тимур медленно выдохнул. Он подошел к Яне, положил руку ей на плечо.

- Спасибо, дочка, - прошептал он.

Яна улыбнулась. Она подняла свой стакан.

- Тогда давайте выпьем не за двадцать третье февраля, - сказала она. - Давайте выпьем за тех, кто защищает свой мир. За тех, кто держит слово. За тех, кто не предает. За нас.

Автандил поднял свой стакан. Кир поднял свой. Ник, стоявший у стены, медленно кивнул и тоже поднял стакан. Сократ, Фанси, Раф присоединились к ним.

- За нас, - сказал Автандил.

Они выпили. Звук стаканов, соприкасающихся друг с другом, прозвучал в тишине комнаты как клятва. Как обещание и признание того, что они связаны не просто кровью или законом. Они связаны чем-то большим. Чем-то, что не имеет названия, но что сильнее любых понятий.

После ужина, когда Автандил ушел в гостевую комнату, а остальные разошлись по своим делам, Яна осталась в гостиной. Она сидела у камина, глядя на огонь. Дверь открылась, и вошли Кир и Ник. Они сели по обе стороны от нее, не говоря ни слова. Кир обнял ее за плечи, Ник взял ее руку.

- Ты сегодня была невероятной, - тихо сказал Кир. Его голос был хриплым. - Я думал, Автандил нас всех перережет.

- Я испугалась, - призналась Яна. - Я не знала. Я просто хотела сделать вам приятно.

Ник медленно поднял ее руку и поцеловал в запястье.

- Ты сделала больше, чем просто приятно, - сказал он. - Ты напомнила нам, кто мы. Ты дала нам то, чего у нас не было.

- Что? - спросила Яна.

- Отечество, - ответил Ник.

Яна посмотрела на него. В его темных глазах горел огонь. Она посмотрела на Кира. В его глазах стояла гордость.

Она прижалась к Киру, переплетая пальцы с пальцами Ника. Они сидели у камина, слушая треск поленьев и вой метели за окном. И в этот момент Яна поняла, что она действительно создала для них праздник. Не тот, что в календаре. А тот, что в сердце. Праздник принадлежности. Праздник дома. А подарки.. подарки она подарит позже, тем более, что они не были готовы для всех.

И пока они были вместе, пока они держались за руки, никакие законы, никакие понятия, никакие метели не могли разрушить их мир. Потому что их мир держался не на правилах.

Он держался на них.

На их любви.

На их верности.

На их Карме.

Глава 30

Глава 30. Треугольник

Читать под трек «Sad Eyes» Enrique Iglesias

Яна сидела на краю кровати, сжимая в руках смятую простыню, и смотрела на свой гардероб так, будто перед ней стояла неразрешимая математическая задача. Комната была погружена в полумрак — тяжелые бархатные шторы, которые Тимур велел задергивать днем, чтобы сохранить прохладу, пропускали только узкие полосы света, падающие на персидский ковер. Где-то внизу, в саду, цикады начали свою вечернюю симфонию, их стрекотание сливалось с далеким звоном колоколов из Метехи.

Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри висело несколько платьев — простые, хлопковые, которые привезла ей мама из Неаполя. Рядом — домашние брюки и кофты, удобные, мягкие, в которых можно было просто сидеть и читать. Яна провела рукой по ткани платья — нежно-голубого, с мелкими белыми ромашками. Оно было легким, воздушным, но... зачем платье? Она же дома. Никуда не идет. Никто не придет...

Ее щеки вспыхнули. Она отвернулась от шкафа, подошла к окну, приоткрыла штору. Внизу, в саду, она увидела фигуру — высокую, сутулую, с сигаретой в руке. Ник. Он стоял неподвижно, глядя куда-то вдаль, на горизонт, где горы сливались с небом. Его плечи были напряжены, и даже отсюда, с третьего этажа, Яна чувствовала ту бурю, что бушевала внутри него.

Она отдернула штору, отошла от окна. Ее сердце колотилось. Почему ей так важно, во что она одета? Почему она вдруг начала перебирать платья, крутиться перед зеркалом, поправлять волосы? Ей одиннадцать лет. Она сломала руку. Она должна сидеть тихо, не двигаться, не...

- Глупая, - прошептала она себе, глядя на свое отражение в зеркале. - Что ты делаешь? Они просто придут проверить, как ты. Они же твои охранники. Твои... тени.

Но даже произнося это слово, она чувствовала, как внутри нее что-то сжимается. Тени. Да, они были ее тенями. Но тени не смотрят так, как смотрел на нее Ник, когда нес ее на руках со склона. Тени не дрожат так, как дрожал голос Кира, когда он говорил: «Ты здесь. Ты жива. И это главное».

