КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Ник, - повернулась она к нему, и в ее голосе появилась новая, бархатистая нотка. Более низкая и тягучая. Более женская. - А ты? Ты ведь молчишь всегда. Ты никогда не говоришь о таких вещах. Но я вижу, как ты смотришь и как дышишь. Как ты сжимаешь кулаки, когда я смеюсь. Скажи мне, Ник. Когда ты смотришь на женщину, которую хочешь завоевать... что ты чувствуешь в теле? Где именно? В груди? В животе?

Тишина стала абсолютной. Птицы замолчали. Ветер стих. Даже трава перестала шелестеть. Весь мир сузился до этой площадки, до этого пледа, до этих трех фигур. Ник не моргнул. Его челюсть сжалась так сильно, что под кожей натянулись сухожилия. Его пальцы впились в колени, костяшки побелели. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было столько боли, столько желания, столько запретного, невозможного, недопустимого чувства, что Яна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от осознания своей силы и от того, что она может сделать с этим человеком. Что она может заставить его чувствовать то, что он запрещает себе годами. Десятилетиями. Всю жизнь.

- Ян, - произнес он наконец, и голос его прозвучал как скрежет металла о камень. Низкий. Хриплый. Разрушенный. - Не надо. Пожалуйста. Не надо играть с огнем. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты не понимаешь, какие силы ты будишь. Ты ребенок. Ты моя... ты моя душа. Но ты не женщина. Пока не женщина. И эти вопросы... они не для тебя. Они для тех, кто готов нести ответственность за ответы. А ты не готова. И я не готов.

Но Яна не остановилась. Она сделала глоток лимонада, медленно, демонстративно, глядя ему прямо в глаза и затем облизала губы. Ник перестал дышать, не отрывно смотря на нее. Холодная жидкость обожгла горло, но внутри разливалось тепло. Горячее. Опьяняющее. Тепло власти. Тепло игры. Тепло пробуждения.

- А почему я не готова, Ник? - спросила она, и в ее голосе прозвучала та самая детская наивность, которая была самой страшной, самой провокационной частью ее игры. - Потому что я маленькая? Или потому что ты боишься своих ответов? Ведь если ты скажешь правду, тебе придется признать, что ты чувствуешь. Что ты хочешь, да? Что ты живой. А ты привык быть мертвым. Привык быть тенью и машиной. Но машина не задает вопросов про тело. Машина не сжимает кулаки и не страдает. Значит, ты не машина. Значит, ты живой. И значит, ты должен ответить. Честно. Без масок. Без страхов. Где ты чувствуешь желание, Ник? В груди? В животе? Или там, где бьется твое настоящее сердце?

Кир застонал. Тихо. Глухо. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от этого света, от этой правды, от этой девочки, которая разрушала его мир одним вопросом. Ник сидел неподвижно. Но Яна видела, как дрожит его рука, лежащая на колене. Как сбилось его дыхание. Как расширились зрачки. Он был на грани. На грани срыва и на грани признания. На грани того, чтобы переступить черту, которую он сам себе установил. И она знала: он не переступит. Не сейчас. Не при ней. Но он почувствует и осознает. Он примет эту боль, желание и эту правду. И это сделает его сильнее. Сделает его настоящим.

Яна улыбнулась. Мягко. Нежно. Победно. Она знала, что победила. Не их. Себя. Свою женственность и силу. Свою способность быть не просто объектом любви, а субъектом. Той, кто вызывает желание и той, кто управляет им. Той, кто играет с огнем и не обжигается. Потому что она не играла с мужчинами. Она играла с их душами и с их запретами. С их страхами. И они принимали эту игру вместе с болью. Принимали эту правду. Потому что любили ее. Любили настолько, что готовы были страдать, молчать и держать эту грань. Ради нее самой и ее безопасности. Ради ее детства. Ради ее будущего.

Она взяла чурчхелу, откусила, медленно прожевала, глядя на них поверх лакомства. Вкус был сладким, терпким, ореховым. Вкус победы. Вкус жизни. Вкус пробуждения.

- Вы такие смешные, - сказала она наконец, и в ее голосе прозвучала та самая детская легкость, которая вернула их на землю. - Вы думаете, я хочу чего-то от вас? Нет. Я просто хочу понять, как вы устроены. Как вы чувствуете и как вы живете. Ведь вы мои тени. Мои защитники. Мои ангелы. И я имею право знать, что у вас внутри. Не для того, чтобы использовать. А для того, чтобы понимать. Чтобы любить вас правильно. Чтобы быть той, кто вам нужен. Не ребенком и не женщиной. А собой. Старой душой, которая видит вашу боль и силу. И принимает их. Все. Без остатка и осуждения. Без страха.

