КАРМА: История девочки, перед которой замирали авторитеты

- Я хочу, чтобы вы знали - я люблю вас обоих, - тихо сказала Яна. И в ее голосе не было детской наивности. Это было признание девушки, которая знает цену слову. - Я не знаю, что будет дальше. Я не знаю, что будет, когда я вырасту. Но сейчас, в эту секунду, вы единственные, кто делает меня целой.

Кир медленно протянул руку и погладил ее по волосам. Движение было таким бережным, что Яна едва не расплакалась снова.

- Мы знаем, малая, - прошептал он. - Мы знаем. И мы никуда не денемся. Даже если весь мир рухнет. Даже если Тимур прикажет. Даже если судьба развернется против нас. Мы твои. Навсегда.

Ник не говорил. Он просто подтянул ее руку к своему лицу и тихо, почти невесомо прижался губами к ее костяшкам. В этом прикосновении было больше, чем в любых клятвах. В нем было признание. В нем было обещание. В нем была вся его израненная, темная душа, которую он отдавал ей без остатка.

Она закрыла глаза, и мысль, которая мелькнула в ее сознании перед тем как уйти, была о том, что карма это не только воздаяние. Карма это еще и встреча. Встреча тех, кто предназначен друг другу. И где бы они ни были, в Москве или в Тбилиси, в особняке или в падающем самолете, они всегда найдут друг друга. Всегда.

И этого достаточно.

Глава 27

Глава 27. Леди Искушения

Предупреждение: текст содержит сцены психологического напряжения, элементы сложного эмоционального взаимодействия и откровенные разговоры на грани дозволенного. Рекомендовано для читателей старше шестнадцати лет.

Читать под трек «Леди Искушения» Yana Deeva feat. Yana’s Karma Project

Тбилисское солнце в конце февраля было совсем не таким, как московское. Оно не просто светило, оно обволакивало, проникало сквозь одежду, сквозь кожу, согревая каждую клеточку тела до самого дна. Воздух в горах был свежим, холодным еще от глубокого снега, а в городе воздух был густым, пряным, насыщенным запахом влажной земли, хвои, жасмина и чем-то неуловимо сладким, что невозможно было назвать одним словом, но что обязательно присутствовало в каждом вдохе. Это был запах жизни, которая здесь текла иначе, медленнее, гуще, словно время само по себе было более вязким, позволяя наслаждаться каждым мгновением без той лихорадочной спешки, которая была свойственна Москве. Яна стояла у окна в своей комнате в особняке Тимура и смотрела на город, раскинувшийся внизу, на красные черепичные крыши, на узкие улочки старого Сололаки, на блестящую ленту Куры, и чувствовала, как это тепло входит в нее, растворяет остатки ночных кошмаров, остатки страха, остатки того липкого ужаса, который еще вчера висел над ней в салоне самолета. Сегодня был первый день. Первый настоящий день. И Тимур, этот человек с ледяными глазами и репутацией, которая заставляла молчать даже самых дерзких, сказал ей утром, глядя в свою неизменную трубку:

- Сегодня отдых. Никаких дел. Никаких разговоров об Икше. Никаких планов. Просто живите. Дышите. А завтра начнется настоящая работа.

И в этих словах было столько непривычной для него мягкости, столько тихой заботы, что Яна поняла: он дает им пространство. Он дает им возможность выдохнуть. И она решила использовать это пространство. Полностью. До последней капли. Потому что после всего, что произошло, после падения, после крови, после тех слов, которые были сказаны ночью в этой самой комнате, баланс сил изменился. Она больше не была просто девочкой, которую нужно охранять. Она была той, кто держал их души в своих маленьких, хрупких руках. И она хотела проверить, насколько крепко они держатся. Не со зла или из жестокости. Из любопытства. Из желания понять границы этого нового, странного, прекрасного мира, в котором она оказалась. Из желания почувствовать свою силу. Свою женственность. Которая, пусть и в зачаточном состоянии, уже пульсировала в ней, как старая душа, просыпающаяся в молодом теле.

Чтобы разгрузить голову, Ник пригласил их троих в горы на пикник. Быстро собравшись, они доехали до любимого места Удава, он бывал тут еще в юности, когда только встретил Тимура на своем сложном пути.

