КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

В комнате повисла тишина. Густая. Тяжёлая. Непроницаемая. Кир побледнел. Ник не изменился в лице, но его руки, лежавшие вдоль тела, медленно сжались в кулаки.

— Но, — продолжил Тимур, и в его голосе появилась другая интонация. Не угроза. Предупреждение. Сложное, многогранное, опасное предупреждение, — если она сама... если она сама сделает шаг... если она сама проявит инициативу... если она сама, осознавая, понимая, добровольно... — он подбирал слова осторожно, точно, как хирург выбирает инструмент, — ...тогда я не вмешаюсь.

Он откинулся на спинку кресла, выдохнул. Дым снова поднялся к потолку.

— Я не дам разрешения, — сказал он. — И не благословлю. Я не одобрю. Но я и не остановлю. Если это будет её выбор. Её осознанный, добровольный, взрослый выбор. Во взрослом возрасте. Не ваш. Не навязанный. Исключительно ее.

Он посмотрел на каждого по очереди.

— Вы понимаете разницу? — спросил он.

Кир кивнул медленно.

— Да, — сказал он. Голос был хриплым.

Ник открыл рот, но не сказал ничего. Просто кивнул.

— Хорошо, — Тимур взял трубку, закурил снова. — Тогда запомните ещё одно. Она становится женщиной. Не сейчас. Не завтра. Но процесс пошёл. Она растёт. Она меняется. Она начинает чувствовать своё тело, свою силу, свою привлекательность. И вы несёте ответственность. Не за её чувства. Не за её выбор. За её безопасность. За то, чтобы она могла выбрать сама. Без давления. Без манипуляций. Без страха.

Он замолчал. Дал словам уложиться.

— Если вы действительно чувствуете то, что чувствуете, — продолжил он, — тогда ваша задача не получить её. Ваша задача не добиться её. Ваша задача не сделать её своей. Ваша задача — создать пространство, в котором она сможет стать собой. В котором она сможет понять, чего хочет. В котором она сможет выбрать. Осознанно. Свободно. Без принуждения.

Он сделал паузу. Посмотрел на них долгим взглядом.

— И если в этом пространстве она выберет вас, — сказал он наконец, — тогда... тогда я не вмешаюсь. Но если она выберет не вас... если она выберет другого... если она выберет никого... тогда вы примете это. Без обид и мести. Без попыток изменить её решение. Вы примете это как мужчины. Как те, кто действительно любит. Не владеет. Любит.

В комнате снова повисла тишина. Но теперь она была другой. Не тяжёлой. Наполненной. Осмысленной.

Кир поднял голову.

— Мы понимаем, — сказал он.

Ник кивнул.

— Мы будем охранять её, — сказал он. — И от других. И от себя.

Тимур усмехнулся. Едва заметно.

— Это самая трудная охрана, — сказал он. — И самая важная.

Он сделал последнюю затяжку, затушил трубку.

— Можете идти, — сказал он.

Кир и Ник встали. Повернулись к двери.

— И ещё, — остановил их Тимур.

Они обернулись.

— Если вы хоть раз, хоть на секунду, поставите свои чувства выше её безопасности, — сказал он тихо, — я узнаю. И тогда никакие оправдания вас не спасут. Никакие чувства. Никакая любовь. Ничто.

Он посмотрел на каждого в последний раз.

— Вы мне нужны живыми, — сказал он. — Но она нужна мне целой. И если придётся выбирать... — он не договорил, но в его глазах было всё сказано.

Кир и Ник вышли из кабинета.

Дверь закрылась за ними тихо.

Тимур остался один. Сидел в темноте, курил трубку, думал о том, что сделал. О том, что разрешил. О том, что запретил.

Он не дал разрешения. Нет. Но он и не запретил. И это было опаснее любого запрета. Потому что это оставляло пространство. Пространство для выбора. Для ошибки. Для боли. Для любви.