Она положила чурчхелу на плед. Посмотрела на них. В ее глазах не было насмешки. Не было триумфа. Только любовь. Глубокая. Безусловная. Принимающая. Любовь старой души, которая понимает мужчин лучше, чем они сами понимают себя.

Кир опустил руки. Посмотрел на нее. В его глазах стояли слезы. Не от горя, а от облегчения и признания. Он понял. Понял, что она не играла с ним. Она играла с его страхами и запретами. С его болью. И победила их. Не уничтожив. Приняв. Ник медленно выдохнул. Расслабил кулаки. Посмотрел на нее. В его глазах не было огня. Было спокойствие. Признание. Любовь. Он понял. Понял, что она не требовала ответа. Она требовала принятия. Солнце начало садиться. Окрашивая небо в розовые, золотые, фиолетовые тона. Свет стал мягче, теплее, интимнее. Тени удлинились, сливаясь с землей. Воздух стал прохладнее, свежее. Пора было возвращаться. Но никто не спешил. Никто не хотел нарушать эту тишину. Это принятие и эту связь. Они сидели. Смотрели. Дышали. Жили. Любили. Принимали. Понимали. Доверяли. Связывались. Навсегда. Неразрывно. Абсолютно.

Яна внезапно напряглась. Что-то беспокоило её. Не страх. Не тревога. А что-то другое — предчувствие, ощущение, что что-то должно случиться, что-то должно произойти, что-то должно измениться. И это что-то было не плохим и не хорошим. Оно просто было. Как снег. Как лёд. Как время.

— Что случилось? — спросил Кир, почувствовав изменения в пространстве. Его голос был низким, ровным, без тени требования, без попытки заставить её говорить. Просто вопрос.

— Не знаю, — ответила Яна тихо. — Просто... чувствую, что что-то должно произойти. Что-то важное.

Ник поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, но в нём не было осуждения. Только внимание. Только готовность услышать. Только присутствие.

— Предчувствия редко бывают случайными, — сказал он наконец. — Особенно у тех, кто умеет слушать тишину.

Яна повернулась к нему, посмотрела в глаза. В его взгляде было что-то такое, от чего у неё сжалось сердце. Не страх. Не тревога. А что-то более глубокое — понимание того, что он знает. Что он видел. Что он ждал этого момента.

— Что ты знаешь? — спросила она тихо.

Ник не ответил сразу. Он медленно поставил бокал на плед, встал, подошёл к краю площадки, где земля обрывалась крутым снежным склоном, уходящим вниз, к лесу, к реке, к чему-то невидимому, скрытому за пеленой тумана. Он стоял там долго, молча, и Яна видела, как его плечи напряглись, как спина выпрямилась, как всё его тело пришло в состояние готовности — не агрессии, не страха, а именно готовности. Как будто он ждал. Как будто он знал.

— Там, — сказал он наконец, указывая рукой куда-то вниз, на склон, — что-то есть.

Яна встала, подошла ближе, встала рядом с ним. Ветки хрустнули под ногами, звук был громким в этой тишине, и она невольно вздрогнула. Вниз, на склон, где земля обрывалась крутым уступом, где были какие-то тёмные пятна, которые она не могла разглядеть отсюда.

— Что там? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Ник. — Но что-то есть. И это что-то ждёт.

Яна прищурилась, пытаясь разглядеть что-то в этой дали, в этом хаосе теней и ветвей деревьев. И вдруг она увидела. Где-то там, на краю склона, где еще лежал снег и он был особенно глубоким, где тень от сосны падала особенно густо, что-то блестело. Не снег. Не лёд. Что-то другое. Что-то металлическое. Что-то, что не должно было быть там.

— Я вижу, — сказала она тихо. — Там что-то блестит.

Кир подошёл ближе, встал рядом, прищурился.

— Где? — спросил он.

— Там, — Яна указала рукой. — На краю склона. Где тень от сосны.

Кир молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Ник, — сказал он. — Посмотри.

Ник кивнул, начал аккуратно спускаться по склону. Его движения были осторожными, точными, выверенными. Он не торопился и не рисковал. Он просто шёл, шаг за шагом, прощупывая снег ногой, проверяя каждый сантиметр пути, каждый выступ, каждую неровность.

