Пустота

— И не боится же, — повела плечами Катя. Она не любила мать, но вряд ли смогла бы спокойно спать в квартире, если бы та там умерла. Хотя кто знает, проверить пока не пришлось — к счастью. Пусть мамуля живёт и здравствует, только к Кате не лезет.

— А чего бояться? Привидений, что ли? Бояться живых надо. — Ваня зевнул, и последнее слово получилось смазанным.

— Ну не знаю. Жутковато как-то — человек умер всё-таки…

— Вот и Лизка говорит, что жутковато, но всё равно как будто тянет её туда. Странные вы, девчонки. — Он пожал плечами и сел на разложенном диване. — А ничего мы с парнями диванчик тебе выбрали? Я как знал…

Ваня подмигнул и принялся одеваться. Катя сделала вид, что застеснялась.

Работа шла своим чередом: репетиции, выступления — по большей части на фестивалях, — написание новых песен, интервью. Катя в кои-то веки с удовольствием возвращалась домой — иногда с Ваней, чаще одна. С тех пор как она узнала о трудностях своих музыкантов, она смотрела на них совсем другими глазами, особенно на Ваню, на которого свалилась забота о сестре-подростке. Сам он, правда, не считал, что на него что-то свалилось:

— Лизка чудо, и без меня бы прекрасно прожила. Я для проформы только, чтоб опека её в детдом не засунула.

Дыра в груди оправилась от потрясения, вызванного чаепитием на Катиной кухне, и издевательски разрослась, захватив, кажется, даже верх живота. Катя почти не обращала внимания. Иногда только, особенно почему-то под утро, в объятиях спящего Вани, она беззвучно плакала от собственной ненужности. Правда, однажды это получилось у неё, видимо, не так беззвучно, как обычно, потому что Ваня проснулся и спросил:

— Ты чего ревёшь?

Из нескольких обрывочных, между всхлипами, Катиных слов он умудрился понять смысл страданий и сказал:

— Да найдёшь ты себе парня, чего ты паришься-то. Ты вон какая умница и красавица.

— Что-то до тебя не было желающих даже в постель со мной лечь. — Катя шмыгнула носом. Ей было стыдно, что Ваня увидел её расклеившейся и слабой. Такой она никому раньше не показывалась.

— Ну и дураки. Всё у тебя будет — в своё время.

Легко ему говорить, подумала Катя: у него-то небось нет такой дырищи во всю грудь, а даже если и есть, так он её анестезирует бесконечными связями на одну ночь и заботами о сестре.

Ваня вздохнул, прижал Катю к себе, поцеловал в волосы и уснул. Катя всхлипнула ещё пару раз, повозилась и задремала.

В начале сентября «Лавину» пригласили выступить на празднике для первокурсников крупного петербуржского вуза. Катя не знала, что и думать: с одной стороны, это была честь и признание, потому что бюджетные организации кого попало к себе выступать не приглашают, а согласовать метал-группу, должно быть, стоило больших усилий. С другой, позвали едва не в последний момент — Катя подозревала, что на замену кому-то. К тому же мероприятие было уличное, а начало осени выдалось жутко холодное, с дождями и ледяным ветром, больше похожее на какой-нибудь ноябрь. После долгих совещаний и споров выступить всё-таки согласились.

Разумеется, в назначенное время никто на сцену не вышел. Сет «Лавины» начался с почти часовым опозданием, и группа изрядно намёрзлась за кулисами, прежде чем наконец появиться перед публикой. Концерт был на площади Сахарова, и с Невы непрерывно задувало. К пятой песне Катя не чувствовала правую сторону лица, как раз и обращённую к набережной. И догадался же кто-то поставить сцену прямо в створе Менделеевской линии, да ещё ничем не огородить по бокам!

Выступление, несмотря на холод, было огненное: очевидно, среди новоиспечённых студентов фанатов «Лавины» хватало, — и Катя забыла бы обо всех неприятностях, если бы на следующий же день у неё не подскочила температура. Помимо тридцати восьми с половиной на градуснике, у неё будто кирпичом заложило нос и начало хлюпать в правом ухе. Звук был мерзкий, словно где-то там, за барабанной перепонкой, постоянно слипались и разлипались мокрые полиэтиленовые пакеты. Хуже того, хлюпанье усиливалось, стоило Кате открыть рот или проглотить слюну, и искажало восприятие: все звуки, даже собственный голос, казались то выше, то ниже, чем были на самом деле.