Он выдохнул дым, посмотрел, как тот растворяется в воздухе.

— Прости меня, девочка, — прошептал он в пустоту. — Я не могу защитить тебя от всего. Я не могу закрыть тебя в башне. И не могу остановить время. Я могу только... — он замолчал, — ...могу только надеяться, что ты сделаешь правильный выбор. И что они будут достаточно сильны, чтобы принять его. Какой бы он ни был.

За окном падал снег. Тихо. Плавно. Гипнотизирующе.

А где-то в другой комнате спала Яна. Спокойно. Безмятежно. Не зная, что только что её судьба, её выбор, её будущее были взвешены на невидимых весах. Что только что два мужчины получили предупреждение. Угрозу. И... разрешение.

Не явное. Не прямое. Но разрешение.

И в этом «но» помещалась вся её свобода. Вся её ответственность. Вся её карма.

Глава 28

Глава 28. Старый Тбилиси

Читать под трек «Если это не любовь» Dato

Утро в Тбилиси не приходило, оно медленно проступало из предрассветного тумана, как старая фреска, которую реставратор осторожно освобождает от слоев вековой пыли. Солнце еще не коснулось красных черепичных крыш Сололаки, но воздух уже наполнился запахом сероводородных источников, жареного теста и влажной земли.

В огромном доме Тимура царила та особая, звенящая тишина, которая бывает только после сильной бури. Вчерашний разговор в кабинете остался за закрытыми дверями, но его эхо висело в коридорах, проникая в каждую комнату, в каждую щель, отравляя утренний свет.

Яна спустилась к завтраку первой. Ее левая рука, закованная в белый гипс, казалась чужой, неуклюжей и бесконечно тяжелой. Она чувствовала себя уродливой. Не из-за самой травмы, а из-за того взгляда, который она поймала вчера в глазах Ника, когда он нес ее на руках. В том взгляде было столько первобытного, животного ужаса за ее жизнь, что теперь, в холодном свете утра, ей казалось, она стала для них обузой. Хрупкой, сломанной куклой, которая испортила их идеальную, отточенную машину выживания.

Когда она вошла в столовую, Кир и Ник уже сидели за длинным дубовым столом. Между ними было ровно то расстояние, которое необходимо для того, чтобы вытянуть руку и ударить. Они не разговаривали. Кир механически крошил в тарелку белый хлеб, его челюсть была сжата так сильно, что под кожей на скулах играли желваки. Ник смотрел в свое черное кофе, его лицо было маской из гранита, но Яна заметила, как его пальцы медленно, ритмично барабанят по краю фарфоровой чашки.

Они оба подняли глаза, когда она вошла. И оба тут же отвели их в сторону.

- Доброе утро, - сказала Яна, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно. Она обошла стол и села на свое обычное место, прямо между ними.

- Доброе, - буркнул Кир, не глядя на нее. Он придвинул к ее тарелке блюдо с сыром сулугуни, но сделал это так резко, что нож звякнул о фарфор.

Ник молча налил ей чай. Его рука двигалась отрывисто. Он поставил стакан перед ней, и его пальцы на долю секунды задержались в миллиметре от ее здоровой правой руки. Яна замерла, ожидая того самого прикосновения, которое ночью в горах дало ей понять, что она жива. Но Ник отдернул руку, словно обжегшись, и снова уставился в свою чашку.

Яна посмотрела на них. Это была пытка. Не физическая, а та, что разъедает душу изнутри. Они были здесь, они дышали с ней одним воздухом, но между ними выросла невидимая стеклянная стена. Кир, который всегда садился так, чтобы видеть ее лицо, теперь смотрел куда-то в угол потолка. Ник, который всегда чувствовал ее настроение раньше, чем она сама его осознавала, теперь казался глухим и слепым.

