КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Нет, Кир, - сказала она твердо. - Я не про вещи. Я про то, что он делал руками. Он залез под свитер. Он дышал мне в шею. Он говорил про клубы. Что это значит? Он хотел меня ударить?

Кир закрыл глаза, словно молясь о землетрясении, которое бы мгновенно разрушило этот особняк к чертовой матери. Ник медленно повернул голову на подушке, его взгляд встретился с взглядом Кира, и в этом беззвучном обмене взглядами Кир понял: спасайся сам, брат. Ник не собирался врать.

- Виктор не хотел тебя ударить, Яна, - произнес Ник. Его голос был низким, ровным, лишенным всяких эмоций, как голос диктора, зачитывающего сводку погоды. - Удар это способ причинить боль или остановить. Он не хотел причинить тебе боль. Он хотел использовать твое тело для удовлетворения своего инстинкта.

Кир тихо застонал, уткнувшись лицом в подушку. Яна не могла понять смеялся он или плакал.

- Инстинкта? - переспросила Яна, чувствуя, как внутри нее что-то сжимается, но не от страха, а от холодного, аналитического интереса. - Какого инстинкта?

- У самцов в природе есть инстинкт размножения, - продолжил Ник, и его тон был настолько будничным, что это звучало почти комично. - Но у людей этот инстинкт часто мутирует. Он превращается в инстинкт власти, доминирования, присвоения. Когда Виктор наклонился над тобой, его мозг воспринимал тебя не как равного, не как личность, а как ресурс. Как территорию, на которую можно ступить, не спрашивая разрешения. Он хотел войти в твой личный контур. Оставить свой след. Доказать себе и тебе, что он имеет право делать с тобой что угодно. Это не про любовь. И не про желание в том смысле, в котором ты могла бы это понять, посмотрев кино. Это про агрессию, замаскированную под страсть. Он хотел сломать твою границу, чтобы почувствовать себя сильным.

Яна лежала неподвижно, переваривая его слова. Территория. Контур. Агрессия. Это было понятно. Это укладывалось в ее картину мира, в которой уже были Сократ, Тимур, Фанси и их правила.

- То есть он хотел меня завоевать? - уточнила она. - Как в войну?

- Именно, - кивнул Ник. - Только в войне есть правила. А он правил не признавал. Поэтому я его устранил.

Кир поднял голову, его лицо было красным, и он яростно потер ладонью лицо.

- Ник, мать твою, - начал он шипеть, - ты не можешь просто так говорить с ребенком про инстинкты размножения и территорию! Ты же ее пугаешь словами!

Яна не испугалась. Наоборот, она почувствовала странное облегчение. Слова Ника были жесткими, но честными. В них не было той липкой жалости, которую она ненавидела.

- Ник прав, - сказала она тихо. - Я не ребенок, который боится слов. Я боюсь того, чего не понимаю. А теперь я понимаю. Он был захватчиком.

- Вот именно, - поддержал ее Ник, и в его голосе впервые за вечер прозвучала нотка, которую можно было бы назвать гордостью, если бы он вообще умел это чувство выражать. - Ты была крепостью. А он пришел с ломом. Но у крепости есть стены. И есть стража.

Он чуть сместил ладонь, и его мизинец случайно коснулся ее пальцев. Яна не отстранилась. Наоборот, она чуть повернула кисть, чтобы принять это прикосновение. Кир наблюдал за этим движением, и в его груди что-то екнуло, но он быстро заглушил это чувство привычной усмешкой.

- Ну ладно, - сказал Кир, садясь на кровати и опираясь спиной на изголовье. - Раз уж мы все равно не спим и открыли этот клуб анонимных знатоков биологии, давайте разберем, почему Удав тут не только стены снес, но и потолок, и фундамент, и пилотов в придачу. Малая, ты ведь хочешь спросить, почему он перебил весь экипаж?

Яна перевела взгляд на Ника. Он тоже сел, его движения были плавными, бесшумными. Он смотрел на свои руки, лежащие на коленях.

- Да, - сказала Яна. - Пилоты же просто летели. Они ничего не сделали. Почему ты их...

Ник поднял глаза. В них не было раскаяния. Не было оправданий. Была только пугающая, абсолютная ясность.