Ник вышел из машины первым, бесшумно, как тень, и открыл ей дверь. Его движения были такими же плавными, такими же экономными, как всегда, но Яна заметила, как напряжены его плечи, как он держит дистанцию, словно боясь, что случайное прикосновение может нарушить ту тонкую грань, которую он сам себе установил. Кир выбрался из салона следом, потянулся, хрустнул шеей и усмехнулся своей обычной, едкой усмешкой, но в его глазах читалась та самая, скрытая нежность, которую он так тщательно прятал за маской циника. Они пошли пешком. Ник вел их не по туристическим тропам, а по какой-то своей, только ему известной тропе, которая петляла вверх, в горы, уводя все дальше от города, от людей, от шума. Дорога становилась уже, круче, воздух — свежее, прозрачнее. Пахло сосной, можжевельником, сырым мхом и чем-то диким, нетронутым цивилизацией. Яна шла между ними, чувствуя себя центром вселенной. Их внимание было приковано к ней, не явно, не навязчиво, но абсолютно. Каждый ее шаг, каждый вздох, каждое движение фиксировались их периферийным зрением, их инстинктами, их душами. И она понимала: они полностью в ее власти. И эта мысль вызывала в ней не страх, не стыд, а чистое, звонкое, озорное желание играть. Исследовать. Проверять. Потому что они привыкли видеть в ней жертву, ребенка, объект защиты. Но они не привыкли видеть в ней девушку. Старую душу, которая понимает мужчин лучше, чем они сами понимают себя. И она решила подарить им этот опыт. Этот урок. Эту игру.

Они вышли на небольшую площадку, скрытую от посторонних глаз густым орешником и высокими соснами. Отсюда открывался вид на долину, на Куру, на весь Тбилиси, который теперь казался игрушечным, нереальным, далеким. Здесь было тихо. Только ветер шелестел в ветвях, только птицы пели где-то высоко в небе, только их собственное дыхание звучало в этой тишине. Ник достал из рюкзака большой, теплый плед, расстелил его на сухой траве, аккуратно, ровно, создавая островок уюта посреди дикой природы. Кир выложил еду: свежий хлеб, завернутый в льняную ткань, сыр сулугуни, зелень, вяленые фрукты, чурчхелу, бутылку красного вина для себя и Ника, и для Яны — холодный лимонад в стеклянной бутылке, который он, видимо, специально нес в термосумке, чтобы тот не нагрелся. Все было продумано. Все было подготовлено. Все было сделано с той тщательностью, с которой мужчины, привыкшие к войне и хаосу, создают красоту и порядок для тех, кого любят. Яна села на плед, поджав ноги, посмотрела на них обоих. Они сидели напротив, расслабленные, довольные, уверенные в том, что сейчас будет обычный пикник. Обычный разговор и тишина. Они не знали, что сейчас начнется и что их мир перевернется. И это незнание делало момент еще более ценным. Еще более острым. Еще более вкусным. Яна мысленно улыбнулась самой себе в предвкушении.

Она взяла кусок хлеба, отломила, положила в рот, медленно прожевала, глядя на них поверх корочки. Ее взгляд был спокойным, ясным, лишенным детской непосредственности. В нем была глубина. Была игра. Была женщина. Кир заметил это первым. Его усмешка дрогнула, исчезла. Он замер с бокалом в руке, вино качнулось, но не пролилось. Ник почувствовал изменение атмосферы кожей. Его взгляд, обычно пустой и отстраненный, стал тяжелым, сфокусированным. Он понял, что происходит что-то важное. Что-то, к чему он не готов. Но он не отвел взгляд. Он принял вызов. Молча. Напряженно. Жадно.

- Кир, - сказала Яна тихо, и голос ее прозвучал не как вопрос ребенка, а как утверждение взрослой женщины, которая знает, чего хочет. - А ты любишь женщин, которые знают, чего хотят? Или тебе нравятся те, которых нужно учить?

Вопрос повис в воздухе. Густой. Тяжелый. Провокационный. Но не пошлый и не вульгарный. Психологический. Глубокий. Кир замер. Бокал в его руке остановился на полпути ко рту. Он посмотрел на нее, и в его глазах мелькнуло то самое, что она искала. Растерянность. Смущение. Восхищение. Страх. Он не ожидал такого вопроса. Не от одиннадцатилетней девочки. Не здесь и не сейчас. Он привык к ее мудрости, к ее философии, к ее карме. Но он не привык к ее флирту и женственности. К тому, что она может задавать вопросы, которые заставляют мужчину чувствовать себя мужчиной, а не опекуном.