Она вспомнила вчерашний разговор в темной комнате, их признания, тепло их тел, клятвы, которые они произнесли в полумраке. И вдруг ей стало стыдно. До боли, до тошноты. Они пожалели ее!! Сломанную, испуганную, с гипсом на руке. А утром, на трезвую голову, они поняли, какую ошибку совершили. Они дали слабину. И теперь они закрывались, строили вокруг себя крепость из равнодушия, чтобы не повторить этого.

Яна опустила глаза в свою тарелку. Аппетита не было. Внутри разрасталось что-то темное, липкое. Может, она недостаточно хороша? Может, ее старая душа, ее странные мысли, ее слишком взрослый для одиннадцати лет взгляд в итоге отпугнули их? Она поднесла вилку ко рту, но рука дрожала, и она уронила кусок сыра обратно на тарелку.

Тимур вошел в столовую в своем безупречном белом льняном костюме. Он остановился на пороге, его холодный, оценивающий взгляд мгновенно отсканировал комнату. Он увидел Яну, сгорбившуюся над тарелкой, ее дрожащую руку, ее опущенные плечи. Он увидел Кира, который яростно, с ненавистью крошил хлеб. Он увидел Ника, превратившегося в каменную статую.

Тимур медленно подошел к столу. Он не сел. Он положил ладони на гладкую поверхность дуба и посмотрел на своих лучших бойцов:

- Вы, - сказал Тимур, и его голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько яда, что Кир вздрогнул. - Вы два конченых придурка!

Кир поднял голову, в его глазах вспыхнула искра.

- Я не знаю, что именно вы себе вообразили вчера ночью, - продолжал Тимур, его голос начал повышаться, теряя привычную ледяную гладкость. - Я не знаю, какие сопливые клятвы вы тут раздавали в темноте. Но я вижу, что происходит сейчас. Вы решили наказать ее. Вы решили, что лучший способ выполнить мое вчерашнее предупреждение — это превратиться в куски льда и заставить эту девочку думать, что она совершила преступление, просто упав со склона.

Ник медленно поднял глаза. В его взгляде не было раскаяния. Только глухая боль.

- Мы не хотим причинить ей вред, - сказал он хрипло.

- Вред? - Тимур рассмеялся, и этот смех был сухим и злым. - Вы просто посмотрите на нее! Посмотрите! Сейчас же!

Яна подняла голову. Ее глаза были сухими, но в них стояла такая беззащитность, что у Кира внутри все перевернулось. Он хотел вскочить, хотел обнять ее. Хотелось закричать, что она идеальна, что она - единственное, что имеет смысл в этом прогнившем мире. Но он сжал кулаки под столом так, что ногти впились в ладони, оставляя кровавые полумесяцы. Он дал слово. Он поклялся держать дистанцию.

- Она думает, что она вам противна, кретины! - выплюнул Тимур. - Она думает, что ее гипс, ее падение и присутствие сейчас вызывает у вас тошноту, придурки вы эдакие! Вы разрушаете ее изнутри, вместо того чтобы защищать от внешних угроз. Вы думаете, вы герои? Вы трусы! Вы боитесь собственных чувств больше, чем пуль в упор!

Он выпрямился, оттолкнулся от стола.

- Доедай, Яна, - сказал он, и его голос мгновенно смягчился, превращаясь в тот ровный, уверенный тон, который был для нее якорем. - Через десять минут мы выходим. Я покажу тебе город. А эти двое, - он кивнул на Кира и Ника, - пусть идут чистить оружие. Им нужно выплеснуть эту агрессию куда-то, кроме как в твою сторону.

Кир резко встал, его стул с грохотом отлетел назад.

- Я не могу, - выдавил он, его голос сорвался. Он посмотрел на Яну, и в его глазах стояла мольба. - Просто не могу.

Он шагнул к двери, но на полпути остановился, не в силах просто уйти, не сказав ничего.

- Яна, ты... ты не виновата. Ты ничего не сделала.

Он вылетел из комнаты, хлопнув дверью так, что задрожали стекла в серванте.