Яна снова открыла шкаф. Ее рука потянулась к платью. Нет. Это неправильно. Это... это как будто она чего-то ждет. Чего-то хочет. А она не должна хотеть. Она ребенок. Они взрослые мужчины. Между ними — пропасть.

Но разве эта пропасть не существовала всегда? Разве она не чувствовала эту связь с того самого дня, когда впервые увидела их в особняке Тимура? Разве она не видела, как они смотрят друг на друга, как они молча понимают друг друга, как они...

Яна закрыла глаза. В ее голове всплыла картина: они втроем на пикнике. Кир с бокалом вина. Ник, сжимающий кулаки. И она — посередине, задающая вопросы, на которые они не могут ответить. Вопросы, которые заставляют их страдать.

Она открыла глаза, решительно схватила платье. Сняла его с вешалки, прижала к себе. Ткань была мягкой, прохладной. Она подошла к зеркалу, приложила платье к себе. Голубой цвет подчеркивал ее темные волосы. Ромашки... они напоминали ей о чем-то простом, чистом, настоящем.

- Дура, - сказала она своему отражению. - Какая же ты дура!

Но платье она не убрала. Оставила его на кровати. Села рядом, поджав ноги. Посмотрела на дверь. Они должны были прийти скоро. Кир сказал: «Мы вернемся вечером». Прошло уже два часа. Где они? Что они делают? О чем говорят?

Она представила их в ванной комнате внизу. Кир, смывающий с лица пыль и кровь после очередного сложного дня. Ник, стоящий под душем, позволяющий воде смыть с себя напряжение. Они наверняка говорят о ней или о том, что произошло. О том, что чувствуют.

Яна легла на кровать, уставилась в потолок. Трещины на штукатурке образовывали странные узоры — как карта неизведанных земель. Она провела пальцем по воздуху, повторяя линии. Где-то там, за этими стенами, был Тбилиси. Город, который Тимур показал ей сегодня. Город, в котором она почувствовала себя... дома.

Но настоящий дом был не в городе. Не в особняке. Дом был там, где были они. Кир и Ник. Ее треугольник.

Она закрыла глаза. Услышала шаги на лестнице. Быстрые, тяжелые. Кто-то бежал. Сердце Яны забилось чаще. Она села, поправила волосы, натянула на ноги домашние брюки — компромисс, который она нашла, чтобы не чувствовать себя слишком... нарядной.

Дверь распахнулась.

На пороге стоял Кир. Его волосы были мокрыми, рубашка расстегнута на две верхние пуговицы, на скуле — свежая царапина. Он дышал тяжело, будто пробежал марафон. Его глаза нашли Яну мгновенно, и в них вспыхнуло что-то — облегчение, радость, страх...

- Ты... - начал он, но осекся. Его взгляд скользнул по платью, лежащему на кровати. По ее лицу. По гипсу на руке. - Ты в порядке?

Яна кивнула.

- Да. А ты?

Кир усмехнулся - криво, нервно.

- Я? В полном. Кроме того, что этот упрямый осел... - он осекся, провел рукой по лицу. - Неважно.

Он вошел в комнату, закрыл за собой дверь. Оперся о нее спиной, глядя на Яну.

- Зачем платье? - спросил он вдруг, кивнув на кровать.

Яна покраснела.

- Я... я не знала, во что одеться.

Кир рассмеялся - тихо, хрипло.

- Малая, ты можешь ходить хоть в мешке. Нам все равно.

- Не все равно, - прошептала Яна.

Кир замер. Его улыбка исчезла. Он медленно отошел от двери, подошел к кровати, сел рядом с ней — осторожно, чтобы не задеть гипс.

- Тебе тоже должно быть все равно, - сказал он тихо. - Потому что мы... мы не те, кто должен...

Он не договорил. Просто смотрел на нее, и в его глазах была такая боль, что Яна захотела обнять его, прижать к себе, сказать, что все будет хорошо.

Но она не могла. Потому что все было не хорошо. Все было сложно, запутанно, опасно.

- Кир, - начала она, но дверь снова распахнулась.

На пороге стоял Ник.

Он был спокоен. Слишком спокоен. Его лицо было маской, но Яна видела, как напряжены его челюсти, как сжаты кулаки. В другой руке он держал... цветы. Маленький, неуклюжий букетик из полевых цветов - ромашек, незабудок, каких-то желтых диких цветов.

Он смотрел на Кира. Кир смотрел на него. Между ними снова повисло напряжение — густое, осязаемое, опасное.

- Ты пришел, - сказал Кир. Голос его был ровным, но в нем звенела сталь.

- Да, - ответил Ник. Тоже ровным голосом. - Пришел.

Он вошел в комнату, закрыл дверь. Остановился посередине, глядя на Яну. Его взгляд скользнул по платью на кровати. На мгновение в его глазах мелькнуло что-то - боль, ревность, понимание...