- Потому что когда система дает сбой, ее нужно обнулить, - сказал он. - Виктор дал сбой. Но самолет был системой. Пока мы были в воздухе, система работала на то, чтобы доставить нас в точку Б. Но когда Виктор открыл дверь, система стала враждебной. Пилоты попытались вмешаться. Они начали задавать вопросы, брать управление, менять курс. Они стали частью угрозы. Не потому что хотели мне зла. А потому что их протокол безопасности противоречил моему протоколу безопасности. Мой протокол гласил: устранить любую переменную, которая может помешать мне вывести Яну из зоны поражения. Пилоты были переменными. Я их устранил.

Яна слушала, и холодок, который пробежал по ее спине, был не от страха перед Ником, а от масштаба его мышления. Он не был сумасшедшим. Он был гением. В его голове была своя, кристально чистая логика, которая пугала больше любого безумия.

- Ты думаешь, что убил их? - спросила Яна.

Ник посмотрел на нее, и на мгновение в его взгляде мелькнуло что-то человеческое, уязвимое.

- Я знаю, что убил, - ответил он. - И я знаю, что буду видеть их лица, когда буду закрывать глаза. Но если бы я не убил их, Сократ не успел бы сесть за штурвал. Если бы я не открыл аварийный люк, мы бы врезались в горы. Я выбрал вас. Их жизни в обмен на твою. Это не математика. Это инстинкт. Тот самый, про который я говорил. Только мой инстинкт не о присвоении. Он о сохранении.

Кир тяжело вздохнул, провел рукой по своим коротко стриженным волосам.

- Слышь, малая, - сказал он, глядя в потолок. - Вот такая вот у нас философия. Я шучу, чтобы не завыть. Сократ читает книги, чтобы не стрелять. А Ник стреляет, чтобы мы могли читать книги. Мы все тут немного сломанные. И ты... ты единственная, кто здесь целая.

Яна посмотрела на него.

- Я тоже сломанная, Кир, - прошептала она. - Просто мои трещины пока заполнены не свинцом, а книгами.

Кир усмехнулся, но в его глазах блеснуло что-то влажное. Он протянул руку и взъерошил ее волосы, чуть дольше задержав ладонь на ее макушке, чем позволял этикет.

- Ладно, - сказал он. - Хватит философии. Спим. Завтра Тимур устроит нам всем головомойку за самолет, а мне еще нужно будет придумать, как объяснить местной полиции, почему от их любимого стюарда остался только мокрый след в стратосфере.

Они снова легли. Но теперь тишина была другой. Она была очищенной. Все страшные, липкие мысли были вытащены наружу, разложены по полкам и названы своими именами. Яна закрыла глаза. На этот раз сон пришел быстро. Он был глубоким, без сновидений, тяжелым и спасительным. Во сне она инстинктивно потянулась к теплу. Ее рука нашла руку Ника, и ее пальцы переплелись с его пальцами. Кир, лежащий с другой стороны, тихо выдохнул, придвинулся чуть ближе и накрыл своим плечом ее плечо. Так они и уснули. Трое сломанных, преданных друг другу, осколков, собравшихся в единый узор под балдахином в чужом городе.

***

Утро в Тбилиси наступило резко, без плавных переходов. Солнце, словно разозлившись на долгую ночь, ударило в ставни ослепляющим, белым светом. Уличные собаки начали свой утренний концерт, где-то внизу кричал продавец фруктов, а из соседнего двора доносился запах жареного теста и специй.

Тимур вошел в комнату Яны без стука. Он всегда входил без стука, потому что считал, что стук это признак неуверенности, а он в себе не сомневался никогда. Он был одет в свежую льняную рубашку, закатанную до локтей, и держал в руке чашку с кофе с молоком. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась та самая ледяная собранность, которая предвещала бурю. Он хотел просто разбудить Яну, узнать, как она себя чувствует после вчерашнего, и отвести ее на завтрак.

То, что он увидел, заставило его остановиться на пороге. Чашка в его руке дрогнула, но он не проронил ни звука.

Кровать была огромной, но трое спящих на ней тел сплелись в такой интимный, доверительный узел, что Тимуру на секунду перехватило дыхание. Яна лежала посередине, ее голова покоилась на плече Кира. Рука Кира лежала поверх ее талии, защищая, прижимая к себе. Нога Кира была заброшена поверх ее ног. А с другой стороны, Ник лежал на спине, но его голова была повернута к Яне, а его рука, большая, с грубой кожей и шрамами, крепко, почти болезненно сжимала ее ладонь. Пальцы Ника были переплетены с ее пальцами так, что казалось, они срослись. Лицо Ника во сне потеряло свою каменную маску. Оно было расслабленным, почти детским, и в этом было что-то настолько интимное, что Тимур почувствовал, как вторгается в чужую, священную территорию.