- Малая, - начал он, и голос его сорвался, стал хриплым, неуверенным. - Ты... ты откуда такие вопросы берешь? Тебе одиннадцать лет. Ты должна спрашивать про кукол, про школу, про мороженое. А не про... э-э-э… не про предпочтения взрослых мужчин.

Яна улыбнулась. Улыбка была мягкой, нежной, но в ней была сталь. Была власть.

- Я спрашиваю потому, что мне просто интересно! - ответила она, и в ее голосе прозвучала та самая нотка, которая заставила Кира сглотнуть. - Мне интересно, как устроен ваш мир. Ваш мужской мир. Вы говорите, что защищаете меня. Но я хочу понять, какая любовь вам ближе. Та, которая требует силы. Или та, которая требует слабости. Ведь если женщина знает, чего хочет, она сильная. А если ее нужно учить, она слабая. Так какая тебе нравится, Кир? Сильная или слабая?

Кир поставил бокал на траву. Резко. Вино плеснулось через край. Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть румянец, который заливал его щеки. Он не мог ответить. Не потому что не знал ответа. А потому что ответ был слишком честным, опасным и взрослым для этого момента, места и для этой девочки. Он посмотрел на Ника, ища поддержки, спасения, выхода. Но Ник сидел неподвижно, как статуя. Его лицо было каменным, но в глазах горел такой огонь, такой темный, вязкий, всепоглощающий, что Киру стало жарко. Ник совсем не помогал. Ник наблюдал, страдал и… желал. И Яна видела это. Видела каждую эмоцию, реакцию, дрожь в их телах. И это давало ей крылья. Давало силу и ощущение абсолютной, головокружительной власти. Она запомнила этот момент, поняв, что уже точно будет его использовать и дальше.

- Ник, - повернулась она к нему, и в ее голосе появилась новая, бархатистая нотка. Более низкая и тягучая. Более женская. - А ты? Ты ведь молчишь всегда. Ты никогда не говоришь о таких вещах. Но я вижу, как ты смотришь и как дышишь. Как ты сжимаешь кулаки, когда я смеюсь. Скажи мне, Ник. Когда ты смотришь на женщину, которую хочешь завоевать... что ты чувствуешь в теле? Где именно? В груди? В животе?

Тишина стала абсолютной. Птицы замолчали. Ветер стих. Даже трава перестала шелестеть. Весь мир сузился до этой площадки, до этого пледа, до этих трех фигур. Ник не моргнул. Его челюсть сжалась так сильно, что под кожей натянулись сухожилия. Его пальцы впились в колени, костяшки побелели. Он смотрел на нее, и в этом взгляде было столько боли, столько желания, столько запретного, невозможного, недопустимого чувства, что Яна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Не от страха, а от осознания своей силы и от того, что она может сделать с этим человеком. Что она может заставить его чувствовать то, что он запрещает себе годами. Десятилетиями. Всю жизнь.

- Ян, - произнес он наконец, и голос его прозвучал как скрежет металла о камень. Низкий. Хриплый. Разрушенный. - Не надо. Пожалуйста. Не надо играть с огнем. Ты не понимаешь, что делаешь. Ты не понимаешь, какие силы ты будишь. Ты ребенок. Ты моя... ты моя душа. Но ты не женщина. Пока не женщина. И эти вопросы... они не для тебя. Они для тех, кто готов нести ответственность за ответы. А ты не готова. И я не готов.

Но Яна не остановилась. Она сделала глоток лимонада, медленно, демонстративно, глядя ему прямо в глаза и затем облизала губы. Ник перестал дышать, не отрывно смотря на нее. Холодная жидкость обожгла горло, но внутри разливалось тепло. Горячее. Опьяняющее. Тепло власти. Тепло игры. Тепло пробуждения.

- А почему я не готова, Ник? - спросила она, и в ее голосе прозвучала та самая детская наивность, которая была самой страшной, самой провокационной частью ее игры. - Потому что я маленькая? Или потому что ты боишься своих ответов? Ведь если ты скажешь правду, тебе придется признать, что ты чувствуешь. Что ты хочешь, да? Что ты живой. А ты привык быть мертвым. Привык быть тенью и машиной. Но машина не задает вопросов про тело. Машина не сжимает кулаки и не страдает. Значит, ты не машина. Значит, ты живой. И значит, ты должен ответить. Честно. Без масок. Без страхов. Где ты чувствуешь желание, Ник? В груди? В животе? Или там, где бьется твое настоящее сердце?