Катя принялась активно лечиться, но простуда прошла не раньше положенной недели. Только и было радости, что выступлений до конца месяца у группы не планировалось и потому Катя могла спокойно отлежаться и прийти в себя. Вот только ухо так и хлюпало, даже когда насморк, температура и боль в горле давно прошли.

Исчерпав все средства, на какие хватило фантазии, Катя сдалась и записалась на приём в ЛОР НИИ — повезло, что были номерки на ближайшее время. Худощавая доктор средних лет Светлана Николаевна, то и дело сморкаясь в сложенные куски марли (она брала их с металлического столика, где лежали пыточного вида инструменты), осмотрела пациентку и спросила:

— Насморка в последнее время не было?

— Был. Несколько дней как прошёл.

Доктор кивнула, снова высморкалась — вот ведь сапожник без сапог-то! — и сказала:

— Тубоотит у вас. Воспаление слуховой трубы.

— Это из-за простуды?

— Да. В носоглотке слизистая отекла, устье слуховой трубы пережало, оттока из среднего уха — никакого. Там скопилась жидкость, вот и хлюпает.

— И что делать?

Лор отогнула дырявое зеркало с глаза, подъехала на стуле к столу и начала писать на сером листке бумаги, попутно объясняя:

— Капли два раза в день — капаем и поворачиваем голову набок, чтоб капля попала на устье трубы… Борный спирт тёплый… вибромассаж… продувание…

— А если не поможет? — пискнула Катя. Всё это ей жутко не нравилось, особенно потому, что до череды концертов оставалось всего две недели, а петь чисто с таким ухом было невозможно.

— Если не поможет, придёте ещё раз, будем прокол делать.

А вот это не понравилось Кате совсем. После того как в пять лет ей выдрали молочный зуб без анестезии, она панически боялась врачей и любых медицинских манипуляций. Пока удавалось обходиться без операций, и ничего серьёзнее лечения у стоматолога (не садиста, с обезболиванием) терпеть не приходилось, хотя даже пережить укол анестетика и не запаниковать стоило Кате невероятных усилий. Да к тому же, если придётся что-то там оперировать в ухе, она долго не сможет репетировать и тем более выступать. Словом, оставалось надеяться, что назначенное лечение поможет.

Тем вечером к ней приехал Ваня. В последние пару месяцев они регулярно ночевали вместе, Кате даже стало казаться, что Ваня как-то к ней привязался, что ли. Не настолько, очевидно, чтобы всё-таки предложить встречаться, но сильнее, чем к бесконечной череде девочек-однодневок. Точнее, одноночек.

— Ты чего сегодня? — спросил он, после того как Катя невпопад ответила на четвёртый его вопрос. Она помялась, но потом выложила все свои страхи насчёт отита и завершила излияния вопросом:

— А если я петь не смогу?

— Отменим концерты. Что ж теперь, убиваться, что ли, — спокойно сказал Ваня, намазывая бутерброд творожным сыром. Он вообще, как заметила Катя, любил что-нибудь мазать на хлеб.

— Да ты что! А неустойки?

— Выплатим, если будут.

— Но…

— Кать. — Он отложил хлеб и нож. — Совсем не обязательно жертвовать здоровьем, чтобы тебя любили. И вообще ничем для этого жертвовать не надо.

Она хотела было возразить, но вдруг поняла, что Ваня не зря ей это говорит.

— Вот именно, — кивнул Ваня и возобновил намазывание. Всё это выглядело как нормальный семейный ужин — по-хорошему нормальный, как у обычных людей, а не коллег, которые время от времени спят вместе и делают вид, что ничего особенного между ними не происходит. Катя вдруг представила себе: это её муж, они отработали в каких-нибудь своих офисах и сидят вот, обсуждают прошедший скучный день, а за стенкой ребёнок спит, которому завтра в садик. Но что-то в этой благостной картине было не так, будто она отражалась в зеркале с еле заметной трещиной.

К большому счастью и облегчению, капли, вибромассаж и прочие меры помогли, и к первому концерту Катя выздоровела и успела подготовиться со всей тщательностью. Радость её была так велика, что она предпочла забыть предупреждение врача о том, что тубоотит может возвращаться при следующих простудах.