На мгновение Тимур увидел в этом не угрозу, а красоту. Три одиноких человека, нашедших свой тихий причал. Но потом включился разум. Включился босс. Включился человек, который держит на себе империю и знает, что любая слабость, любая эмоциональная привязанность его людей может стать трещиной, в которую ударит враг. И эта трещина сейчас спала в его кровати.

Тимур медленно поставил чашку на столик. Звук фарфора о дерево прозвучал как выстрел.

Кир дернулся первым. Его рука мгновенно метнулась под подушку, но там не было оружия. Он резко сел, его глаза были мутными от сна, но инстинкты сработали быстрее разума. Ник открыл глаза тоже мгновенно с задержкой на долю секунды. Без фазы пробуждения. Просто в одну секунду он спал, а в следующую его взгляд был холодным, сфокусированным и смертоносным. Он тут же разжал руку Яны, отстранился на край кровати, его лицо снова стало маской.

Яна зашевелилась, неохотно открывая глаза. Она посмотрела на Тимура, зевнула, потянулась и, не понимая напряжения, которое повисло в воздухе, улыбнулась.

- Доброе утро, отец, - сказала она, ее голос был сонным и мягким. - А мы тут разговоры разговаривали до утра. Про биологию.

Тимур не улыбнулся в ответ. Он посмотрел на Кира, потом на Ника. Его взгляд был тяжелым, как свинцовая плита.

- Разговоры, - повторил Тимур. Его голос был тихим, но в нем было столько яда, что Кир невольно сглотнул. - Биология. В моей кровати. С моими лучшими бойцами. Которые вчера чуть не разнесли пол-Европы?

- Тимур, - начал Кир, вставая с кровати и потягиваясь, пытаясь сбросить с себя остаток сна и напускную беспечность. - Не начинай. Мы просто... она не могла уснуть. Ей было страшно. Мы ее успокоили. Это называется психологическая реабилитация, а не то, о чем ты подумал.

- Я подумал о том, что вы охренели, - произнес Тимур, не повышая голоса. - О том, что вы забыли, кто вы есть, и кто она есть. Ей одиннадцать лет, Кир. Одиннадцать. Она ребенок. А вы... вы взрослые мужики с кучей грехов и крови на руках. Вы не имеете права даже дышать в ее сторону так, как вы дышите сейчас. Вы должны были спать в комнатах для гостей. Вы должны были оставить ей пространство. А вы залезли к ней в постель.

Кир вспыхнул. Его лицо покраснело, и он сделал шаг навстречу Тимуру.

- Ты совсем рехнулся, Тимур? - рявкнул Кир, и его голос заполнил комнату, заставив Яну вздрогнуть. - Ты сейчас реально несешь какую-то порнографическую ересь! Она для нас как сестра! Понимаешь? Как маленькая, иногда надоедливая, умная сестренка, которая достала нас своими вопросами про инстинкты размножения! Мы ее грели, потому что в этом вашем грёбанном Тбилиси кондиционер гоняет воздух со скоростью света, а камин походу бутафорский и нихера не греет! Ты со своими параноидальными замашками и грязной головой лезешь туда, где даже мысли такой нет!

Кир схватил свои туфли, начал надевать их на ходу, яростно завязывая шнурки.

- Я такую ересь слушать не буду, - бросил он через плечо, направляясь к двери. - У меня от твоих инсинуаций, Тимур, мигрень. Я пошел завтракать. И если там не будет хинкали, я уеду домой.

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что фрески на потолке, казалось, дрогнули.

В комнате повисла тишина. Яна сидела на кровати, обхватив колени, ее глаза были широко открыты. Она смотрела на Тимура, не понимая, почему тот так злится, и на Ника, который продолжал сидеть на краю кровати, опустив голову.

Тимур медленно перевел взгляд с двери, за которой скрылся Кир, на Ника. Ник не поднял головы. Его плечи были напряжены, руки лежали на коленях, ладони смотрели вверх, открытые, но неподвижные.

Тимур сделал шаг вперед. Его тень упала на Ника. Но Тимур на секунду повернулся к Яне и жестко приказал:

- Выйди. Сейчас же.

Яна вскочила с кровати и босиком выбежала за дверь. Ослушаться отца она просто не могла. Он был для нее всем.

