КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

***

Метехи. Храм над рекой.

Они ушли от старика в другую сторону и вскоре поднялись на холм Метехи. Старый храм, построенный ещё в XII веке, возвышался над рекой Кура, как страж. Каменные стены, покрытые мхом, свидетельствовали о веках, прошедших над этим местом. Внутри — тишина. Не пустая. Живая. Тишина молитв. Тишина памяти.

- Здесь, - сказал Тимур, останавливаясь у алтаря, - в 1795 году был казнён последний грузинский царь. Его звали Ираклий II. Он отказался сдаться персам. Даже когда они обещали пощадить его народ. Он выбрал честь.

Яна посмотрела на алтарь. На иконы. На свечи, горящие в темноте. И вдруг - почувствовала. Почувствовала не страх. Не печаль. Связь. Связь с тем, кто стоял здесь двести лет назад. С тем, кто выбрал честь.

- Почему ты рассказываешь мне это? - спросила она тихо.

Тимур обернулся. Посмотрел на неё. В его глазах - не холодность. Понимание.

- Потому что ты выбираешь, - ответил он. - Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Ты выбираешь честь. Даже когда это больно. Даже когда это опасно.

Яна молчала. Долго. Потом - кивнула.

Они вышли на своеобразный балкон в храме. Солнце уже поднялось высоко, окрашивая небо в ярко-голубой цвет. Внизу, на реке, плыли лодки. На берегу - дети, играющие в воде. Жизнь продолжалась. Как продолжалась она двести лет назад. Как будет продолжаться через двести лет.

- Ты видишь? - спросил Тимур. - Город живёт. Несмотря на всё. Несмотря на войны, смерть. Несмотря на нас.

Яна кивнула. Молча. Её глаза - тёмные, как ночь - смотрели на реку. На лодки. На жизнь.

Тимур замер у каменных перил, его пальцы, сжимающие край камня, побелели. Он повернулся к Яне, и в его глазах - не холодность, а растерянность.

- Ты назвала меня «отец», и не один раз, - сказал он тихо. Не вопрос. Удивление.

Яна подняла на него взгляд. В её глазах - не смущение. Понимание.

- Да, - ответила она. - Ты мой отец. Не по крови. По духу.

Тимур молчал. Долго. Его горло сжалось. Он отвернулся к окну, глядя на реку Кура. На город. На жизнь.

- А Дедушку… - начал он, голос дрогнул. - Ты зовёшь его «папА». По-французски. С ударением на последний слог.

- Да, - кивнула Яна. - Потому что он - папА. Тот, кто учит. Тот, кто любит. Тот, кто помнит.

Тимур закрыл глаза. Его плечи опустились. Впервые за двадцать лет — слабость.

- Я… я не знал, - прошептал он. - Я не знал, что ты… что ты так видишь нас.

Яна подошла ближе.

- Вы оба - мои отцы, - сказала она. - Один - отец. Другой - папА. И я люблю вас обоих.

Тимур открыл глаза. Посмотрел на неё. В его глазах - не слёзы. Свет. Свет того, кто наконец-то понял.

- Спасибо, - прошептал он. - Спасибо за веру, дочка. Ты же знаешь.. по кодексу нам нельзя иметь семью и детей.. и я рад этому.

- Почему? - удивилась Яна.

- Потому что так у меня есть ты, - улыбнулся Тимур и притянул ее к себе для отеческих объятий.

Они стояли молча. Рядом друг с другом. Как семья. Как те, кто прошёл через многое. И кто нашёл путь домой.

За окном - Тбилиси. Тёмный. Бескрайний. Но в храме - свет. Не от свечей. От них.

*

Нарикала. Крепость над городом.

Подъём на Нарикалу был долгим. Крутые каменные ступени, ведущие вверх, к крепостным стенам. Воздух - всё более прохладный, с привкусом горных ветров. Яна шла молча. Её шаги - уверенные. Её дыхание - ровное.