Глава четвёртая. Миша

2015-й стал для «Лавины» во всех смыслах триумфальным. Приглашения выступить сыпались как из рога изобилия — и, что важно, процент заявок вроде «пожалуйста, поиграйте на открытии нашего нового клуба на пять человек, бесплатно» упал ниже порога обнаружения, а предложений составить компанию мэтрам уровня «Эпидемии» становилось всё больше. Катю то и дело звали записать или спеть дуэт с тем или иным вокалистом, Ваню заполучили себе в качестве сессионника13 на запись альбома «Чёрные копатели», чья популярность росла как на дрожжах, а Макс преподавал гитару в престижной частной музыкальной школе. Последнее, к слову, Катю изумляло: она никак не могла представить себе, что её несдержанный, упёртый, с взрывным характером друг сможет хоть кого-то чему-то научить, но, судя по отзывам и полной записи, педагог из Макса был хороший.

Летом снова проехались по фестивалям, выпустили — пусть нехотя и после долгих уговоров со стороны фанатов — большую серию мерча14. Омрачали все эти успехи разве что два обострения Катиного тубоотита, о котором она надеялась забыть ещё в 2014-м, но не вышло. Впрочем, теперь она уже знала, что с этим делать, и при первых признаках болезни доставала нужные лекарства и шерстяной платок, которым обвязывала голову. А вот весенняя простуда застала её врасплох.

Катя понимала, что рано или поздно заболеет на гастролях, это был вопрос времени. Удивительно только, что она целых четыре года продержалась, ни разу не выступив больной. И вот на подъезде к Красноярску почувствовала: начинается. В горле скреблись мыши, нос заложило, голову обхватили обручи боли, а кожа по всему телу казалась слишком чувствительной, как будто на солнце обгорела. Катя хотела было пройти к титану за водой, развести себе болтушку от простуды, но не смогла даже сесть на полке, не говоря уж о том, чтобы спуститься с неё.

— Ты чё там возишься? — спросил Макс, перебив сам себя на полуслове и не донеся свою десятку до семёрки Димы, которую собирался бить. От его полусердитого, полувопросительного взгляда снизу вверх Кате стало смешно, но смеяться не хотелось — и так всё ныло, а суставы выворачивало.

— Кажется, заболела, — просипела она в ответ таким голосом, что все вопросы отпали, а слово «кажется» стало очевидно лишним.

— Хреново, — нахмурился Макс. — Петь-то как будешь?

Катя пожала плечами. Её и саму волновал этот вопрос. Макс отбросил карты, взял Катину кружку и куда-то с ней пошёл. Вернулся:

— У тя бодяга какая-нить от простуды есть или на остановке пойти купить?

От такой трогательной заботы Катя чуть не прослезилась. Она ногой указала Максу на небольшой чемодан, лежавший на полке над дверью:

— Сразу как откроешь, слева косметичка зелёная…

— Не хватало ещё тут рыться в трусах в твоих, — пробурчал Макс, но снял чемодан на нижнюю полку и быстро нашёл требуемое.

От болтушки стало легче, но не сильно. Катя закапала в нос сосудосуживающее и легла подремать, рассудив, что сон — лучшее лекарство.

Впрочем, на этот раз безотказное средство подвело: когда Макс растолкал Катю пару часов спустя, она чувствовала себя ещё хуже. Голос, правда, вроде пока был, но явно не выдержал бы даже саундчек, не то что полуторачасовой концерт. Гитаристы отобрали у Кати багаж, даже маленькую сумочку с документами и ту понесли сами, а Ваня подставил вокалистке дружеское плечо.

— Знаешь, — сказал вдруг Дима после нескольких минут созерцания лихорадочно красного Катиного лица, — у меня тётушка фармацевт, хочешь, я у неё спрошу, чем полечиться?

— Спроси, конечно, — ответил вместо Кати Ваня.

— А я слышал, для голоса надо минералку с молоком пить, горячую, — заметил Макс. Катя невольно поморщилась, едва представив себе вкус этого коктейля. — И неча кривиться! У меня ученица одна на хор ходила в детстве, они там се этим молоком горло спасали.

— Сейчас отведём тебя на чек и кто-нибудь в магазин сбегает, — решил Ваня.

— А хочешь, я те подпою? — предложил вдруг Макс.

— Ты меня добить решил, что ли? — пошутила Катя, но идея показалась ей не такой уж плохой.

