КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

Он сделал паузу, глядя на свои руки, покрытые шрамами и старыми татуировками, которые в полумраке казались просто темными пятнами.

- Есть еще одна причина, - добавил он. - Братство. Воровской мир это огромная, сложная, жестокая семья. И в этой семье нельзя выделять своих кровных. Нельзя ставить их выше братьев. Если вор начнет тащить деньги из общака на игрушки своему сыну или на шубу жене, он перестанет быть вором. Он станет обычным бандитом. А бандитов, Яна, мы презираем больше, чем ментов. Бандит думает о себе. Вор думает о масти.

Яна слушала его, и внутри нее что-то сжималось от щемящей, тихой боли. Она смотрела на этого сильного, властного мужчину, который держал в страхе пол-Европы, и вдруг видела в нем не босса, а монаха. Монаха, давшего страшный обет.

- Это как монашество, - вдруг сказала она. - Только вместо бога вы служите закону.

Тимур вздрогнул. Он посмотрел на нее так, словно увидел впервые. В его глазах читалось потрясение. Никто никогда не говорил ему этого. Ни Фанси, ни Сократ, ни самые мудрые старики на сходках. А сказала это одиннадцатилетняя девочка с загипсованной рукой.

- Точно, - кивнул он, и голос его дрогнул. - Монашество. Монахи дают обет безбрачия, чтобы их душа принадлежала только небу. А вор дает обет, чтобы его жизнь принадлежала только братве. Это жертва, Яночка. Страшная, тихая жертва, о которой никто не пишет в газетах. Мы отдаем свое счастье, свой покой, свою возможность быть просто мужчиной, ради того, чтобы в этом мире оставался порядок.

- И тебе не больно? - спросила она, глядя на его профиль, на резкие линии лица, которые в сумерках казались еще более жесткими. - Никогда не бывает больно от того, что ты один?

Тимур медленно выдохнул. Он наконец поднес трубку к губам, но так и не зажег ее.

- Бывает, - признался он. - Особенно по ночам. Когда возвращаешься в дом после тяжелой ходки, и там никого. Только стены. Бывает больно, когда видишь, как другие мужчины гуляют с сыновьями по парку, держат их за руку. Но потом ты вспоминаешь, ради чего ты это выбрал. Ради того, чтобы в мире, где правят крысы и предатели, оставалось место для тех, кто держит слово.

Он обернулся к ней, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти отцовское, что полностью разрушило его образ ледяного босса.

- А потом, - добавил он тише, - появилась ты. И я понял, что семья это не всегда кровь и штамп в паспорте. Семья это те, кто готов умереть за тебя. И те, за кого ты готов умереть. У меня есть братва. У меня есть Фанси. У меня есть Кир и Ник. И у меня есть ты. Мне больше не нужно.

Яна подошла к нему и обняла его за талию, прижавшись щекой к его боку. Тимур замер, а потом медленно, неуверенно, словно боясь сломать, положил руку ей на голову.

- Я понимаю, отец, - прошептала она.

Они стояли так посреди старой тбилисской улицы, пока солнце окончательно не скрылось за хребтами, и город не зажег свои тысячи огней. Огни горели ровно, тепло, освещая путь тем, кто идет домой. А они шли домой. Вместе.

И в этом моменте Тбилиси жил. Тбилиси помнил. Тбилиси держал честь.

И они тоже держали.

***

Когда они вернулись в особняк, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Во внутреннем дворике, под старой магнолией, царило напряжение, которое можно было резать ножом.

Кир и Ник сидели на каменной скамье. Между ними лежала пепельница, переполненная окурками. Кир курил одну сигарету за другой, его нога нервно дергалась. Ник сидел абсолютно неподвижно, глядя в одну точку на стене.

Яна и Тимур остановились у порога, наблюдая за ними из тени арки.

- Знаешь, что меня больше всего бесит? - сказал вдруг Кир, не поворачивая головы. - Твой молчаливый взгляд. Ты сидишь и думаешь, что ты святой. Что ты контролируешь себя. А на самом деле ты просто трус. Ты боишься, что если ты сделаешь хоть шаг, ты ее сломаешь.

Ник медленно повернул голову. Его глаза были темными, как бездна.

- Я не трус, - сказал он тихо. - Я знаю свои пределы. А ты, Кир, просто прячешься за своим смехом. Ты шутишь, чтобы не признать, что ты хочешь забрать ее и увезти туда, где нас никто не найдет. Но ты не можешь. Потому что ты тоже знаешь, что она не готова.