На вершине - вид. Вид, от которого захватывает дух. Вся Тбилиси - как на ладони. Река Кура, извивающаяся между холмами. Старые дома с балконами. Новые здания, ещё не вписывающиеся в облик города. И, главное - небо. Бескрайнее. Свободное. Как будто обещающее: ты можешь быть кем угодно.

- Здесь я впервые понял, что такое свобода, - сказал Тимур, останавливаясь у стены. - Не свобода от правил. Не свобода от страха. Свобода выбора. Выбора быть тем, кем ты хочешь быть. Даже если мир говорит - нельзя.

Яна посмотрела на него. В её глазах - не вопрос. Понимание.

- Ты выбрал быть вором в законе, - сказала она.

- Но не потому что хотел власти. Потому что хотел порядка.

Тимур улыбнулся.

- Ты правильно понимаешь, - сказал он.

Он подошёл ближе. Посмотрел на город. На реку. На небо. Его серые глаза, обычно такие холодные и непроницаемые, сейчас казались задумчивыми, почти уязвимыми. Ветер с гор приносил запах пыли и цветущего жасмина, перемешивая их с далёким звоном колоколов из Метехи.

- В 1997 году в Грузии нет закона, - сказал он тихо, и в его голосе не было привычной стали. Была усталость. Усталость человека, который слишком долго держал на своих плечах то, что другие называли честью. - Есть только сила. Сила тех, кто сильнее. Но сила - не закон. Закон - это честь. Честь, которая передаётся из поколения в поколение. Честь, которую нельзя купить. Честь, которую нельзя украсть.

Яна молчала. Долго. Она смотрела на его профиль, на резкие линии лица, на седые пряди в волосах, которые пробивались сквозь черноту. Ей было одиннадцать, но в её старой душе жили воспоминания о временах, когда честь действительно была валютой, за которую умирали. Она понимала больше, чем могла бы понять любая другая девочка её возраста.

- Ты боишься, что эта честь исчезнет, - сказала она наконец. Не как вопрос. Как констатацию.

Тимур кивнул. Молча. Его глаза - серые, как утренний туман над Курой — смотрели на город. На реку. На небо. Он видел не просто пейзаж. Он видел хрупкий мир, который держался на тонкой нити традиций, на словах, данных однажды и сдержанных ценой жизни. Он видел, как эта нить истончается с каждым днём, с каждой новой войной, с каждым молодым бандитом, который думает, что пистолет заменяет слово.

- Да, - сказал он. - Я боюсь.

Признание далось ему с трудом. Тимур Сомегрэелло не привык признавать страх. Но с Яной было иначе. С ней можно было быть слабым. Потому что она видела силу не в мышцах и не в оружии. Она видела её в чём-то другом. В чём-то, что он сам уже почти забыл.

Яна подошла к нему. Встала рядом. Их плечи почти соприкасались. Она была маленькой, хрупкой, с загипсованной рукой, но в этот момент она казалась выше его. Не ростом. Присутствием.

- Она не исчезнет, - сказала она. - Пока мы помним.

Тимур обернулся. Посмотрел на неё. В его глазах - не холодность. Надежда. Хрупкая, как утренний лёд на лужах, но настоящая.

- Скажи, отец, - начала Яна, и слово «отец» прозвучало естественно, как будто она произносила его всю жизнь. - Обычный бандит и вор в законе... это же два совершенно разных человека, верно?

Тимур медленно кивнул. Он достал трубку, но не стал её зажигать. Просто держал в руках, как талисман.

- Верно, - сказал он. - Совершенно разных.

- Почему? - Яна смотрела на него внимательно, её тёмные глаза впитывали каждое слово. - Бандитов много. Они везде. На улицах, в подворотнях, в дорогих ресторанах, да даже в школе! Они думают, что сила - это всё. Что можно взять всё, что хочешь, если у тебя есть пистолет и смелость. Но вор... вор - это другое. Верно?

Тимур улыбнулся. Улыбка была грустной, но в ней было что-то тёплое.