Как ни противилась Катя, как ни отбрыкивалась, но волшебным снадобьем музыканты её всё-таки напоили. Смесь оказалась совсем не такой отвратительной, как Катя ожидала, и напоминала обезжиренное молоко с содой. А главное — помогла! Не веря своему счастью, Катя со всеми предосторожностями провела саундчек, а на концерте вечером сразу после первой песни (которая, к слову, прозвучала вполне достойно) предупредила публику, что на привычную мощность, к сожалению, не способна. Все высокие ноты, включая фирменный си бемоль второй в бридже «Берега», пришлось передвинуть вниз. А бэк-вокалист из Макса получился неожиданно хороший: благодаря исключительному слуху он чётко строил интервалы, и певческий голос у него был приятный, так что песни от его вокального участия только выиграли.

Конечно, нашлись в зале те, кто был недоволен; кто-то, кажется, даже ушёл. Но подавляющее большинство собравшихся тепло поддержали Катю (и Макса тоже), а на следующий день в фан-группе «Лавины» кто-то написал под фотографиями и видео с концерта: «Да она и с больным горлом поёт лучше, чем половина нашей эстрады!». Комментарий набрал несколько сотен лайков.

Минерально-молочная смесь выручила Катю и на следующих двух концертах, в Новосибирске и Омске, а к Тюмени и Екатеринбургу вокалистка уже выздоровела.

— Передай своей ученице, что она нас спасла, — сказала Катя Максу, когда они стояли у окна и смотрели, как пролетают мимо тёмные, без единого огонька, деревни.

— Я ей уже альбом с автографами приготовил, — кивнул гитарист, думая, видимо, о чём-то своём.

Оставшаяся часть гастролей прошла без эксцессов, и «Лавина» благополучно вернулась в Петербург. До конца тура Макс так и подпевал Кате, хотя необходимости в этом уже не было. Пора было вплотную заняться новым материалом.

Профессиональная жизнь у Кати развивалась стремительно и бурно, а вот с личной всё было совсем грустно. Если в прошлом году Ваня то и дело приезжал к Кате на ночь или звал к себе, то в нынешнем ещё после зимних праздников как-то резко отмежевался и делал вид, что намёков не понимает, — а пригласить его открытым текстом Катя почему-то застеснялась. Она подозревала, что Ваня, вопреки заверениям, нашёл себе постоянную девушку или, во всяком случае, любовницу. Первое было бы ей обидно, второе — нет: Катя понимала, что сама в постели ничего не умеет, и, если бы Ваня захотел найти кого-то опытнее и смелее, не стала бы его осуждать. А вот триумф, с которым отнеслась к одиноким Катиным ночам пресловутая дыра на всю грудь, даже как-то пугал. Катя справлялась с одиночеством единственным известным ей способом — ныряла в работу. Зимой она познакомилась с симпатичным мужчиной в баре, а в начале лета скромный студент подошёл к ней в метро с предложением выпить вместе кофе, но первый оказался женат, и Катя бросила его, как только об этом узнала, а второй ей просто не понравился. Любовь, тепло и заботу она могла почувствовать, разве что читая сентиментальные романы.

Как-то раз на репетиции — дело было в ноябре, концертов впереди оставалось всего ничего — Макс вдруг сказал:

— Катюх, а ты не хочешь чё-нить из наших песен дуэтом спеть?

— Каким дуэтом? С кем? — испугалась Катя.

— Да с мужиком с каким-нить. Ты с кем только ни пела — неужто выбрать не из кого?

— А зачем?

— А я согласен, — прогудел вдруг Дима. — В некоторые песни мужской голос так и просится. Да хоть бы в тот же «Берег».

— Ещё не хватало! «Берег» я точно ни с кем петь не буду.

При одной мысли о том, что чужой человек, тем более мужчина, будет разбирать выстраданные строчки, искать у смысла двойное дно да ещё у неё уточнять, Кате стало жутко. Это не только «Берега» касалось — все её песни были для Кати как дети родные, и делить их с кем-то, приоткрывать завесу над тайной их рождения она категорически не хотела.

— Идея классная, — подал голос из-за установки Ваня. — Хотя бы на концерт-другой. Вон даже Макса как хорошо приняли, а он и близко не вокалист. Было бы круто, если бы ты с хорошим певцом выступила, — это бы очень оживило сет.

— А что, сейчас он недостаточно живой? — огрызнулась Катя. Ваня пожал плечами и с отсутствующим видом принялся выстукивать вступление к новой песне «Detrimental»15. Катя написала её совсем недавно — и во многом по следам их с Ваней странных отношений.