- Кир умеет врать, - тихо сказал Тимур, когда за Яной захлопнулась дверь. Его голос теперь был лишен гнева. В нем была только сталь и лед. - Он умеет врать мне, врагам, себе, и даже своей совести. Он сказал, что она для него как сестра. И он сам в это поверил, потому что ему так удобнее.

Тимур остановился прямо перед Ником. Он ждал.

Ник медленно поднял голову. Его глаза встретились с глазами Тимура. В них не было страха. Не было вызова. Была только бесконечная, глубокая усталость и та самая правда, которую он прятал от всего мира.

- Она для тебя тоже как сестра, Ник? - спросил Тимур.

Вопрос повис в воздухе. Он не требовал ответа. Он требовал признания.

Ник смотрел на Тимура. Его челюсть сжалась так сильно, что под кожей натянулись сухожилия. Он мог соврать. Он мог кивнуть. Он мог буркнуть что-то невразумительное и уйти следом за Киром. Но он смотрел в глаза человека, который был его боссом, его создателем, его спасителем и его судьей. И он не смог.

Ник медленно отвернулся. Он посмотрел на стену, на потускневшие фрески, на луч солнца, в котором танцевала пыль. Он не сказал ни слова. Но его молчание, его невозможность посмотреть Тимуру в глаза в эту секунду, его профиль, в котором читалась такая боль, что Тимуру стало физически тошно, сказали всё.

Она не была ему сестрой. И никогда ею не будет.

Тимур закрыл глаза на мгновение. Он потер переносицу, чувствуя, как внутри него рушится еще одна несущая конструкция его идеально выстроенного мира. Он знал, что Ник опасен. Он знал, что Ник предан. Но он не знал, что эта преданность имеет форму, которая может сжечь их всех дотла.

- Я так и думал, - сказал Тимур и добавил уже более ровным голосом, - спускайся, завтрак на столе.

Ник остался сидеть на кровати. Он не двигался, пока Тимур не вышел за дверь. И только когда дверь закрылась, он медленно опустил голову, спрятал лицо в ладони, и его плечи впервые за долгие годы дрогнули в беззвучном, отчаянном напряжении.

***

После завтрака Яна позвала за собой Кира и Ника в оранжерею, которую заприметила еще вчера. Они встали из-за стола и прошли вместе с ней в цветочный сад Тимура. Когда они остановились у фонтанчика в центре оранжереи, то Яна пристально на них посмотрела. Они были ее тенями. Ее ангелами с окровавленными руками. И в этот момент, в этой роскошном цветочном зале посреди чужого города, после всего, что произошло, Яна поняла одну простую и страшную истину. Ей не было с ними страшно. Ей не было стыдно. Она могла рассказать им о своих самых темных мыслях, о своих страхах, о своей боли, о своих тайнах и они не отвернулись бы. Они приняли бы ее всю, с ее кармой, с ее старой душой, с ее сломанностью.

- Я хочу, чтобы вы знали - я люблю вас обоих, - тихо сказала Яна. И в ее голосе не было детской наивности. Это было признание девушки, которая знает цену слову. - Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что будет, когда я вырасту. Но сейчас, в эту секунду, вы единственные, кто делает меня целой.

Кир медленно протянул руку и погладил ее по волосам. Движение было таким бережным, что Яна едва не расплакалась снова.

- Мы знаем, малая, - прошептал он. - Мы знаем. И мы никуда не денемся. Даже если весь мир рухнет. Даже если Тимур прикажет. Даже если судьба развернется против нас. Мы твои. Навсегда.

Ник не говорил. Он просто подтянул ее руку к своему лицу и тихо, почти невесомо прижался губами к ее костяшкам. В этом прикосновении было больше, чем в любых клятвах. В нем было признание. В нем было обещание. В нем была вся его израненная, темная душа, которую он отдавал ей без остатка.

Она закрыла глаза, и мысль, которая мелькнула в ее сознании перед тем как уйти, была о том, что карма это не только воздаяние. Карма это еще и встреча. Встреча тех, кто предназначен друг другу. И где бы они ни были, в Москве или в Тбилиси, в особняке или в падающем самолете, они всегда найдут друг друга. Всегда.

И этого достаточно.

Глава 27

Глава 27. Леди Искушения

Предупреждение: текст содержит сцены психологического напряжения, элементы сложного эмоционального взаимодействия и откровенные разговоры на грани дозволенного. Рекомендовано для читателей старше шестнадцати лет.