- Ты говоришь как мудрец, дочка, - сказал он тихо. - Хотя тебе всего одиннадцать.

- Душа старше тела, - пожала она плечами.

Он вздохнул. Посмотрел на город, раскинувшийся у их ног. На красные черепичные крыши. На узкие улочки, где жизнь текла так же, как сто лет назад.

- Бандит берёт, - начал Тимур медленно, подбирая слова. - Вор - хранит. Бандит думает о себе. Вор - о других. О балансе и справедливости. Бандит нарушает порядок. Вор - создаёт его. Даже если этот порядок кажется жестоким тем, кто не понимает.

Яна кивала. Она понимала. Она видела это в Тимуре. В том, как он держал своё слово. В том, как он защищал слабых, даже если это было невыгодно. В том, как он карал предателей, даже если это было больно.

- Честь, - продолжила Яна, подхватывая его мысль. - Это то, что отличает вора от бандита. Верно? Бандит может быть сильным. Смелым. Богатым. Но если у него нет чести, он никто. Просто преступник. А вор... вор - это тот, кто держит баланс. Кто следит, чтобы сила не превратилась в тиранию. Чтобы слабость не стала приговором.

Тимур посмотрел на неё с изумлением. Он видел, как её глаза горят пониманием. Как её старая душа впитывает мудрость веков, как губка впитывает воду.

- Ты права, - сказал он. - Совершенно права. Честь - это не просто слово. Это кодекс. Это закон, который написан не на бумаге. В сердцах и в крови. Вор в законе - это не титул. Это ответственность. Тяжёлая, непосильная для большинства. Это жизнь, посвящённая не себе. А идее. Идее справедливости. Даже если эта справедливость кажется жестокой.

- Расскажи мне, - попросила Яна. - О кодексе. О том, что нельзя нарушать.

Тимур кивнул. Он сел на каменную скамью у стены крепости, жестом пригласив Яну сесть рядом. Она села, поджав ноги, её загипсованная рука лежала на коленях.

- Первое, - начал Тимур, и его голос стал тише, торжественнее, - никогда не предавай. Слово вора - это закон. Если ты сказал - ты сделал. Даже если это стоит тебе жизни. Даже если это больно. Даже если это невыгодно. Слово - это всё, что у нас есть. Без слова мы - никто. Просто бандиты с пистолетами.

Яна слушала, не отрываясь. Она видела, как его глаза горят. Как он говорит не о правилах. О вере.

- Второе, - продолжал Тимур, - никогда не поднимай руку на слабого. На того, кто не может дать сдачи. На старика. На женщину. На ребёнка. Сила дана нам не для того, чтобы унижать. А для того, чтобы защищать. Вор - это щит. Не меч. Понимаешь?

- Понимаю, - тихо сказала Яна. - Это как карма. Если ты используешь силу не по назначению, она обернётся против тебя.

- Именно, - кивнул Тимур. - Третье - никогда не сотрудничай с властью. Не иди на сделки. Не предавай своих ради спасения собственной шкуры. Вор живёт по своим законам. Не по тем, что написаны в кабинетах чиновников. Наши законы - древнее. Справедливее.

- Но почему? - спросила Яна. - Почему нельзя сотрудничать? Если это поможет спасти кого-то?

Тимур покачал головой.

- Потому что это скользкий путь, милая. Сегодня ты сотрудничаешь, чтобы спасти одного. Завтра - чтобы спасти себя. Послезавтра - чтобы получить выгоду. И постепенно ты перестаёшь быть вором. становишься просто преступником. А это... это хуже смерти.

Яна молчала. Она переваривала его слова. Она видела в них не просто правила. Философию. Образ жизни.

- Четвёртое, - сказал Тимур, и в его голосе появилась сталь, - никогда не бери чужого. Не завидуй. Не жадничай. Вор живёт скромно. Даже если у него есть всё. Потому что богатство - не в деньгах. В уважении. В том, что тебя помнят. Что твоё имя произносят с почтением, даже когда тебя нет.