- Она никогда не будет готова, если мы будем сидеть тут и играть в монахов! - рявкнул Кир, вскакивая на ноги. Он швырнул недокуренную сигарету в стену. - Она сегодня смотрит на меня так, будто я ее предал. А я предал ее, потому что послушал старого мудака!

- Старый мудак спас тебе жизнь, придурок, - раздался голос Тимура из темноты арки.

Кир вздрогнул, но не отступил.

- Мы не монахи, - продолжал Ник, его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. - Мы ее тени. А тени не имеют права касаться света. Они его только очерчивают.

- Ты слишком много читаешь, Удав, - усмехнулся Кир, и в его усмешке было столько злобы, что Яна похолодела. - Ты знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, что если ты будешь страдать молча, ты будешь лучше меня. Но ты просто эгоист. Ты любишь свою боль больше, чем ее улыбку.

Ник встал. Он был выше Кира, шире в плечах. Движение было плавным, но в нем чувствовалась смертельная опасность.

- Ты хочешь поговорить о боли? - спросил Ник, и его голос превратился в низкий рык. - Ты хочешь поговорить о том, кто из нас эгоист? Ты вчера ночью обнимал ее так, что оставлял на ней синяки. Ты душил ее своим присутствием. А сегодня ты сидишь и ноешь, как девчонка, потому что я не дал тебе сорваться!

Кир шагнул вперед, его лицо было в сантиметре от лица Ника.

- Не смей мне говорить, что делать, - прошипел он. - Ты забыл, кто я? Ты забыл, что я делал, когда мне было столько же лет, сколько ей сейчас? Я не буду сидеть и смотреть, как она угасает в этом гипсе, думая, что мы ее разлюбили!

Он толкнул Ника в грудь.

Это был не просто толчок. Это был вызов.

Ник не отступил. Он ударил первым. Короткий, хлесткий удар в челюсть. Кир отлетел назад, но тут же бросился в ответ. Они сцепились, как два диких зверя. Это не была драка пьяных мужиков в баре. Это была отточенная, жестокая, смертоносная пляска двух профессионалов, которые знали все слабые места друг друга.

Кир ушел от удара Ника, нанес свой, в ребра, но Ник заблокировал его предплечьем и нанес ответный удар в солнечное сплетение. Кир согнулся, но тут же подсел, пытаясь сбить Ника с ног. Они покатились по земле, поднимая облако пыли и сухих листьев.

Яна закричала:

- Нет! Перестаньте!

Но они не слышали. Или не хотели слышать.

Кир вырвался, откатился в сторону и схватил со скамьи свой нож. Лезвие блеснуло в лучах заходящего солнца. Ник увидел это, его рука метнулась к поясу. Через секунду в его руке тоже был нож.

Они встали друг напротив друга, тяжело дыша, их лица были в крови и пыли. В их глазах не было ненависти. Там было безумие. Безумие мужчин, которые любят одну женщину и не могут вынести того, что другой чувствует то же самое.

- Ты хочешь убить меня? - крикнул Кир, его голос был хриплым, сорванным. - Убей! Убей, и посмотри, как она будет смотреть на тебя! Она тебя возненавидит!

Ник сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Его рука дрожала. Он медленно опустил лезвие.

- Я не могу, - прошептал он. - Я не могу причинить ей боль. Даже если для этого мне придется убить себя.

В этот момент из дома выскочили Сократ и Раф. Они действовали слаженно, как одна машина. Раф, огромный и бесшумный, перехватил руку Кира, выкручивая ее так, что нож со звоном упал на брусчатку. Сократ подошел к Нику, его лицо было каменным, и одним резким движением выбил нож из его пальцев, заломив руку за спину.

- Все, - сказал Сократ, и его голос прозвучал как удар хлыста. - Хватит. Вы оба ведете себя как дети, которым не дали конфету.

Кир рванулся, но хватка Рафа была железной. Он плюнул на землю, вытер кровь с губы и посмотрел на Яну, которая стояла на пороге, бледная как полотно.

- Видишь? - сказал Кир, его голос дрожал. - Видишь, до чего мы дошли? Из-за тебя! Мы готовы перегрызть друг другу глотки, потому что не можем до тебя дотянуться.

Тимур вышел из тени арки. Он шел медленно, но его присутствие заставило всех замереть. Он посмотрел на Кира и Ника, которые стояли, связанные своими же охранниками, с разбитыми лицами.

- Вы закончили? - спросил Тимур.