Ник сидел неподвижно. Он смотрел на Яну долгим, тяжелым взглядом, в котором читалась вся мука мира.

- Прости, - прошептал он. И медленно, сгорбившись, словно неся на плечах неподъемную ношу, вышел следом.

Яна сидела одна за огромным столом. Тимур обошел вокруг и положил свою тяжелую руку ей на здоровое плечо.

- Ешь, - сказал он ешь тихо.

- Я не голодна.

Тимур вздохнул.

- Тогда идем, дочка. Воздух здесь лечит лучше любых таблеток.

***

Тбилиси не просыпался — он рождался каждое утро заново. Рассвет над Кавказскими хребтами приходил не как обещание, а как тайна: сначала — серебристая полоса над горизонтом, потом — розовый отблеск на вершинах, и лишь затем — золото, растекающееся по ущельям, как расплавленный мёд. Река Кура, чёрная в предрассветной тишине, медленно меняла цвет: от угольно-серого к бронзовому, от бронзового — к живому изумруду, отражая первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь туман над холмами.

Город вставал на холмах, как древний змей, обвившийся вокруг реки. Его улицы — не прямые линии на карте, а живые вены, пульсирующие жизнью. Узкие, вымощенные булыжником переулки извивались между домами, чьи балконы нависали друг над другом так низко, что соседи могли подавать друг другу хлеб через перила. Стены — не кирпич и бетон, а слои времени: здесь — следы пуль от персидских набегов XVIII века, там — царапины от советских танков 1921 года, а выше — свежая краска, нанесённая вчера руками молодого художника, мечтающего о Европе.

Воздух Тбилиси был не просто воздухом — он был напитком. Утром — прохладным, с привкусом горной росы и цветущих каштанов. Днём — тёплым, густым от аромата жареного лаваша, специй на рынке Дезертирка, дыма от уличных костров, где варили кофе в турках. Вечером — тяжёлым от запаха чачи, цветущего жасмина и чего-то древнего, что не передать словами: запаха камня, пропитанного веками молитв, запаха земли, хранящей память о тех, кто здесь жил, любил, умирал.

Звуки города не смешивались в шум — они складывались в симфонию. Где-то внизу, у реки, звонко били молотки кузнецов, наследников тех самых мастеров, что ковали мечи для царя Ираклия. На площади Свободы — гул голосов, смех детей, лай собак, звон трамвая, чей рельс ещё помнил времена Сталина. Из открытых окон старых домов доносились звуки грузинских песен — то грустных, как река в тумане, то радостных, как вино в кубке. А над всем этим — колокольный звон из церкви Метехи, чистый, как слеза, напоминающий: здесь время не линейно. Здесь прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно.

Люди Тбилиси не ходили — они двигались. Движения их были неспешными, но наполненными смыслом. Старик у фонтана, закуривающий сигарету, делал это так, будто каждое движение — ритуал. Женщина на балконе, развешивающая бельё, делала это так, будто каждая простыня — часть её души. Мальчик, гоняющий обруч по булыжной мостовой, делал это так, будто обруч — не металл, а связь с теми, кто гонял его здесь сто лет назад.

На улицах — не толпа, а поток. Поток лиц: смуглых, с горящими глазами, с морщинами, вырезанными не возрастом, а жизнью. Лиц, на которых читалась история: здесь — следы войны, там — радость от первого внука, выше — боль от утраты, но всегда — гордость. Гордость за город, за народ, за то, что они выжили. Выжили несмотря на персов, турок, русских, советских, на всех, кто пытался стереть их с карты. Выжили, потому что в их крови — не страх. Память.

Рынок Дезертирка — не место торговли. Это сердце города. Здесь не продают — дарят. Дарят не товар, а историю. Хлеб — не мука и вода, а молитва, замешанная в тесто. Вино — не сок винограда, а слёзы предков, собранные в бочку. Кинжал — не сталь и дерево, а честь, выкованная в огне. Здесь каждый лоток — алтарь. Каждый продавец — жрец. Каждый покупатель — паломник.