- А пятое? - спросила Яна.

Тимур улыбнулся.

- Пятое - самое главное. Никогда не забывай, кто ты. Откуда ты пришёл. Кому ты обязан. Вор - это не одиночка. Он - часть братства. Часть традиции. Часть истории. Если ты забываешь это, ты теряешь всё.

Яна сидела молча. Ветер играл её волосами. Где-то внизу, в городе, звонили колокола. Жизнь текла своим чередом. Но здесь, на вершине Нарикалы, в этот момент рождалось что-то важное. Что-то, что определит её путь на годы вперёд.

- Отец, - сказала она наконец. - А ты... ты никогда не нарушал эти правила?

Тимур замер. Его глаза потемнели. Он отвернулся, посмотрел на реку.

- Нарушал, - тихо сказал он. - Один раз. Давно. Очень давно.

- Что случилось?

- Я поставил чувства выше чести, - сказал он, и в его голосе была такая боль, что Яна невольно протянула свою здоровую руку и накрыла его ладонь. - Я спас того, кого должен был наказать. Потому что любил его. Как сына.

- И что было потом?

- Потом он предал меня, - сказал Тимур. - Предал всех. И из-за него погибли хорошие люди. Те, кого я клялся защищать.

Яна молчала. Она понимала. Она видела, как эта рана всё ещё кровоточит в его душе.

- Ты жалеешь? - спросила она.

Тимур медленно кивнул.

- Каждый день, - сказал он. - Каждую ночь. Но я также понимаю, что это сделало меня тем, кто я есть. Я научился. Я больше не допускаю ошибок. Я держу баланс. Даже если это больно.

Яна сжала его руку.

- Ты хороший человек, отец, - сказала она. - Не потому что никогда не ошибался. А потому что исправлял ошибки. Потому что помнил. Потому что держал слово.

Тимур посмотрел на неё. В его глазах стояли слёзы. Он не плакал. Но они были там. Готовые пролиться.

- Спасибо, дочка, - прошептал он. - За то, что веришь.

Они сидели молча. Долго. Солнце медленно опускалось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Город внизу зажигал огни. Жизнь продолжалась.

- Яна, - сказал Тимур наконец. - Обещай мне одно.

- Что?

- Когда ты вырастешь... когда придёт твоё время... помни эти правила. Ты, конечно, никогда не станешь вором. Но держи честь. Держи слово и баланс. Мир нуждается в таких людях. Больше, чем когда-либо.

Яна кивнула.

- Обещаю, - сказала она. - Я помню. Я всегда буду помнить.

Тимур улыбнулся. Впервые за весь день его улыбка была настоящей. Без тени боли. Без груза прошлого.

- Тогда всё будет хорошо, - сказал он. - Потому что у нас есть будущее.

Они спустились с Нарикалы, когда солнце уже начало клониться к закату, окрашивая старые черепичные крыши Тбилиси в цвета ржавчины и теплого меда. Воздух стал прохладнее, и ветер с гор приносил запах вечерней сырости и далекого дыма. Яна шла рядом с Тимуром, ее шаги были тихими, но уверенными. Она шла в ногу с ним, не пытаясь поспеть, просто чувствуя его ритм.

- Отец, - начала она вдруг, переступая через очередной кривой булыжник мостовой. - А почему у воров нет семьи?

Тимур остановился. Он медленно обернулся, посмотрел на нее, и в его серых глазах мелькнуло удивление. Он не ожидал этого вопроса. Не сегодня. Не после всего, о чем они говорили.

- У тебя нет жены. Нет других детей. Нет дома, где тебя ждут к ужину. Фанси тоже один. Сократ один. Кир... Ник тоже. Почему? Разве вы не хотите, чтобы вас кто-то ждал?

Тимур долго молчал. Он вытащил из кармана свою неизменную трубку, медленно набил ее табаком, но так и не закурил. Просто держал в руках, словно это был какой-то талисман, дающий ему время собраться с мыслями.