Кир застонал. Тихо. Глухо. Он закрыл лицо руками, словно пытаясь спрятаться от этого света, от этой правды, от этой девочки, которая разрушала его мир одним вопросом. Ник сидел неподвижно. Но Яна видела, как дрожит его рука, лежащая на колене. Как сбилось его дыхание. Как расширились зрачки. Он был на грани. На грани срыва и на грани признания. На грани того, чтобы переступить черту, которую он сам себе установил. И она знала: он не переступит. Не сейчас. Не при ней. Но он почувствует и осознает. Он примет эту боль, желание и эту правду. И это сделает его сильнее. Сделает его настоящим.

Яна улыбнулась. Мягко. Нежно. Победно. Она знала, что победила. Не их. Себя. Свою женственность и силу. Свою способность быть не просто объектом любви, а субъектом. Той, кто вызывает желание и той, кто управляет им. Той, кто играет с огнем и не обжигается. Потому что она не играла с мужчинами. Она играла с их душами и с их запретами. С их страхами. И они принимали эту игру вместе с болью. Принимали эту правду. Потому что любили ее. Любили настолько, что готовы были страдать, молчать и держать эту грань. Ради нее самой и ее безопасности. Ради ее детства. Ради ее будущего.

Она взяла чурчхелу, откусила, медленно прожевала, глядя на них поверх лакомства. Вкус был сладким, терпким, ореховым. Вкус победы. Вкус жизни. Вкус пробуждения.

- Вы такие смешные, - сказала она наконец, и в ее голосе прозвучала та самая детская легкость, которая вернула их на землю. - Вы думаете, я хочу чего-то от вас? Нет. Я просто хочу понять, как вы устроены. Как вы чувствуете и как вы живете. Ведь вы мои тени. Мои защитники. Мои ангелы. И я имею право знать, что у вас внутри. Не для того, чтобы использовать. А для того, чтобы понимать. Чтобы любить вас правильно. Чтобы быть той, кто вам нужен. Не ребенком и не женщиной. А собой. Старой душой, которая видит вашу боль и силу. И принимает их. Все. Без остатка и осуждения. Без страха.

Она положила чурчхелу на плед. Посмотрела на них. В ее глазах не было насмешки. Не было триумфа. Только любовь. Глубокая. Безусловная. Принимающая. Любовь старой души, которая понимает мужчин лучше, чем они сами понимают себя.

Кир опустил руки. Посмотрел на нее. В его глазах стояли слезы. Не от горя, а от облегчения и признания. Он понял. Понял, что она не играла с ним. Она играла с его страхами и запретами. С его болью. И победила их. Не уничтожив. Приняв. Ник медленно выдохнул. Расслабил кулаки. Посмотрел на нее. В его глазах не было огня. Было спокойствие. Признание. Любовь. Он понял. Понял, что она не требовала ответа. Она требовала принятия. Солнце начало садиться. Окрашивая небо в розовые, золотые, фиолетовые тона. Свет стал мягче, теплее, интимнее. Тени удлинились, сливаясь с землей. Воздух стал прохладнее, свежее. Пора было возвращаться. Но никто не спешил. Никто не хотел нарушать эту тишину. Это принятие и эту связь. Они сидели. Смотрели. Дышали. Жили. Любили. Принимали. Понимали. Доверяли. Связывались. Навсегда. Неразрывно. Абсолютно.

Яна внезапно напряглась. Что-то беспокоило её. Не страх. Не тревога. А что-то другое — предчувствие, ощущение, что что-то должно случиться, что-то должно произойти, что-то должно измениться. И это что-то было не плохим и не хорошим. Оно просто было. Как снег. Как лёд. Как время.

— Что случилось? — спросил Кир, почувствовав изменения в пространстве. Его голос был низким, ровным, без тени требования, без попытки заставить её говорить. Просто вопрос.

— Не знаю, — ответила Яна тихо. — Просто... чувствую, что что-то должно произойти. Что-то важное.

Ник поднял голову. Его взгляд был тяжёлым, оценивающим, но в нём не было осуждения. Только внимание. Только готовность услышать. Только присутствие.

— Предчувствия редко бывают случайными, — сказал он наконец. — Особенно у тех, кто умеет слушать тишину.

Яна повернулась к нему, посмотрела в глаза. В его взгляде было что-то такое, от чего у неё сжалось сердце. Не страх. Не тревога. А что-то более глубокое — понимание того, что он знает. Что он видел. Что он ждал этого момента.

— Что ты знаешь? — спросила она тихо.