Яна смотрела на него, и что-то внутри неё сжималось. Не страх. Не тревога. А что-то другое — нетерпение, желание узнать, что там, что блестит, что ждёт их там, на краю склона. Она сделала шаг вперёд.

— Яна, стой, — сказал Кир, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая не терпела возражений. — Подожди Ника.

Но Яна не послушала. Она сделала ещё один шаг. Потом ещё один. Снег был глубоким, холодным, он забирался в ботинки, холодило ноги, но она не чувствовала этого. Она чувствовала только это странное, навязчивое желание узнать, что там. Что блестит. Что ждёт.

— Яна! — голос Кира был резким, громким, полным тревоги. — Стой!

Но было уже поздно.

Яна сделала ещё один шаг, и в этот момент снег под её ногами предательски хрустнул, осел, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она попыталась ухватиться за что-то, за ветку, за камень, за что угодно, но руки только царапнули воздух, и она полетела вниз.

Время замедлилось. Она видела, как снег летит ей в лицо, как ветки сосен мелькают перед глазами, как небо и земля меняются местами, как мир переворачивается, как всё становится не таким, каким было секунду назад. Она не кричала. Не было времени. Не было воздуха. Было только это странное, отстранённое наблюдение за тем, как её тело падает, как оно кувыркается, как оно ударяется о что-то твёрдое, о камень, о землю, о что-то ещё.

И потом — боль.

Острая, жгучая, невыносимая боль в левой руке. Она почувствовала, как что-то хрустнуло внутри, как кость сломалась, как мышцы разорвались, как всё внутри неё закричало от этой боли. Она попыталась пошевелить рукой, но боль стала ещё острее, ещё невыносимее, и она застонала, не в силах сдержать этот звук.

Она лежала на снегу, смотрела в небо, которое было серым, пасмурным, далёким, и не могла пошевелиться. Рука горела огнём, боль пульсировала в такт сердцебиению, и она чувствовала, как что-то тёплое — кровь — растекается под ней, впитывается в снег, окрашивает его в розовый, потом в красный цвет.

— Яна! — голос Кира был где-то далеко, наверху, и он звучал так, будто доносился из другого мира, из другого времени, из другой реальности. — Яночка, ты где?

Она попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип, только стон, только что-то невнятное, что-то, что не было словами.

— Ник! Быстро! — голос Кира был резкий, командный, полный той самой тревоги, которую он обычно так тщательно скрывал. — Яна где-то около тебя!

Яна слышала, как где-то наверху заскрипел снег, как кто-то побежал, как что-то упало, как кто-то закричал. Мир вокруг неё стал хаотичным, громким, страшным, и она закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этой боли, от этого страха, от этого ощущения, что всё кончено, что всё сломалось, что всё изменилось навсегда.

— Милая, открой глаза, — голос Ника был рядом, совсем рядом, и она почувствовала, как чьи-то тёплые руки коснулись её лица, как кто-то осторожно, бережно приподнял её голову, как чьё-то дыхание обожгло её щёку. — Яночка, посмотри на меня.

Она открыла глаза. Ник был над ней, его лицо было бледным, глаза полными такого страха, такой боли, такой тревоги, что ей захотелось заплакать. Не от своей боли. От его боли. От того, что она причинила ему это. Что она напугала его. Что она заставила его чувствовать этот страх.

— Рука, — прошептала она, и слова давались ей с трудом, каждое слово было как нож, который резал горло изнутри. — Сломала... руку...

— Я знаю, — сказал Ника тихо. — Я вижу. Не двигайся. Не пытайся пошевелиться. Кир уже спускается. Он поможет.

Яна попыталась кивнуть, но боль в голове стала невыносимой, и она застонала, закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этой боли, от этого мира, от этого ощущения, что всё кончено.

— Дыши, — голос Ника был ровным, спокойным, но в нём была та самая дрожь, которую он не мог скрыть. — Просто дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду.

Яна попыталась дышать. Вдох. Боль. Выдох. Страх. Вдох. Тревога. Выдох. Боль. Она дышала, но каждый вдох был как нож, каждый выдох был как крик, и она чувствовала, как силы покидают её, как сознание начинает плыть, как мир вокруг неё становится размытым, нечётким, далёким.

— Не смей отключаться, — голос Ника стал резким, громким, полным такой тревоги, что она невольно открыла глаза. — Яна, смотри на меня. Не закрывай глаза. Смотри на меня. Слышишь?