- Есть такое понятие, Яночка, - сказал он наконец, и голос его стал тише, почти сливаясь с шумом вечернего города. - Воровская женитьба. Но женятся воры не на женщинах. Они женятся на воровском мире.

Яна нахмурилась, пытаясь понять глубину его слов.

- Семья это якорь, - продолжил Тимур, глядя куда-то поверх ее головы, на темнеющие склоны гор. - Тяжелый, ржавый якорь, который тянет ко дну. Когда у мужчины появляется жена, дети, дом с белыми занавесками, он перестает быть свободным. Он начинает бояться.

- Чего бояться? - тихо спросила Яна.

- Всего, - усмехнулся Тимур, но в усмешке не было веселья. - Бояться, что его посадят, и некому будет кормить детей. Бояться, что его убьют, и они останутся одни на этом свете. А страх, Яна, это яд для вора. Вор должен быть бесстрашен. Он должен знать, что ему нечего терять, кроме своей чести и своей короны. Как только у тебя появляется то, что ты можешь потерять, ты становишься уязвимым. А в нашем мире уязвимых съедают первыми.

Он сделал паузу, глядя на свои руки, покрытые шрамами и старыми татуировками, которые в полумраке казались просто темными пятнами.

- Есть еще одна причина, - добавил он. - Братство. Воровской мир это огромная, сложная, жестокая семья. И в этой семье нельзя выделять своих кровных. Нельзя ставить их выше братьев. Если вор начнет тащить деньги из общака на игрушки своему сыну или на шубу жене, он перестанет быть вором. Он станет обычным бандитом. А бандитов, Яна, мы презираем больше, чем ментов. Бандит думает о себе. Вор думает о масти.

Яна слушала его, и внутри нее что-то сжималось от щемящей, тихой боли. Она смотрела на этого сильного, властного мужчину, который держал в страхе пол-Европы, и вдруг видела в нем не босса, а монаха. Монаха, давшего страшный обет.

- Это как монашество, - вдруг сказала она. - Только вместо бога вы служите закону.

Тимур вздрогнул. Он посмотрел на нее так, словно увидел впервые. В его глазах читалось потрясение. Никто никогда не говорил ему этого. Ни Фанси, ни Сократ, ни самые мудрые старики на сходках. А сказала это одиннадцатилетняя девочка с загипсованной рукой.

- Точно, - кивнул он, и голос его дрогнул. - Монашество. Монахи дают обет безбрачия, чтобы их душа принадлежала только небу. А вор дает обет, чтобы его жизнь принадлежала только братве. Это жертва, Яночка. Страшная, тихая жертва, о которой никто не пишет в газетах. Мы отдаем свое счастье, свой покой, свою возможность быть просто мужчиной, ради того, чтобы в этом мире оставался порядок.

- И тебе не больно? - спросила она, глядя на его профиль, на резкие линии лица, которые в сумерках казались еще более жесткими. - Никогда не бывает больно от того, что ты один?

Тимур медленно выдохнул. Он наконец поднес трубку к губам, но так и не зажег ее.

- Бывает, - признался он. - Особенно по ночам. Когда возвращаешься в дом после тяжелой ходки, и там никого. Только стены. Бывает больно, когда видишь, как другие мужчины гуляют с сыновьями по парку, держат их за руку. Но потом ты вспоминаешь, ради чего ты это выбрал. Ради того, чтобы в мире, где правят крысы и предатели, оставалось место для тех, кто держит слово.

Он обернулся к ней, и в его серых глазах мелькнуло что-то теплое, почти отцовское, что полностью разрушило его образ ледяного босса.

- А потом, - добавил он тише, - появилась ты. И я понял, что семья это не всегда кровь и штамп в паспорте. Семья это те, кто готов умереть за тебя. И те, за кого ты готов умереть. У меня есть братва. У меня есть Фанси. У меня есть Кир и Ник. И у меня есть ты. Мне больше не нужно.