Читать под трек «Леди Искушения» Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project

Тбилисское солнце в конце февраля было совсем не таким, как московское. Оно не просто светило, оно обволакивало, проникало сквозь одежду, сквозь кожу, согревая каждую клеточку тела до самого дна. Воздух в горах был свежим, холодным еще от глубокого снега, а в городе воздух был густым, пряным, насыщенным запахом влажной земли, хвои, жасмина и чем-то неуловимо сладким, что невозможно было назвать одним словом, но что обязательно присутствовало в каждом вдохе. Это был запах жизни, которая здесь текла иначе, медленнее, гуще, словно время само по себе было более вязким, позволяя наслаждаться каждым мгновением без той лихорадочной спешки, которая была свойственна Москве. Яна стояла у окна в своей комнате в особняке Тимура и смотрела на город, раскинувшийся внизу, на красные черепичные крыши, на узкие улочки старого Сололаки, на блестящую ленту Куры, и чувствовала, как это тепло входит в нее, растворяет остатки ночных кошмаров, остатки страха, остатки того липкого ужаса, который еще вчера висел над ней в салоне самолета. Сегодня был первый день. Первый настоящий день. И Тимур, этот человек с ледяными глазами и репутацией, которая заставляла молчать даже самых дерзких, сказал ей утром, глядя в свою неизменную трубку:

- Сегодня отдых. Никаких дел. Никаких разговоров об Икше. Никаких планов. Просто живите. Дышите. А завтра начнется настоящая работа.

И в этих словах было столько непривычной для него мягкости, столько тихой заботы, что Яна поняла: он дает им пространство. Он дает им возможность выдохнуть. И она решила использовать это пространство. Полностью. До последней капли. Потому что после всего, что произошло, после падения, после крови, после тех слов, которые были сказаны ночью в этой самой комнате, баланс сил изменился. Она больше не была просто девочкой, которую нужно охранять. Она была той, кто держал их души в своих маленьких, хрупких руках. И она хотела проверить, насколько крепко они держатся. Не со зла или из жестокости. Из любопытства. Из желания понять границы этого нового, странного, прекрасного мира, в котором она оказалась. Из желания почувствовать свою силу. Свою женственность. Которая, пусть и в зачаточном состоянии, уже пульсировала в ней, как старая душа, просыпающаяся в молодом теле.

Чтобы разгрузить голову, Ник пригласил их троих в горы на пикник. Быстро собравшись, они доехали до любимого места Удава, он бывал тут еще в юности, когда только встретил Тимура на своем сложном пути.

Ник вышел из машины первым, бесшумно, как тень, и открыл ей дверь. Его движения были такими же плавными, такими же экономными, как всегда, но Яна заметила, как напряжены его плечи, как он держит дистанцию, словно боясь, что случайное прикосновение может нарушить ту тонкую грань, которую он сам себе установил. Кир выбрался из салона следом, потянулся, хрустнул шеей и усмехнулся своей обычной, едкой усмешкой, но в его глазах читалась та самая, скрытая нежность, которую он так тщательно прятал за маской циника. Они пошли пешком. Ник вел их не по туристическим тропам, а по какой-то своей, только ему известной тропе, которая петляла вверх, в горы, уводя все дальше от города, от людей, от шума. Дорога становилась уже, круче, воздух — свежее, прозрачнее. Пахло сосной, можжевельником, сырым мхом и чем-то диким, нетронутым цивилизацией. Яна шла между ними, чувствуя себя центром вселенной. Их внимание было приковано к ней, не явно, не навязчиво, но абсолютно. Каждый ее шаг, каждый вздох, каждое движение фиксировались их периферийным зрением, их инстинктами, их душами. И она понимала: они полностью в ее власти. И эта мысль вызывала в ней не страх, не стыд, а чистое, звонкое, озорное желание играть. Исследовать. Проверять. Потому что они привыкли видеть в ней жертву, ребенка, объект защиты. Но они не привыкли видеть в ней девушку. Старую душу, которая понимает мужчин лучше, чем они сами понимают себя. И она решила подарить им этот опыт. Этот урок. Эту игру.