Храмы Тбилиси не возвышались над городом — они сливались с ним. Церковь Метехи, стоящая на скале над рекой, не была просто зданием. Она была свидетелем. Свидетелем казни царя Ираклия. Свидетелем любви, рождавшейся на её ступенях. Свидетелем слёз матерей, молившихся о сыновьях, ушедших на войну. Её стены помнили каждую молитву, каждый вздох, каждый шёпот. И в тишине, царившей внутри, слышалось не эхо — голос. Голос тех, кто здесь был. Кто остался.

Крепость Нарикала, возвышающаяся над городом, не была просто крепостью. Она была стражем. Стражем, который видел всё: набеги, пожары, революции, любовь, ненависть, рождение, смерть. Её стены, покрытые мхом и трещинами, не были разрушены временем — они приняли его. Приняли, как мать принимает ребёнка. И в каждой трещине — история. В каждом камне — память.

Но главное в Тбилиси — не камни, не река, не горы. Главное — дух. Дух, который не умирает. Дух, который передаётся от отца к сыну, от матери к дочери, от учителя к ученику. Дух, который живёт в каждом глотке вина, в каждой строчке поэта Руставели, в каждом взгляде старика, смотрящего на закат. Дух, который говорит: «Ты не один. Ты — часть чего-то большего. Ты — часть нас».

Тбилиси не был городом для туристов. Он был городом для тех, кто помнит. Для тех, кто знает. Для тех, кто любит. Он не прощал лжи. Не терпел равнодушия. Но тем, кто приходил с чистым сердцем, он открывал двери. Двери в мир, где время течёт иначе. Где каждый шаг — не просто шаг. Каждое слово — не просто слово. Каждая встреча — не случайность.

Здесь, на берегах Куры, под сенью Кавказских гор, жил кодекс. Не написанный на бумаге. Не вырезанный в камне. Живой. Дышащий. Кодекс чести, слова, долга. Кодекс, который помнили те, кто помнит. И который передавали тем, кто научится.

Тбилиси не спрашивал: «Кто ты?»

Тбилиси знал. Знал с первого взгляда. С первого шага. С первого дыхания. И если ты был своим — город принимал тебя. Как принимает мать своего ребёнка. Как принимает земля семя. Как принимает река дождь.

Тбилиси дышал.

И те, кто вдыхал его воздух, становились частью его дыхания.

Навсегда.

***

Улицы старого Тбилиси в это время суток принадлежали только тем, кто знал их ритм. Солнце уже поднялось, заливая узкие переулки Сололаки золотым светом, но в тени резных балконов, нависающих друг над другом, еще лежала утренняя прохлада.

- Город просыпается раньше нас, - сказал вдруг Тимур после долгого молчания. - В Тбилиси так. Здесь время не спешит. Оно дышит.

- Почему ты привёз меня сюда, отец? - спросила она. Не как обвинение. Как вопрос.

Тимур замер на секунду и тепло улыбнулся.

- Потому что здесь начиналось всё, - ответил он. - Не для тебя. Для меня. Я впервые приехал сюда в семнадцать лет. Сбежал из дома. Думал, что знаю всё о жизни. А здесь… здесь я научился.

- Сегодня я покажу тебе Тбилиси. Не туристический. Настоящий. Тот, который видят только те, кто знает. Пойдем прогуляемся.

Солнце уже пригревало, но в тени старых домов ещё сохранялась прохлада ночи. Улица Леселидзе - узкая, вымощенная булыжником, с домами, чьи балконы нависали друг над другом, как будто хотели пошептаться.

- Смотри, - сказал Тимур, указывая на один из домов. - Видишь эти балконы? Они не случайны. В старые времена, когда в городе не было телефонов, женщины выходили на балконы и разговаривали с соседками. Так они узнавали новости. Так они жили.