Яна подошла к нему и обняла его за талию, прижавшись щекой к его боку. Тимур замер, а потом медленно, неуверенно, словно боясь сломать, положил руку ей на голову.

- Я понимаю, отец, - прошептала она.

Они стояли так посреди старой тбилисской улицы, пока солнце окончательно не скрылось за хребтами, и город не зажег свои тысячи огней. Огни горели ровно, тепло, освещая путь тем, кто идет домой. А они шли домой. Вместе.

И в этом моменте Тбилиси жил. Тбилиси помнил. Тбилиси держал честь.

И они тоже держали.

***

Когда они вернулись в особняк, солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Во внутреннем дворике, под старой магнолией, царило напряжение, которое можно было резать ножом.

Кир и Ник сидели на каменной скамье. Между ними лежала пепельница, переполненная окурками. Кир курил одну сигарету за другой, его нога нервно дергалась. Ник сидел абсолютно неподвижно, глядя в одну точку на стене.

Яна и Тимур остановились у порога, наблюдая за ними из тени арки.

- Знаешь, что меня больше всего бесит? - сказал вдруг Кир, не поворачивая головы. - Твой молчаливый взгляд. Ты сидишь и думаешь, что ты святой. Что ты контролируешь себя. А на самом деле ты просто трус. Ты боишься, что если ты сделаешь хоть шаг, ты ее сломаешь.

Ник медленно повернул голову. Его глаза были темными, как бездна.

- Я не трус, - сказал он тихо. - Я знаю свои пределы. А ты, Кир, просто прячешься за своим смехом. Ты шутишь, чтобы не признать, что ты хочешь забрать ее и увезти туда, где нас никто не найдет. Но ты не можешь. Потому что ты тоже знаешь, что она не готова.

- Она никогда не будет готова, если мы будем сидеть тут и играть в монахов! - рявкнул Кир, вскакивая на ноги. Он швырнул недокуренную сигарету в стену. - Она сегодня смотрит на меня так, будто я ее предал. А я предал ее, потому что послушал старого мудака!

- Старый мудак спас тебе жизнь, придурок, - раздался голос Тимура из темноты арки.

Кир вздрогнул, но не отступил.

- Мы не монахи, - продолжал Ник, его голос дрогнул от сдерживаемой ярости. - Мы ее тени. А тени не имеют права касаться света. Они его только очерчивают.

- Ты слишком много читаешь, Удав, - усмехнулся Кир, и в его усмешке было столько злобы, что Яна похолодела. - Ты знаешь, в чем твоя проблема? Ты думаешь, что если ты будешь страдать молча, ты будешь лучше меня. Но ты просто эгоист. Ты любишь свою боль больше, чем ее улыбку.

Ник встал. Он был выше Кира, шире в плечах. Движение было плавным, но в нем чувствовалась смертельная опасность.

- Ты хочешь поговорить о боли? - спросил Ник, и его голос превратился в низкий рык. - Ты хочешь поговорить о том, кто из нас эгоист? Ты вчера ночью обнимал ее так, что оставлял на ней синяки. Ты душил ее своим присутствием. А сегодня ты сидишь и ноешь, как девчонка, потому что я не дал тебе сорваться!

Кир шагнул вперед, его лицо было в сантиметре от лица Ника.

- Не смей мне говорить, что делать, - прошипел он. - Ты забыл, кто я? Ты забыл, что я делал, когда мне было столько же лет, сколько ей сейчас? Я не буду сидеть и смотреть, как она угасает в этом гипсе, думая, что мы ее разлюбили!

Он толкнул Ника в грудь.

Это был не просто толчок. Это был вызов.

Ник не отступил. Он ударил первым. Короткий, хлесткий удар в челюсть. Кир отлетел назад, но тут же бросился в ответ. Они сцепились, как два диких зверя. Это не была драка пьяных мужиков в баре. Это была отточенная, жестокая, смертоносная пляска двух профессионалов, которые знали все слабые места друг друга.