На тот вечер Кате удалось свернуть с темы дуэта, но мысль о нём, похоже, не давала музыкантам покоя: то один, то другой, а то и все вместе регулярно напоминали своей вокалистке, что неплохо было бы разделить с кем-нибудь сцену на концерте «Лавины».

Год завершили большим выступлением в Москве и без всяких каникул отправились в студию — писать новый альбом. Старую студию, с пожелтевшим поролоном на стенах и вечно похмельным звукорежиссёром, за которого приходилось всё делать самим, без сожалений поменяли на другую — чистую, красивую, с великолепным микрофонным парком и просторным тонзалом16 для ударных. Записывал «Лавину» звукорежиссёр Лёша — хозяин студии и тёзка концертного звукорежа группы. Был он средних лет, бородатый, с глухим голосом и спокойный, как удав. Он же подобрал для Кати новый микрофон:

— Тебе такой яркий не нужен. Давай возьмём потемнее, голос благороднее звучать будет.

Катя в лоб сравнила две записи в разные микрофоны и вынуждена была согласиться, что Лёша прав.

Отзаписывались быстро: как-никак опыт, два альбома за плечами. Лёша всё свёл и отмастерил17 в рекордные сроки, так что удалось даже сделать поклонникам сюрприз и выпустить альбом чуть раньше заявленного срока. Пластинка разорвала все чарты и мгновенно взлетела на самую вершину популярности. Пять песен с неё постоянно крутились по радио, Катя не успевала добежать с одного интервью до другого, фотографии группы печатали даже в федеральных газетах, а плакаты с «Лавиной» висели теперь в комнате каждого второго подростка. Предстоял большой тур почти на тридцать городов, открывали и закрывали который концертами в Петербурге. Музыканты снова заговорили о дуэтах; Катя сопротивлялась до последнего, но к концу года сдалась и согласилась подготовить дуэт для финальных выступлений.

— Как раз и время порепать будет, — радовался Макс. — Приедем-то за две недели до концертов.

Стали думать: кому выпадет удача спеть с вокалисткой «Лавины»? И какие именно песни? Споры на эту тему не стихали ни на репетициях, ни на саундчеках, ни за кулисами, ни в тамбурах вагонов, со стуком мчавших группу к следующему городу. Порой едва не доходило до драки, но наконец определились с тремя кандидатурами: Лёва из «Миллионов», Федя из «ЖЗЛ» и Миша из «Чёрных копателей», с которыми не так давно записывался Ваня. Когда Катя отправляла сообщения с предложением о дуэте, у неё ещё оставалась смутная надежда, что парни откажутся.

Согласились все трое.

— Вот видишь. — Макс аж руки потирал от предвкушения. — Они только и ждали, чтобы с нами выступить. Круто же!

— Ничего крутого не вижу, — сердито оборвала его Катя. — И куда их теперь троих?

— С каждым по песне и спеть, — предложил Дима.

— И останется ещё тринадцать в полном твоём распоряжении, — не без подначки добавил Ваня. — Счастливое число!

— Не хочу я три песни с ними петь, — буркнула Катя.

— Да чё ты вцепилась в материал как клещ! — выпалил в сердцах Макс. — Споют парни с тобой разочек — делов-то! Можно подумать, те придётся им все авторские права навсегда отдавать!

Вся эта история с дуэтами зашла слишком далеко. Катя охотно пела с другими исполнителями их песни, но вот пускать к себе на сцену никого не хотела. С другой стороны, а что ей оставалось делать? Да и не одна она в группе решения принимала.

Феде, вокалисту группы «ЖЗЛ», что расшифровывалось как «Желаем замечательного лайва», досталась песня «Think yourself»18 с нового альбома. Это была быстрая, агрессивная композиция, как раз в духе Фединой группы, и он быстро понял, что от него требуется. За его партию Катя была спокойна — настолько, насколько вообще могла быть спокойна за чьё-то исполнение, кроме своего. Кроме того, Макс дружил с гитаристом «ЖЗЛ» Женей и через него знал остальных, так что обстановка на репетициях была приятная, почти семейная.

Солист «Миллионов» Лёва оказался жутко самовлюблённым типом и не хотел слушать никаких Катиных указаний или хотя бы пожеланий относительно своего выступления. Катя хотела было выгнать его и отменить дуэт, но Макс уговорил не рубить сплеча и не портить отношения с популярной группой, так что пришлось скрепя сердце пожертвовать и Лёве песню.

— Ну выбери ты чё не жалко, — просил Макс, глядя на подругу щенячьими глазами.