Яна посмотрела на балконы. На выцветшие занавески. На цветы в горшках. На женщину, которая как раз вышла на балкон с корзиной белья.

- Она поёт, - сказала Яна тихо.

Действительно, женщина напевала старую грузинскую песню. Мелодия - грустная, но в ней - не печаль. Надежда.

- Это «Сулико», - сказал Тимур. - Песня о любви. О том, как любовь переживает смерть. В 1997 году её поют реже, чем раньше. Но те, кто помнит - поют.

Они шли дальше. Мимо лавок с коврами, с медом, с кинжалами ручной работы. Мимо кофейен, где пожилые мужчины играли в нарды, попивая кофе из маленьких чашек. Мимо детей, гоняющих мяч по узким улочкам.

Тимур шел медленно, его рука крепко, но аккуратно придерживала Яну за ладонь, ведя ее по неровной брусчатке. Они мало говорили. Яна впитывала в себя запахи жареного мяса, специй, влажного мха и древнего камня.

Они свернули с главной улицы на узкую улочку, которая упиралась в тупик. Там, под тенистым ореховым деревом, на скамейке сидел старик. Ему было лет восемьдесят, не меньше. Его лицо было похоже на карту высокогорья - изборозжденное глубокими морщинами, обветренное, темное. На коленях у него лежала скрипка. Не современная, лакированная, а старая, потемневшая от времени и пота, с царапинами на деке, которые выглядели как шрамы.

Тимур остановился. Яна почувствовала, как его рука напряглась. Это было не напряжение угрозы, а напряжение памяти.

- Георгий, - сказал Тимур. Голос его был низким, с той хрипотцой, которая появлялась только когда он говорил о чем-то действительно важном.

Старик поднял голову. Его глаза, светлые и прозрачные, как горная река, посмотрели на Тимура. Он медленно улыбнулся, открыв рот, где не хватало двух передних зубов.

- Тимур, - кивнул старик. Голос у него был такой же скрипучий, как его инструмент. - Я думал, ты забыл дорогу к моему дому.

- Я не забываю дороги, которые мне спасли жизнь, - ответил Тимур. Он обернулся к Яне. - Это Георгий. Он играл на скрипке еще тогда, когда ты даже в проекте не была.

Старик улыбнулся.

- А это - твоя? - спросил он, кивнув на Яну.

Тимур не ответил. Просто посмотрел на Яну. В его глазах — не вопрос. Признание.

- Моя. - кивнул Тимур. - Моя. Вопреки всему.

Яна сделала шаг вперёд. В её глазах — не страх. Понимание.

Старик посмотрел на Яну. Его взгляд был тяжелым, но в нем не было той пугающей оценки, которую Яна привыкла видеть у взрослых мужчин. В нем было любопытство и какая-то бесконечная, тихая грусть.

- Красивая девочка, - сказал Георгий. - У нее глаза старые. Очень старые.

Тимур кивнул, не удивляясь словам старика.

- Георгий был не просто музыкантом, - начал Тимур, глядя куда-то сквозь старика, в прошлое. - В восьмидесятых я только вышел из тюрьмы, отбывал первую пятилетку за грабеж, а он был капитаном спецназа ГРУ. Я думал, что знаю, как устроен этот мир. Так получилось, что мы попали в засаду в ущелье. Нас было двенадцать. Вышли только мы.

Яна замерла. Она посмотрела на старика, который теперь казался ей не безобидным дедушкой, а спящим вулканом.

- Мне прострелили легкое и перебили бедро, - продолжал Тимур, его голос стал ровным, монотонным, как доклад. - Боеприпасы кончились. Остальные либо погибли, либо ушли вперед, потому что приказ был выходить. Георгий остался. Он взял меня на спину. Я весил тогда почти восемьдесят килограмм, он сам был ранен в плечо осколком. Он нес меня шесть километров по горам, под огнем. Он отстреливался одной рукой, держа меня другой. Когда мы добрались до своих, он потерял сознание. У него было три пули в теле.