Она посмотрела на него. Его глаза были полны слёз, которые он не пытался скрыть, которые текли по его щекам, оставляя на снегу тёмные пятна.

— Ники… — прошептала она ласково.

— Хорошо, — сказал Ник, не обратив внимание на ласковый тон, и в его голосе прозвучало облегчение, которое длилось всего секунду, которое тут же сменилось новой тревогой. — Держись. Кир уже близко.

Яна услышала, как где-то рядом заскрипел снег, как кто-то тяжело дышал, как что-то упало на снег рядом с ней. Она повернула голову — движение далось ей с трудом, боль пронзила всё тело, но она заставила себя посмотреть.

Кир был рядом. Он опустился на колени рядом с ней, его лицо было сосредоточенным, серьёзным, в его глазах не было страха, только расчёт, только понимание того, что нужно сделать, только готовность действовать.

— Сломана, — сказал он, осторожно, бережно касаясь её руки, и Яна застонала от боли, которая стала ещё острее, ещё невыносимее. — Открытый перелом. Кость вышла наружу. Нужно зафиксировать. Нужно остановить кровь.

— Делай, — сказал Ник, который тоже спустился вниз и теперь стоял рядом, его лицо было бледным, но в его глазах читалась та самая решимость, которая не позволяла ему поддаться панике.

Кир кивнул, начал действовать. Его движения были быстрыми, точными, выверенными. Он достал из кармана бинт, начал осторожно, бережно фиксировать руку, останавливать кровь, и Яна чувствовала, как каждое его прикосновение причиняет боль, но это была необходимая боль, боль, которая вела к исцелению, к выздоровлению, к жизни.

— Дыши, — сказал Кир тихо, и в его голосе прозвучала та самая забота, которую он обычно так тщательно скрывал за маской холодности, за маской безразличия, за маской профессионализма. — Скоро будет легче. Скоро боль уйдёт. Держись.

Яна попыталась кивнуть, но силы покидали её, сознание начинало плыть, мир вокруг неё становился размытым, нечётким, далёким, и она чувствовала, как что-то тёплое, что-то хорошее, что-то безопасное начинает окутывать её, уносить её куда-то далеко, туда, где нет боли, где нет страха, где нет тревоги.

— Не смей, — голос Ника был где-то далеко, и в нём была такая тревога, такая боль, такой страх, что она невольно открыла глаза. — Яна, не смей отключаться. Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня.

Но сознание Яны медленно отключалось. Темнота наступала..

Яна почувствовала, как чьи-то сильные руки подняли её, как её тело оторвалось от снега, от земли, от боли, как её начали нести куда-то вверх, к свету, к жизни, к тому месту, где боль станет меньше, где страх уйдёт, где тревога исчезнет.

Она закрыла глаза. От той самой усталости, которая приходит после борьбы, после страха, после боли, после того момента, когда ты понимаешь, что выжил, что выстоял, что выдержал.

И в этой усталости было что-то хорошее. Что-то тёплое. Что-то безопасное.

Она уснула.

***

Когда Яна открыла глаза, она была не на склоне. Не на снегу. Не в боли. Она была в своей комнате.

Рука болела. Но это была другая боль. Не острая, не жгучая, не невыносимая. А тупая, ноющая, постоянная. Боль, которая напоминала о том, что случилось, о том, что было, о том, что она выдержала, о том, что она выжила.

Она попыталась пошевелить рукой, и боль стала острее, но она заставила себя не застонать, не закричать, не показать, что ей больно. Она лежала неподвижно, смотрела в потолок, на котором были те самые трещины, которые она знала наизусть, которые она считала столько раз, которые она знала лучше, чем своё собственное имя.

Дверь открылась. Вошёл Кир. В руках он держал чашку с чем-то горячим, от чего шёл пар, который поднимался вверх, растворялся в воздухе, исчезал, как и всё в этом мире — временно, хрупко, недолговечно.

— Ты проснулась, — сказал он ласково, и в его голосе прозвучало облегчение, которое было таким глубоким, таким искренним, таким настоящим, что у неё сжалось сердце.

— Да, — ответила она, и её голос был хриплым, слабым, далёким, как будто доносился из другого мира. — Что... что случилось?