— Ладно, — бурчала она. — Что-нибудь придумаю.

В итоге она дала Лёве куплет и припев в «How dare you». Эту песню одинаково любили и группа, и поклонники, и её никак нельзя было назвать «что не жалко» — просто из всего концертного сета именно в ней было наименьшее пространство для вокального манёвра за счёт очень плотной инструментовки, в которой для голоса оставался довольно узкий коридор. На Катино счастье, Лёва хитрости не раскусил и разве что бубнил постоянно, мол, не дают ему развернуться, партия скучная.

— Вот и хорошо, — неизменно говорила Катя, едва он уходил. — Вот и отлично, что негде развернуться. Меньше накосячит.

С творчеством «Чёрных копателей» Катя, как ни удивительно, знакома не была, хотя Ваня играл у них на последнем альбоме, а музыка группы звучала в то время из каждого рок-утюга. Миша, их вокалист, немного опоздал на первую репетицию, и Катя хотела было высказать ему за это, но когда он появился на пороге, не смогла и слова выдавить.

Это была та самая любовь с первого взгляда, о которой столько написано, снято, спето и сыграно. Кате показалось, что её пригвоздили к месту копьём, которое прошило всё её тело сверху донизу, от макушки до пяток. В комнате будто бы не осталось ни других людей, ни инструментов, ни даже воздуха — только она и этот мужчина.

Она смотрела на него во все глаза, хотя его никак нельзя было назвать красавчиком. Как раз до этого Кате не было ни малейшего дела. Среднего роста, среднего телосложения, среднего возраста, волосы какого-то неопределённого, тоже среднего, русого цвета — обычный мужчина, каких она сотни видела каждый день на улице. И в то же время таких она не встречала никогда.

— …Я пока не знаю, какую песню ты мне предложишь, но мне очень нравится «The shore».

Катя встряхнула головой; из ушей словно вынули вату, и на неё сразу нахлынули звуки: Макс подстраивал гитару, Ваня смотрел у себя за установкой какое-то видео, Дима вполголоса переругивался по телефону с женой, а Миша — Миша обращался к ней. А она почти всё прослушала!

— Да ты что, — хмыкнул Макс. — Она к своему «Берегу» и близко никого не подпустит!

— Плыви к другому, — скаламбурил Ваня, не отрываясь от просмотра.

— Ну почему же, — выдавила Катя, справившись с голосом. Казалось бы, для такой опытной, техничной вокалистки это не должно быть сложно, но собственный голосовой аппарат вдруг отказался подчиняться. — Давай попробуем.

Даже Дима опустил трубку от уха и уставился на Катю, услышав такое. Она на трясущихся ногах подошла к стойке и взяла микрофон. Ваня пару раз стукнул карданом и только после этого отложил телефон и вооружился палочками. Макс снял с грифа тюнер и замер в ожидании счёта. Ваня отстучал четыре удара, и «Лавина» заиграла одну из лучших своих песен.

Только годы пения на сцене в любых условиях: на улице, в прокуренных клубах, простуженной, с заложенным ухом, падающей от усталости, с жуткой болью в животе из-за месячных, а ещё, конечно же, с пустотой внутри — помогли Кате вступить вовремя и красиво. Она всё-таки хрипнула на первой фразе, чего с ней почти никогда не случалось, но тут же исправилась, сузила гортань, поддала воздуха животом и в запеве вывела звук на привычный уровень громкости. Миша слушал и одобрительно кивал в особо удачные моменты, а Катя старалась изо всех сил, лишь бы увидеть ещё один кивок, и ещё, и ещё.

Катя не остановилась, когда спела куплет и припев; Миша хотел было вступить, но Катя качнула головой: перед вторым куплетом была хитрая добавочная доля, которая постоянно сбивала всех с толку, и во многом из-за неё солистка «Лавины» и решила петь дальше вместе с Мишей. Когда он сориентировался, Катя замолчала и стала слушать, как он исполняет её любимую песню, такую выстраданную и дорогую её сердцу.

Если бы Катя была в тот момент способна хоть на какое-то критическое мышление, она бы, конечно, сразу заметила, что исполнение это далеко от идеала. Даже Дима, который вечно был самым слабым звеном в группе, и тот хмурился, слушая, как Миша плоско и невыразительно пропевает строки, в Катиной интерпретации всегда звучавшие как отчаянная мольба со слезами на глазах. Макс и вовсе бросал на певца один сердитый взгляд за другим.