Кир молча кивнул. Ник опустил голову.

- Тогда идите и умойтесь, - сказал Тимур. - А потом идите к ней. И извинитесь. Не словами. А действиями. Покажите ей, что вы не монстры. Покажите ей, что вы ее Треугольник. Три точки, которые держат небо. А без одной из них небо рухнет.

Тимур подошел к Яне, обнял ее за плечи и увел в дом, оставив двух мужчин наедине с их разбитыми сердцами и осознанием того, что их любовь к этой девочке — это не дар. Это крест. И они понесут его до конца, даже если для этого придется убивать друг друга каждый день.

Яна шла по коридору, прижимаясь к боку Тимура. Ее рука болела, сердце колотилось, но в голове была только одна мысль. Они дрались не потому, что ненавидели друг друга. Они дрались, потому что любили ее слишком сильно, чтобы просто молчать. И в этом безумии было больше правды, чем в любых клятвах.

Глава 29

Глава 29. Отечество

Читать под трек «Light Like a Feather» Sina Bathaie

Предупреждение: текст содержит сцены психологического напряжения, элементы криминальной субкультуры и сложные эмоциональные ситуации. Рекомендовано для читателей старше шестнадцати лет.

Февраль в Тбилиси выдался на редкость дождливым и даже снежным. Метель кружила за окнами загородного дома, заметая дорожки, укутывая деревья в тяжелые белые шубы и превращая мир за стеклом в размытое, холодное полотно. Но внутри дома царило тепло, тот особенный, густой и уютный микроклимат, который создается не отоплением, а присутствием людей, считающих это место своим единственным настоящим домом.

Яна сидела за столом в своей комнате, склонившись над куском плотной, темной кожи. Ее пальцы, несмотря на юный возраст, двигались уверенно и точно. Вокруг были разбросаны инструменты: шило, вощеная нить, маленькие молоточки, банки с краской. Она шила. Не куклу и не платье. Она шила чехол для ножа. Для Ника. Рядом лежал уже готовый кисет для табака для Тимура, искусно расшитый сложным геометрическим узором, который она подсмотрела в одной из старых книг Сократа еще в Москве. А на полке стояла аккуратно упакованная коробка с зажигалкой, на которой гравер, найденный Рафом, выгравировал тонкую, едва заметную надпись. Для Кира.

Сегодня было двадцать четвертое февраля. И Яна с ужасом внезапно вспомнила, что она пропустила вчера праздник, который был посвящен ее верным мужчинам. Вчера в школе мальчишки получили наверняка открытки и шоколадки, учителя сказали дежурные слова о мужестве и защитниках. Яна слушала бы эти речи с легкой, снисходительной улыбкой, которая всегда появлялась на ее лице, когда взрослые пытались объяснить ей очевидные вещи. Для нее защитники Отечества были не абстрактными солдатами из парадов на Красной площади. Они были здесь. Они сидели за соседним столом, пили кофе, чистили оружие, читали книги и молча охраняли ее сон.

Она хотела сделать им праздник. Настоящий. Не тот, что в школе. Она хотела показать им, что видит их, ценит и понимает, какую цену они платят за ее спокойствие.

Яна закончила последний стежок, обрезала нить и провела пальцем по гладкой коже. Чехол получился идеальным. Он плотно облегал рукоять, оставляя свободным лишь самый кончик, чтобы нож можно было выхватить одним движением. Она улыбнулась, убрала инструменты и начала переодеваться. На ней было простое, но элегантное темно-зеленое платье, волосы она собрала в небрежный пучок, оставив несколько прядей свободно падать на лицо. Она выглядела старше своих одиннадцати лет, и это обстоятельство сегодня играло ей на руку. Ей нужно было выглядеть не как ребенок, которому разрешено играть в гости, а как хозяйка этого дома. Как та, кто держит этот мир в равновесии.

Когда она спустилась в просторную гостиную с высоким каменным камином, там уже собрались все. Тимур стоял у окна, глядя на метель, в руке он держал свою неизменную трубку. Фанси сидел в глубоком кожаном кресле, его глаза были полузакрыты, но Яна знала, что он видит и слышит все. Сократ читал книгу, но стоило ей войти, он отложил ее и встал. Раф стоял у двери, как всегда, невидимый, но абсолютно присутствующий.