— Ты упала, — сказал он, подойдя ближе, поставил чашку на тумбочку рядом с кроватью. — Сломала руку. Открытый перелом. Мы доставили тебя домой. Врач был здесь. Он наложил гипс. Сказал, что всё заживёт. Что через шесть недель ты сможешь снять гипс. Что всё будет хорошо.

Яна посмотрела на свою левую руку. Она была в гипсе — белом, тяжёлом, неудобном, но это был знак того, что она выжила, что она выдержала, что она справилась.

— Как... как долго я спала? — спросила она.

— Два дня, — ответил Кир. — Ты спала два дня. Мы боялись, что ты не проснёшься. Что травма головы... что внутреннее кровотечение... что... — он замолчал, не договорил, и в его глазах промелькнула та самая боль, тот самый страх, та самая тревога, которую он так тщательно скрывал.

— Но я проснулась, — сказала Яна тихо. — Я здесь. Я жива.

— Да, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая нежность, такая забота, такая любовь, что у неё защипало в носу. — Ты здесь. Ты жива. И это главное.

Яна посмотрела на него. Его лицо было уставшим, бледным, с тёмными кругами под глазами, и она понимала, что эти два дня были для него адом. Что он не спал. Что он не ел. Что он сидел рядом с ней, держал её за руку, ждал, молился, надеялся, верил.

— Прости, — прошептала она. — Я... я не послушала. Я пошла туда. Я...

— Не извиняйся, — перебил её Кир, и в его голосе прозвучала та самая твёрдость, которая не терпела возражений. — Ты не виновата. Ты увидела что-то. Ты захотела узнать. Это нормально. Это естественно. Это часть того, кто ты есть. Не извиняйся за это. Никогда.

Яна посмотрела на него, и в её глазах стояли слёзы. Не от боли. Не от страха. А от того, что он понял. Что он принял. Что он не осудил. Что он был рядом.

— Спасибо, — прошептала она.

— Не за что, — сказал Кир, и он улыбнулся — той самой улыбкой, которая преобразила его лицо, которая делала его моложе, мягче, человечнее. — Я просто был там, где должен был быть. С тем, с кем должен был быть.

Яна закрыла глаза. Не от усталости. А от того, что она чувствовала. От того, что она была не одна. Что она была любима, была нужна и важна.

И в этом чувстве было что-то такое, что заставляло забыть о боли. О страхе. О тревоге.

Она вновь уснула.

И на этот раз сон был спокойным. Без боли. Без страха. Без тревоги.

Потому что она знала.

Она была не одна.

Она была дома.

***

Сон забрал её быстро и глубоко, как забирает только после того, как тело исчерпало все запасы адреналина и страха. Яна лежала на огромной кровати в своей комнате в особняке Тимура, левая рука была зафиксирована в аккуратном гипсе, Сократ и Раф вправили открытый перелом прямо в медицинском крыле дома. Её дыхание выровнялось, лицо расслабилось, но изредка брови всё равно вздрагивали — даже во сне она проживала тот момент, когда снег ушёл из-под ног и мир перевернулся.

Дверь комнаты открылась бесшумно. Сократ вошёл первым, посмотрел на спящую Яну, кивнул кому-то и вышел в коридор. За ним последовали Кир и Ник. Раф остался у двери, скрестив руки на груди. Тимур ждал их в своём кабинете.

***

Кабинет был погружён в полумрак. Только настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала круг тёплого света на массивный стол из морёного дуба. Тимур сидел в глубоком кожаном кресле, откинувшись на спинку, и медленно курил трубку. Дым поднимался к потолку тяжёлыми кольцами, растворяясь в темноте. На столе перед ним лежала папка с медицинским отчётом о переломе Яны, фотография со скалы, где она сорвалась, и чашка с остывшим чаем, которую он так и не допил.

Дверь открылась. Кир вошёл первым, с той самой своей походкой, которая обычно выражала уверенность, но сейчас в ней было слишком много напряжения. Ник шёл следом, почти сливаясь с тенью коридора, его лицо оставалось каменным, но глаза были тёмнее обычного, почти чёрными. Тимур не сразу поднял на них глаза. Он сделал затяжку, медленно выдохнул дым, и только потом его взгляд, тяжёлый и холодный, как зимнее небо над Москвой-рекой, остановился на обоих.

— Садитесь, — сказал он тихо.

Это не было приглашением. Это был приказ, произнесённый голосом, в котором не было ни одного лишнего звука. Кир сел первым, на край стула, спина прямая, руки на коленях. Ник остался стоять у стены, чуть позади Кира, его присутствие было почти неосязаемым, но Тимур чувствовал его кожей.