Ник не ответил сразу. Он медленно поставил бокал на плед, встал, подошёл к краю площадки, где земля обрывалась крутым снежным склоном, уходящим вниз, к лесу, к реке, к чему-то невидимому, скрытому за пеленой тумана. Он стоял там долго, молча, и Яна видела, как его плечи напряглись, как спина выпрямилась, как всё его тело пришло в состояние готовности — не агрессии, не страха, а именно готовности. Как будто он ждал. Как будто он знал.

— Там, — сказал он наконец, указывая рукой куда-то вниз, на склон, — что-то есть.

Яна встала, подошла ближе, встала рядом с ним. Ветки хрустнули под ногами, звук был громким в этой тишине, и она невольно вздрогнула. Вниз, на склон, где земля обрывалась крутым уступом, где были какие-то тёмные пятна, которые она не могла разглядеть отсюда.

— Что там? — спросила она.

— Не знаю, — ответил Ник. — Но что-то есть. И это что-то ждёт.

Яна прищурилась, пытаясь разглядеть что-то в этой дали, в этом хаосе теней и ветвей деревьев. И вдруг она увидела. Где-то там, на краю склона, где еще лежал снег и он был особенно глубоким, где тень от сосны падала особенно густо, что-то блестело. Не снег. Не лёд. Что-то другое. Что-то металлическое. Что-то, что не должно было быть там.

— Я вижу, — сказала она тихо. — Там что-то блестит.

Кир подошёл ближе, встал рядом, прищурился.

— Где? — спросил он.

— Там, — Яна указала рукой. — На краю склона. Где тень от сосны.

Кир молчал долго. Потом медленно кивнул.

— Ник, — сказал он. — Посмотри.

Ник кивнул, начал аккуратно спускаться по склону. Его движения были осторожными, точными, выверенными. Он не торопился и не рисковал. Он просто шёл, шаг за шагом, прощупывая снег ногой, проверяя каждый сантиметр пути, каждый выступ, каждую неровность.

Яна смотрела на него, и что-то внутри неё сжималось. Не страх. Не тревога. А что-то другое — нетерпение, желание узнать, что там, что блестит, что ждёт их там, на краю склона. Она сделала шаг вперёд.

— Яна, стой, — сказал Кир, и в его голосе прозвучала та самая интонация, которая не терпела возражений. — Подожди Ника.

Но Яна не послушала. Она сделала ещё один шаг. Потом ещё один. Снег был глубоким, холодным, он забирался в ботинки, холодило ноги, но она не чувствовала этого. Она чувствовала только это странное, навязчивое желание узнать, что там. Что блестит. Что ждёт.

— Яна! — голос Кира был резким, громким, полным тревоги. — Стой!

Но было уже поздно.

Яна сделала ещё один шаг, и в этот момент снег под её ногами предательски хрустнул, осел, и она почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она попыталась ухватиться за что-то, за ветку, за камень, за что угодно, но руки только царапнули воздух, и она полетела вниз.

Время замедлилось. Она видела, как снег летит ей в лицо, как ветки сосен мелькают перед глазами, как небо и земля меняются местами, как мир переворачивается, как всё становится не таким, каким было секунду назад. Она не кричала. Не было времени. Не было воздуха. Было только это странное, отстранённое наблюдение за тем, как её тело падает, как оно кувыркается, как оно ударяется о что-то твёрдое, о камень, о землю, о что-то ещё.

И потом — боль.

Острая, жгучая, невыносимая боль в левой руке. Она почувствовала, как что-то хрустнуло внутри, как кость сломалась, как мышцы разорвались, как всё внутри неё закричало от этой боли. Она попыталась пошевелить рукой, но боль стала ещё острее, ещё невыносимее, и она застонала, не в силах сдержать этот звук.

Она лежала на снегу, смотрела в небо, которое было серым, пасмурным, далёким, и не могла пошевелиться. Рука горела огнём, боль пульсировала в такт сердцебиению, и она чувствовала, как что-то тёплое — кровь — растекается под ней, впитывается в снег, окрашивает его в розовый, потом в красный цвет.

— Яна! — голос Кира был где-то далеко, наверху, и он звучал так, будто доносился из другого мира, из другого времени, из другой реальности. — Яночка, ты где?

Она попыталась ответить, но из горла вырвался только хрип, только стон, только что-то невнятное, что-то, что не было словами.

— Ник! Быстро! — голос Кира был резкий, командный, полный той самой тревоги, которую он обычно так тщательно скрывал. — Яна где-то около тебя!