И еще там был один человек. Яна знала его по рассказам, но видела впервые. Это был Автандил. Старый вор в законе, приехавший в Тбилиси по делам, о которых Яне не рассказывали, но которые, судя по напряженной атмосфере, были важными. Автандил был высоким, худым, с лицом, напоминающим засушенный лист, и пронзительными, черными глазами, в которых читалась вся жестокость и вся мудрость уголовного мира. Он сидел прямо, его руки лежали на коленях, и он наблюдал за Яной с холодным, оценивающим вниманием.

- Добрый вечер, - сказала Яна, ее голос прозвучал ровно и спокойно. Она прошла в центр комнаты, остановилась у большого дубового стола, на котором уже стояли закуски, бутылки и графины.

- Вечер добрый, девочка, - отозвался Автандил. Его голос был сухим, как треск веток в костре.

Яна проигнорировала этот тон. Она посмотрела на Тимура, на Кира, который только что вошел из кухни, вытирая руки полотенцем, на Ника, бесшумно появившегося в дверном проеме.

- Я хотела бы сказать тост, - объявила Яна.

В комнате воцарилась тишина. Это было не просто уважение к хозяйке. Это было внимание хищников, которые учуяли что-то новое.

- Вчера было двадцать третье февраля, - продолжила Яна, и в ее голосе прозвучали теплые, искренние нотки. - В мире этот день называют Днем защитника Отечества. Я смотрю на вас и понимаю, что для меня вы и есть настоящие защитники. Вы защищаете не границы на карте. Вы защищаете меня. Мой дом. Мою жизнь. Мою душу. Вы стоите между мной и тьмой, и я знаю, что ни один враг не пройдет сквозь вас. Поэтому я хочу поднять этот бокал за вас. За моих защитников. За мое Отечество.

Она подняла свой стакан с морсом.

В этот момент в комнате что-то сломалось.

Это не было звуком. Это было физическое изменение давления. Воздух мгновенно стал тяжелым, вязким, почти твердым. Яна увидела, как лицо Тимура побледнело, а его пальцы, державшие трубку, сжались так сильно, что костяшки стали белыми. Кир замер с полотенцем в руках, его обычная усмешка исчезла, сменившись выражением абсолютного, ледяного ужаса. Ник, стоявший у двери, медленно, почти незаметно для постороннего глаза, сместил вес тела, его рука скользнула к поясу, туда, где лежал нож. Сократ закрыл книгу и встал, его лицо стало каменным.

Но самым страшным было лицо Автандила.

Старый вор медленно поднялся с кресла. Его движения были плавными, но в них чувствовалась смертельная опасность. Он посмотрел на Яну, и в его черных глазах не было ничего человеческого. Только холодная, беспощадная оценка.

- Что ты сказала, девочка? - спросил Автандил. Его голос был тихим, но он разнесся по комнате, как удар хлыста.

Яна замерла. Она почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она не понимала, что произошло. Она сказала правильные слова. Она выразила свою благодарность. Почему они смотрят на нее так, будто она только что произнесла смертный приговор?

- Я сказала, что вы мои защитники, - повторила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. - И что я поздравляю вас с праздником.

Автандил медленно обошел стол. Он не смотрел на Тимура. Он смотрел только на Яну.

- Тимур, - произнес Автандил, не отрывая взгляда от Яны. - Ты знаешь, что такое косяк?

Тимур медленно выдохнул дым.

- Знаю, Автандил, - тихо ответил он.

- Ты знаешь, что бывает с теми, кто нарушает понятия? Кто путает масти? Кто приносит в дом то, что противоречит нашему закону?

Тимур молчал.

Автандил остановился в шаге от Яны. Он был высоким, и ему пришлось слегка наклониться, чтобы посмотреть ей в глаза.

- Девочка, - сказал он, и в его голосе зазвучала сталь. - Ты не знаешь, кто мы. Ты думаешь, мы солдаты и мы служим флагу. Но мы воры. А вор не служит государству. Государство для вора — это враг. Это тюрьма. Это конвой. Это лагеря.

Яна смотрела на него, и в ее голове начинали складываться кусочки мозаики. Она читала книги. Она знала историю и знала, что воры в законе возникли как оппозиция советской власти. Что они отрицали все государственные институты.

- Двадцать третье февраля, - продолжал Автандил, и его голос стал жестче, - это день Советской Армии. Армии, которая сажала наших отцов, которая охраняет тюрьмы, где гниют наши братья. Вор не служит в армии. Вор не празднует день армии. Для вора этот день — день траура. День памяти о тех, кто сломал нашу жизнь. А ты приходишь сюда, в дом, где живут воры, и предлагаешь тост за защитников Отечества. Ты предлагаешь нам предать наш закон? Ты предлагаешь нам стать солдатами?