Яна смотрела на старика, и в ее глазах стояли слезы. Она медленно, своей здоровой рукой, достала из кармана платок и вытерла лицо.

- Почему вы мало общаетесь? - спросила она тихо. Тимур усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.

- Потому что он видел меня слишком слабым, - ответил Тимур. - А я видел его слишком святым. После того случая мы разошлись. Он ушел в музыку. Я ушел в тень. Но раз в год, когда я приезжаю в Тбилиси, я прихожу сюда. Сыграешь, Георгий?

- Что тебе сыграть, Теймураз?

- Нотки сочного мандарина, - загадочно ответил отец.

Георгий поднял скрипку. Он зажал ее подбородком, его пальцы, узловатые и покрытые пятнами, легли на струны. Он не стал настраивать инструмент, он просто провел смычком.

Звук был нежным, тягучим, похожим на плач. Это была не грузинская песня. Это была мелодия, в которой слышался ветер в ущельях, запах крови, крики падающих товарищей и тихая молитва того, кто выжил, чтобы нести эту память. Яна закрыла глаза. Она почувствовала, как музыка обвивает ее, как она проникает в ее гипс, в ее кожу, в ее кости. Она увидела не глазами, а душой молодой капитан с лицом, перекошенным от боли, который несет на спине истекающего кровью пацана. Увидела, как пули рвут воздух вокруг них. Увидела, как он шепчет: "Ты будешь жить, слышишь? Ты будешь жить, потому что у тебя впереди большая дорога".

Когда музыка стихла, Яна открыла глаза. По ее щекам текли слезы. Георгий опустил скрипку.

- Ты слышишь, девочка, - сказал он тихо. - Ты слышишь то, что не слышат другие. Твой отец привел тебя ко мне не просто так.

Он посмотрел на Тимура.

- Береги ее, Тимур. У нее душа, которая помнит все. А такие души в этом мире страдают больше всех.

- Клянусь, - ответил Тимур. И в его голосе не было иронии. Только клятва.

Они оставили старику немного денег, завернутых в газету, и пошли дальше. Яна молчала долго. Они спустились к реке Куре, сели на парапете старого моста, смотря, как темная вода несет свои воды к морю.

- Отец, - Яна нашла в себе силы спросить наконец. - А почему Кир и Ник так ведут себя со мной сегодня?

Тимур тяжело вздохнул. Он достал свою трубку, но не стал ее зажигать, просто крутил в пальцах.

- Потому что они любят тебя, Яна, - сказал он просто.

Яна обернулась к нему, ее лицо исказилось от обиды.

- Любят? Они сегодня даже не посмотрели на меня! Они обращались со мной как с пустым местом. Если это любовь, то я лучше бы они меня ненавидели.

Тимур повернулся к ней, его серые глаза стали жесткими.

- Ты думаешь, любовь это когда тебе дарят подарки и улыбаются? Любовь, настоящая, мужская любовь, это когда ты готов умереть за человека. Или убить, чтобы спасти. А когда любимый человек падает со скалы и чуть не погибает у тебя на руках, ты понимаешь, насколько хрупок этот мир. Они вчера поклялись мне, что будут держать дистанцию. Что не перейдут черту, пока ты не станешь взрослой. И сегодня они пытаются выполнить эту клятву. Они пытаются убить в себе то, что рвется к тебе. Они отстраняются, чтобы не сделать тебе больно своим желанием.

Яна сжала губы.

- Но мне больно от их холода, - прошептала она.

- Я знаю, - сказал Тимур, и его голос смягчился. - Но это цена, которую они платят за то, чтобы ты росла свободной. Не торопи их, дочка. И не думай о себе плохо. Ты идеальна. А они просто испугались своей силы.