Яна слышала, как где-то наверху заскрипел снег, как кто-то побежал, как что-то упало, как кто-то закричал. Мир вокруг неё стал хаотичным, громким, страшным, и она закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этой боли, от этого страха, от этого ощущения, что всё кончено, что всё сломалось, что всё изменилось навсегда.

— Милая, открой глаза, — голос Ника был рядом, совсем рядом, и она почувствовала, как чьи-то тёплые руки коснулись её лица, как кто-то осторожно, бережно приподнял её голову, как чьё-то дыхание обожгло её щёку. — Яночка, посмотри на меня.

Она открыла глаза. Ник был над ней, его лицо было бледным, глаза полными такого страха, такой боли, такой тревоги, что ей захотелось заплакать. Не от своей боли. От его боли. От того, что она причинила ему это. Что она напугала его. Что она заставила его чувствовать этот страх.

— Рука, — прошептала она, и слова давались ей с трудом, каждое слово было как нож, который резал горло изнутри. — Сломала... руку...

— Я знаю, — сказал Ника тихо. — Я вижу. Не двигайся. Не пытайся пошевелиться. Кир уже спускается. Он поможет.

Яна попыталась кивнуть, но боль в голове стала невыносимой, и она застонала, закрыла глаза, пытаясь спрятаться от этой боли, от этого мира, от этого ощущения, что всё кончено.

— Дыши, — голос Ника был ровным, спокойным, но в нём была та самая дрожь, которую он не мог скрыть. — Просто дыши. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Я здесь. Я с тобой. Я никуда не уйду.

Яна попыталась дышать. Вдох. Боль. Выдох. Страх. Вдох. Тревога. Выдох. Боль. Она дышала, но каждый вдох был как нож, каждый выдох был как крик, и она чувствовала, как силы покидают её, как сознание начинает плыть, как мир вокруг неё становится размытым, нечётким, далёким.

— Не смей отключаться, — голос Ника стал резким, громким, полным такой тревоги, что она невольно открыла глаза. — Яна, смотри на меня. Не закрывай глаза. Смотри на меня. Слышишь?

Она посмотрела на него. Его глаза были полны слёз, которые он не пытался скрыть, которые текли по его щекам, оставляя на снегу тёмные пятна.

— Ники… — прошептала она ласково.

— Хорошо, — сказал Ник, не обратив внимание на ласковый тон, и в его голосе прозвучало облегчение, которое длилось всего секунду, которое тут же сменилось новой тревогой. — Держись. Кир уже близко.

Яна услышала, как где-то рядом заскрипел снег, как кто-то тяжело дышал, как что-то упало на снег рядом с ней. Она повернула голову — движение далось ей с трудом, боль пронзила всё тело, но она заставила себя посмотреть.

Кир был рядом. Он опустился на колени рядом с ней, его лицо было сосредоточенным, серьёзным, в его глазах не было страха, только расчёт, только понимание того, что нужно сделать, только готовность действовать.

— Сломана, — сказал он, осторожно, бережно касаясь её руки, и Яна застонала от боли, которая стала ещё острее, ещё невыносимее. — Открытый перелом. Кость вышла наружу. Нужно зафиксировать. Нужно остановить кровь.

— Делай, — сказал Ник, который тоже спустился вниз и теперь стоял рядом, его лицо было бледным, но в его глазах читалась та самая решимость, которая не позволяла ему поддаться панике.

Кир кивнул, начал действовать. Его движения были быстрыми, точными, выверенными. Он достал из кармана бинт, начал осторожно, бережно фиксировать руку, останавливать кровь, и Яна чувствовала, как каждое его прикосновение причиняет боль, но это была необходимая боль, боль, которая вела к исцелению, к выздоровлению, к жизни.

— Дыши, — сказал Кир тихо, и в его голосе прозвучала та самая забота, которую он обычно так тщательно скрывал за маской холодности, за маской безразличия, за маской профессионализма. — Скоро будет легче. Скоро боль уйдёт. Держись.

Яна попыталась кивнуть, но силы покидали её, сознание начинало плыть, мир вокруг неё становился размытым, нечётким, далёким, и она чувствовала, как что-то тёплое, что-то хорошее, что-то безопасное начинает окутывать её, уносить её куда-то далеко, туда, где нет боли, где нет страха, где нет тревоги.

— Не смей, — голос Ника был где-то далеко, и в нём была такая тревога, такая боль, такой страх, что она невольно открыла глаза. — Яна, не смей отключаться. Смотри на меня. Слышишь? Смотри на меня.