В комнате повисла мертвая тишина. Яна поняла. Она поняла свою ошибку. Она принесла в этот мир свои правила, свои школьные праздники, не подумав о том, что этот мир живет по совершенно другим, жестоким и неумолимым законам. Она чуть не заставила Тимура, Кира, Ника совершить косяк. Она чуть не поставила их вне закона. В мире, где это означало смерть.

Автандил медленно выпрямился. Он посмотрел на Тимура.

- Тимур, - сказал он. - Ты позволил этому ребенку испытать меня? Ты решил проверить, насколько я верен понятиям? Если это так, то ты совершил большую ошибку.

Тимур медленно поднял голову. В его серых глазах горел огонь.

- Автандил, - сказал он тихо. - Отойди от нее.

Автандил усмехнулся.

- Или что, Тимур? Ты будешь защищать ребенка от вора? В своем собственном воровском доме? В день, когда ребенок пытается навязать нам чуждые понятия?

В этот момент Ник сделал шаг вперед. Его движение было настолько быстрым, что Автандил даже не успел моргнуть. Лезвие ножа Ника оказалось у горла старого вора, не касаясь кожи, но обещая смерть в следующее мгновение. Кир уже стоял рядом, его пистолет был направлен в спину Автандила. Раф заблокировал выход. Сократ встал так, чтобы закрыть Яну своим телом.

Яна смотрела на эту картину, и ее сердце билось где-то в горле. Она видела, как легко этот мир может сорваться в пропасть. Как одно неосторожное слово, одна невинная ошибка может привести к бойне. Она видела, что ее мужчины готовы убить гостя, чтобы защитить ее. Но она также видела, что это убийство разрушит все. Оно разрушит связи Тимура, оно сделает их изгоями, оно начнет войну, в которой не будет победителей.

- Стоп, - выдохнула Яна. Ее голос прозвучал не громко, но в нем была та самая сила, которая заставляла слушать. - Ник, убери нож. Кир, убери пистолет.

Ник замер. Его глаза были темными, в них читалось несогласие, но он медленно опустил руку. Кир неохотно убрал пистолет за спину.

Яна сделала шаг вперед, оказавшись лицом к лицу с Автандилом. Она смотрела на старого вора, и в ее взгляде не было страха. Было понимание, сострадание. И была мудрость, которая не соответствовала ее возрасту.

- Батоно Автандил, - сказала она тихо, проявив уважение к вору. - Вы правы. Я совершила ошибку. Я не знала всех тонкостей вашего закона и принесла в этот дом праздник, который для вас является оскорблением. И за это я прошу прощения. Не как ребенок, который не знал, что делает. А как хозяйка этого дома, которая уважает законы тех, кто в нем живет.

Автандил смотрел на нее, и в его глазах мелькнуло удивление. Он ожидал слез, истерики, оправданий. Но он увидел спокойствие. Он увидел признание ошибки и готовность ответить за нее. И он услышал уважительное обращение, как того требовала традиция.

- Но, - продолжила Яна, и ее голос стал тверже, - вы тоже неправы. Вы говорите, что вор не служит государству и что вор отрицает систему. Я согласна с тем, что система жестока, она ломает людей. И вы правы, что не хотите быть ее частью.

Она сделала паузу, обводя взглядом всех мужчин в комнате.

- Но вы говорите, что у вас нет отечества. Что вам некого защищать. И вот здесь вы ошибаетесь.

Автандил нахмурился.

- Отечество это не карта на стене, - сказала Яна. - Это не флаг и не гимн. Отечество это место, где тебя понимают. Где тебя ждут и где ты нужен. Для меня мое отечество это этот дом. Это люди, которые в нем живут. Это вы.

Она посмотрела на Автандила.

- Вы говорите, что защищаете воровской закон? Что вы верны понятиям? Но понятия это не бумага. Понятия это люди. Это братство. Это семья. Когда вы защищаете слабого от сильного, когда вы держите слово, когда вы не предаете своих вы защищаете свое отечество. Вы защищаете свой мир. И пусть этот мир скрыт от глаз, пусть он живет в тени, но он существует. И он нуждается в защите.

Яна перевела взгляд на Тимура, на Кира, на Ника.

- Они не солдаты государственной армии, - сказала она. - Они солдаты моего мира. Они защищают меня. И пока я жива, пока я дышу, у них есть отечество. И они его защитят. Ценой своей жизни или моей, если потребуется. Поэтому я не прошу вас праздновать день, который вам чужд. Я прошу вас признать, что вы защитники. Тех, кто вам дорог.