— Знаете, почему я вас вызвал? — спросил Тимур.

Кир кивнул. Ник промолчал.

— Нет, — сказал Тимур, и его голос стал ещё тише, что сделало его опаснее любого крика. — Вы не знаете. Потому что если бы знали — вы бы не позволили этому случиться.

Он поставил трубку на край стола. Металл чокнулся о дерево, и звук в тишине прозвучал как выстрел.

— Одиннадцатилетняя девочка, — начал Тимур, и каждое слово падало в тишину как камень в колодец, — сорвалась со скалы. Сломала руку. Открытый перелом. Кость вышла наружу. Она могла сорваться на десять метров ниже. Могла удариться головой о камень. Могла погибнуть. А вы, двое придурков, которые должны были смотреть за ней каждые три секунды, были заняты чем?

Он замолчал. Дым от трубки поднимался между ними, создавая завесу, за которой нельзя было спрятаться. Кир сжал кулаки, но промолчал. Ник не шевельнулся.

— Вы были заняты своими чувствами, — продолжил Тимур, и в его голосе появилась та самая сталь, от которой у Кира по спине пробежал холодок. — Вы были заняты тем, что смотрели на неё. Что думали о ней. Что переживали из-за того, что кто-то посмел к ней прикоснуться в самолёте. Вы потеряли фокус. Вы забыли, зачем вы здесь.

— Тимур, — начал Кир, и в его голосе прозвучала попытка оправдания, — мы не потеряли фокус. Мы были на площадке. Мы следили за периметром. Мы...

— Вы следили за периметром, — перебил Тимур, и его голос не повысился, но в нём появилась та самая ярость, которую он обычно прятал за спокойствием, — но вы не следили за ней. Вы смотрели на неё, когда она ела. Вы смотрели на неё, когда она смеялась. Вы смотрели на неё, когда она задавала свои вопросы. Но вы не смотрели на то, куда она идёт. Вы не заметили, что она подошла к краю скалы. Вы не заметили, что снег под её ногами начал оседать. Вы не заметили, потому что вы были не там. Вы были в своих головах. В своих фантазиях. В своих чувствах.

Он сделал паузу. Долгую. Тяжёлую.

— Я знаю, что вы чувствуете, — сказал Тимур наконец, и в его голосе не было осуждения. Было констатация. Факт, который он принял как данность. — Я вижу это. Я вижу, как Кир смотрит на неё, когда думает, что никто не видит. Я вижу, как Ник замирает, когда она входит в комнату. Я вижу, как вы оба готовы убить любого, кто косо посмотрит в её сторону. Я вижу, как вы лежали с ней в одной кровати здесь, в моем доме, создавая вокруг неё кокон. Я вижу всё.

Кир поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не страх, а вызов.

— Мы не...

— Молчи, — сказал Тимур. Одно слово. И Кир замолчал. Не потому что испугался. А потому что понял: сейчас не время для споров. Сейчас время слушать.

— Я не осуждаю вас за чувства, — продолжил Тимур, и его голос стал мягче, но от этого только страшнее. — Чувства не выбирают. Они приходят. Они живут в нас. Они могут быть разрушительными или созидательными. Но одно я должен сказать вам. Одно, и только одно.

Он наклонился вперёд, уперся локтями в стол, сцепил пальцы. Свет лампы упал на его лицо, и в его глазах не было ни капли тепла. Только лёд. Только сталь. Только обещание, которое нельзя было нарушить.

— Если вы перейдёте черту без её согласия, — сказал он тихо, и каждое слово падало как капля ртути, тяжёлое и неумолимое, — если вы прикоснётесь к ней без её разрешения, если вы воспользуетесь её доверием, её возрастом, её неопытностью, её состоянием после травмы... если вы сделаете хоть один шаг, на который она не дала явного, осознанного, добровольного согласия...

Он замолчал. Дав словам повиснуть в воздухе. Дав им проникнуть в каждую клетку их тел.

— ...я лично вспорю вам животы, — закончил он. — Медленно. Мучительно. Чтобы вы понимали каждую секунду, каждую боль, каждую ошибку, которую вы совершили. Я не буду судить. Я не буду спрашивать. Я просто сделаю это. И никто не сможет вас спасти. Ни она. Ни Фанси. Ни Раф. Никто. Вы исчезнете. Так, будто вас никогда не существовало.