Кир ушел от удара Ника, нанес свой, в ребра, но Ник заблокировал его предплечьем и нанес ответный удар в солнечное сплетение. Кир согнулся, но тут же подсел, пытаясь сбить Ника с ног. Они покатились по земле, поднимая облако пыли и сухих листьев.

Яна закричала:

- Нет! Перестаньте!

Но они не слышали. Или не хотели слышать.

Кир вырвался, откатился в сторону и схватил со скамьи свой нож. Лезвие блеснуло в лучах заходящего солнца. Ник увидел это, его рука метнулась к поясу. Через секунду в его руке тоже был нож.

Они встали друг напротив друга, тяжело дыша, их лица были в крови и пыли. В их глазах не было ненависти. Там было безумие. Безумие мужчин, которые любят одну женщину и не могут вынести того, что другой чувствует то же самое.

- Ты хочешь убить меня? - крикнул Кир, его голос был хриплым, сорванным. - Убей! Убей, и посмотри, как она будет смотреть на тебя! Она тебя возненавидит!

Ник сжал рукоять ножа так, что костяшки побелели. Его рука дрожала. Он медленно опустил лезвие.

- Я не могу, - прошептал он. - Я не могу причинить ей боль. Даже если для этого мне придется убить себя.

В этот момент из дома выскочили Сократ и Раф. Они действовали слаженно, как одна машина. Раф, огромный и бесшумный, перехватил руку Кира, выкручивая ее так, что нож со звоном упал на брусчатку. Сократ подошел к Нику, его лицо было каменным, и одним резким движением выбил нож из его пальцев, заломив руку за спину.

- Все, - сказал Сократ, и его голос прозвучал как удар хлыста. - Хватит. Вы оба ведете себя как дети, которым не дали конфету.

Кир рванулся, но хватка Рафа была железной. Он плюнул на землю, вытер кровь с губы и посмотрел на Яну, которая стояла на пороге, бледная как полотно.

- Видишь? - сказал Кир, его голос дрожал. - Видишь, до чего мы дошли? Из-за тебя! Мы готовы перегрызть друг другу глотки, потому что не можем до тебя дотянуться.

Тимур вышел из тени арки. Он шел медленно, но его присутствие заставило всех замереть. Он посмотрел на Кира и Ника, которые стояли, связанные своими же охранниками, с разбитыми лицами.

- Вы закончили? - спросил Тимур.

Кир молча кивнул. Ник опустил голову.

- Тогда идите и умойтесь, - сказал Тимур. - А потом идите к ней. И извинитесь. Не словами. А действиями. Покажите ей, что вы не монстры. Покажите ей, что вы ее Треугольник. Три точки, которые держат небо. А без одной из них небо рухнет.

Тимур подошел к Яне, обнял ее за плечи и увел в дом, оставив двух мужчин наедине с их разбитыми сердцами и осознанием того, что их любовь к этой девочке — это не дар. Это крест. И они понесут его до конца, даже если для этого придется убивать друг друга каждый день.

Яна шла по коридору, прижимаясь к боку Тимура. Ее рука болела, сердце колотилось, но в голове была только одна мысль. Они дрались не потому, что ненавидели друг друга. Они дрались, потому что любили ее слишком сильно, чтобы просто молчать. И в этом безумии было больше правды, чем в любых клятвах.

Глава 29

Глава 29. Отечество

Читать под трек «Light Like a Feather» Sina Bathaie

Предупреждение: текст содержит сцены психологического напряжения, элементы криминальной субкультуры и сложные эмоциональные ситуации. Рекомендовано для читателей старше шестнадцати лет.

Февраль в Тбилиси выдался на редкость дождливым и даже снежным. Метель кружила за окнами загородного дома, заметая дорожки, укутывая деревья в тяжелые белые шубы и превращая мир за стеклом в размытое, холодное полотно. Но внутри дома царило тепло, тот особенный, густой и уютный микроклимат, который создается не отоплением, а присутствием людей, считающих это место своим единственным настоящим домом.