В комнате повисла тишина. Но это была уже другая тишина. Напряженность ушла, уступив место глубокому, вдумчивому молчанию.

Автандил смотрел на Яну долго. Его черные глаза изучали ее лицо, искали в нем фальшь, страх, детскую наивность. Но он не нашел ничего из этого. Он нашел только чистую, кристальную правду.

Медленно, очень медленно, старый вор кивнул.

- Ты говоришь как старая душа, девочка, - сказал он тихо. - Твой язык остер, как кинжал, и точен, как прицел. Ты права. Я ошибся. Я услышал слова, но не услышал смысла.

Он повернулся к Тимуру.

- Тимур, - сказал Автандил. - У тебя в доме растет не ребенок. Растет Карма. Береги ее. Она видит то, чего не видим мы.

Тимур медленно выдохнул. Он подошел к Яне, положил руку ей на плечо.

- Спасибо, дочка, - прошептал он.

Яна улыбнулась. Она подняла свой стакан.

- Тогда давайте выпьем не за двадцать третье февраля, - сказала она. - Давайте выпьем за тех, кто защищает свой мир. За тех, кто держит слово. За тех, кто не предает. За нас.

Автандил поднял свой стакан. Кир поднял свой. Ник, стоявший у стены, медленно кивнул и тоже поднял стакан. Сократ, Фанси, Раф присоединились к ним.

- За нас, - сказал Автандил.

Они выпили. Звук стаканов, соприкасающихся друг с другом, прозвучал в тишине комнаты как клятва. Как обещание и признание того, что они связаны не просто кровью или законом. Они связаны чем-то большим. Чем-то, что не имеет названия, но что сильнее любых понятий.

После ужина, когда Автандил ушел в гостевую комнату, а остальные разошлись по своим делам, Яна осталась в гостиной. Она сидела у камина, глядя на огонь. Дверь открылась, и вошли Кир и Ник. Они сели по обе стороны от нее, не говоря ни слова. Кир обнял ее за плечи, Ник взял ее руку.

- Ты сегодня была невероятной, - тихо сказал Кир. Его голос был хриплым. - Я думал, Автандил нас всех перережет.

- Я испугалась, - призналась Яна. - Я не знала. Я просто хотела сделать вам приятно.

Ник медленно поднял ее руку и поцеловал в запястье.

- Ты сделала больше, чем просто приятно, - сказал он. - Ты напомнила нам, кто мы. Ты дала нам то, чего у нас не было.

- Что? - спросила Яна.

- Отечество, - ответил Ник.

Яна посмотрела на него. В его темных глазах горел огонь. Она посмотрела на Кира. В его глазах стояла гордость.

Она прижалась к Киру, переплетая пальцы с пальцами Ника. Они сидели у камина, слушая треск поленьев и вой метели за окном. И в этот момент Яна поняла, что она действительно создала для них праздник. Не тот, что в календаре. А тот, что в сердце. Праздник принадлежности. Праздник дома. А подарки.. подарки она подарит позже, тем более, что они не были готовы для всех.

И пока они были вместе, пока они держались за руки, никакие законы, никакие понятия, никакие метели не могли разрушить их мир. Потому что их мир держался не на правилах.

Он держался на них.

На их любви.

На их верности.

На их Карме.

Глава 30

Глава 30. Треугольник

Читать под трек «Sad Eyes» Enrique Iglesias

Яна сидела на краю кровати, сжимая в руках смятую простыню, и смотрела на свой гардероб так, будто перед ней стояла неразрешимая математическая задача. Комната была погружена в полумрак — тяжелые бархатные шторы, которые Тимур велел задергивать днем, чтобы сохранить прохладу, пропускали только узкие полосы света, падающие на персидский ковер. Где-то внизу, в саду, цикады начали свою вечернюю симфонию, их стрекотание сливалось с далеким звоном колоколов из Метехи.

Она встала, подошла к шкафу, открыла дверцу. Внутри висело несколько платьев — простые, хлопковые, которые привезла ей мама из Неаполя. Рядом — домашние брюки и кофты, удобные, мягкие, в которых можно было просто сидеть и читать. Яна провела рукой по ткани платья — нежно-голубого, с мелкими белыми ромашками. Оно было легким, воздушным, но... зачем платье? Она же дома. Никуда не идет. Никто не придет...