- Это тебе, - сказал он, протягивая букет. Голос его был тихим, почти неслышным.

Яна взяла цветы. Они были простыми, полевыми, с прилипшими к стеблям травинками. Но в них было что-то такое искреннее, такое настоящее, что у нее перехватило горло.

- Спасибо, - прошептала она. - Они... они прекрасны. Это мой первый букет.. то есть первые цветы от.. э-э-э.. ну ты понял..

Она снова предательски покраснела.

Ник кивнул. Отвернулся, подошел к окну. Встал спиной к ним, глядя на сад.

Кир смотрел на него. Его лицо было непроницаемым, но Яна видела, как дрожит его рука, сжимающая край простыни.

- Ты взял цветы, - сказал он вдруг. - Романтик, блин.

Ник не обернулся.

- Заткнись, Кир.

- О, обиделся? - Кир рассмеялся - зло, нервно. - А чего обижаться? Ты же у нас чувствительный. Цветочки собираешь, как девчонка...

Ник медленно обернулся. Его глаза были темными, как ночь.

- Я сказал: заткнись.

- Или что? - Кир встал, подошел к нему. - Что ты сделаешь? Еще раз хочешь подраться? Так мы уже выяснили, кто сильнее.

- Вы не выяснили, - тихо сказала Яна. - Вы просто причинили друг другу боль.

Они оба обернулись к ней. В их глазах было удивление, стыд, понимание...

- Она права, - сказал Ник тихо.

- Нет, не права, - Кир покачал головой. - Она не понимает. Не может понять.

- Что я не могу понять? - Яна встала, подошла к ним. - Что вы любите меня? Что вы ревнуете? Что вы не знаете, что делать с этими чувствами?

В комнате повисла тишина.

Кир смотрел на нее, и в его глазах стояли слезы.

- Малая, слушай… - прошептал он. - Ты не должна...

- Я должна, - перебила его Яна. - Потому что это моя жизнь. Мои чувства. Мой выбор. И вы не можете решать за меня.

Ник подошел ближе.

- Мы не решаем, малышка, - сказал он тихо. - Мы... мы боимся.

- Чего вы боитесь? - Яна посмотрела на него. - Что я вырасту? Что я выберу кого-то другого? Что я...

- Что мы причиним тебе боль, - перебил ее Кир. - Что мы не сможем... что мы...

Он не договорил. Просто опустился на кровать, закрыл лицо руками.

Ник стоял неподвижно. Его лицо было бледным.

- Кир прав, - сказал он наконец. - Мы боимся. Боимся, что наши чувства... что они разрушат тебя. Что мы... что мы слишком...

- Слишком что? - Яна подошла к нему. Взяла его за руку. - Слишком старые? Слишком опасные? Слишком... любящие?

Ник вздрогнул. Его пальцы сжали ее руку.

- Да, - прошептал он. - Слишком любящие.

Кир поднял голову. Посмотрел на них. В его глазах была такая боль, что Яна почувствовала, как у нее сжимается сердце.

- Мы не можем, - сказал он тихо. - Мы не должны...

- А кто решает? - Яна посмотрела на него. - Тимур? Вы сами? Или... я?

В комнате снова повисла тишина.

Ник медленно опустился на кровать рядом с Киром. Они сидели рядом - два мужчины, которые готовы были убить друг друга некоторое время назад, и которые сейчас смотрели на одну и ту же девочку с одинаковой болью в глазах.

- Ты, - прошептал Кир. - Всегда ты.

Яна села напротив них, скрестив ноги. Посмотрела на каждого по очереди.

- Тогда слушайте, - сказала она тихо. - Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что будет через год. Через пять лет. Через десять. Но я знаю одно.

Она замолчала, давая словам набрать силу.

- Я знаю, что вы - мои. Не в том смысле, в котором вы думаете. А в том смысле, что вы - часть меня. Часть моей души. Моей кармы. И я не могу... не хочу... отказываться от этого.

Кир закрыл глаза.

- Малая, - прошептал он. - Ты не понимаешь...

- Понимаю, - перебила его Яна. - Понимаю лучше, чем вы думаете. Я вижу, как вы смотрите на меня. Как вы дышите, когда я рядом. Как вы... как вы страдаете.

Ник поднял голову. Его глаза были красными.

- Мы не должны, - сказал он тихо. - Ты ребенок. Мы... мы монстры.

- Нет, - Яна покачала головой. - Вы не монстры. Вы - люди. Люди, которые любят. И это... это не преступление.

Кир открыл глаза. Посмотрел на нее.

- А что если... что если мы не сможем остановиться? - спросил он тихо. - Что если мы... перейдем черту?