Они вышли на небольшую площадку, скрытую от посторонних глаз густым орешником и высокими соснами. Отсюда открывался вид на долину, на Куру, на весь Тбилиси, который теперь казался игрушечным, нереальным, далеким. Здесь было тихо. Только ветер шелестел в ветвях, только птицы пели где-то высоко в небе, только их собственное дыхание звучало в этой тишине. Ник достал из рюкзака большой, теплый плед, расстелил его на сухой траве, аккуратно, ровно, создавая островок уюта посреди дикой природы. Кир выложил еду: свежий хлеб, завернутый в льняную ткань, сыр сулугуни, зелень, вяленые фрукты, чурчхелу, бутылку красного вина для себя и Ника, и для Яны — холодный лимонад в стеклянной бутылке, который он, видимо, специально нес в термосумке, чтобы тот не нагрелся. Все было продумано. Все было подготовлено. Все было сделано с той тщательностью, с которой мужчины, привыкшие к войне и хаосу, создают красоту и порядок для тех, кого любят. Яна села на плед, поджав ноги, посмотрела на них обоих. Они сидели напротив, расслабленные, довольные, уверенные в том, что сейчас будет обычный пикник. Обычный разговор и тишина. Они не знали, что сейчас начнется и что их мир перевернется. И это незнание делало момент еще более ценным. Еще более острым. Еще более вкусным. Яна мысленно улыбнулась самой себе в предвкушении.

Она взяла кусок хлеба, отломила, положила в рот, медленно прожевала, глядя на них поверх корочки. Ее взгляд был спокойным, ясным, лишенным детской непосредственности. В нем была глубина. Была игра. Была женщина. Кир заметил это первым. Его усмешка дрогнула, исчезла. Он замер с бокалом в руке, вино качнулось, но не пролилось. Ник почувствовал изменение атмосферы кожей. Его взгляд, обычно пустой и отстраненный, стал тяжелым, сфокусированным. Он понял, что происходит что-то важное. Что-то, к чему он не готов. Но он не отвел взгляд. Он принял вызов. Молча. Напряженно. Жадно.

- Кир, - сказала Яна тихо, и голос ее прозвучал не как вопрос ребенка, а как утверждение взрослой женщины, которая знает, чего хочет. - А ты любишь женщин, которые знают, чего хотят? Или тебе нравятся те, которых нужно учить?

Вопрос повис в воздухе. Густой. Тяжелый. Провокационный. Но не пошлый и не вульгарный. Психологический. Глубокий. Кир замер. Бокал в его руке остановился на полпути ко рту. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло то самое, что она искала. Растерянность. Смущение. Восхищение. Страх. Он не ожидал такого вопроса. Не от одиннадцатилетней девочки. Не здесь и не сейчас. Он привык к ее мудрости, к ее философии, к ее карме. Но он не привык к ее флирту и женственности. К тому, что она может задавать вопросы, которые заставляют мужчину чувствовать себя мужчиной, а не опекуном.

- Малая, - начал он, и голос его сорвался, стал хриплым, неуверенным. - Ты... ты откуда такие вопросы берешь? Тебе одиннадцать лет. Ты должна спрашивать про кукол, про школу, про мороженое. А не про... э-э-э… не про предпочтения взрослых мужчин.

Яна улыбнулась. Улыбка была мягкой, нежной, но в ней была сталь. Была власть.

- Я спрашиваю потому, что мне просто интересно! - ответила она, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, которая заставила Кира сглотнуть. - Мне интересно, как устроен ваш мир. Ваш мужской мир. Вы говорите, что защищаете меня. Но я хочу понять, какая любовь вам ближе. Та, которая требует силы. Или та, которая требует слабости. Ведь если женщина знает, чего хочет, она сильная. А если ее нужно учить, она слабая. Так какая тебе нравится, Кир? Сильная или слабая?

Кир поставил бокал на траву. Резко. Вино плеснулось через край. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть румянец, который заливал его щеки. Он не мог ответить. Не потому что не знал ответа. А потому что ответ был слишком честным, опасным и взрослым для этого момента, места и для этой девочки. Он посмотрел на Ника, ища поддержки, спасения, выхода. Но Ник сидел неподвижно, как статуя. Его лицо было каменным, но в глазах горел такой огонь, такой темный, вязкий, всепоглощающий, что Киру стало жарко. Ник совсем не помогал. Ник наблюдал, страдал и… желал. И Яна видела это. Видела каждую эмоцию, реакцию, дрожь в их телах. И это давало ей крылья. Давало силу и ощущение абсолютной, головокружительной власти. Она запомнила этот момент, поняв, что уже точно будет его использовать и дальше.