Пустота

Татьяна Губейдулина

Пустота

Пролог

— Это катастрофа, — повторила Катя. За последнюю четверть часа она сказала это уже раз пять, что могло бы показаться чересчур драматичным, если бы не веская причина.

«Лавина» лишилась одного из двух вокалистов прямо перед записью пятого альбома. «Лавина», Катино детище, её работа, хобби и личная жизнь.

— Да ладно тебе, — пробасил Дима. Играл он, по забавному совпадению, на бас-гитаре. — Это не конец света.

— Правильно, — вскинулась Катя. — Во время конца света все умирают, а сейчас только я!

— Не истери, — велел гитарист Макс. — Найдём кого-нить — певунов, что ли, мало?

— Певунов как раз много, даже слишком! А вот вокалиста на наш материал…

— …найдём всё равно, — договорил за неё Макс. — Давай с Лёвкой поговорю, у него пара знакомых есть. В крайнем случае будешь одна петь — раньше ж пела. И ничё, всем нравилось.

— «Раньше»! — передразнила она. — У меня все новые песни на два голоса написаны, и ты прекрасно это знаешь!

— Ну, перепишешь, — пожал плечами гитарист.

— А ты что думаешь? — Катя повернулась к барабанщику Роме, который всего год или около того как сменил Ваню. Эх, Ваня, Ваня…

Рома молчал так долго, что Катя уже хотела повторить вопрос, но наконец изрёк:

— Думаю, что, если б кое у кого одно место не чесалось, писали б мы альбом с Мишей и в ус не дули.

— Что?!

Катя злилась на него сильнее, чем могла бы, потому что он был абсолютно прав. Макс хмыкнул и вышел, набирая номер; Дима ржал в голос.

— Да хватит уже! — прикрикнула на него Катя.

— Я только начал.

Пару минут спустя в репзал вернулся Макс:

— Ну вот. Послезавтра придёт Лёвкин знакомый.

— Он петь-то хоть умеет, знакомый этот? — фыркнула Катя.

— Умеет. И опыт выступлений есть. Надеюсь тока, не в твоём вкусе окажется, — поддел её Макс. Его «тока» вместо «только», как и «тя» вместо «тебя» и прочие речевые изыски, давно не раздражали Катю: привыкла за двадцать лет, что они друг друга знали, — но вот сейчас словечко резануло по ушам.

— Да иди ты!

— Я-то пойду, — кивнул он. — А ты изволь послезавтра быть: вокалиста я один слушать не буду, эт не Ромка.

— Если от твоего пафоса сейчас не помру — непременно буду, — закатила глаза Катя.

Глава первая. Полина Ивановна

Катя и Макс учились в одном классе и лет в тринадцать даже друг другу нравились. Правда, дальше медляков на школьных дискотеках дело у них не зашло, но слушать одну и ту же музыку и крепко дружить это нисколько не мешало. А после каждого посещённого вместе концерта Макс с Катей взахлёб обсуждали, какие песни и как исполняли бы сами, пока однажды — им было уже по двадцать — Катя не рявкнула:

— Да хватит уже!

Но обо всём по порядку.

Когда Кате исполнилось десять, у её матери произошла последняя вспышка родительской сознательности. Только благодаря этому Катя и перешла из заштатной школы, откуда поступить можно было разве что в такой же заштатный техникум, и то с трудом, аж в целую гимназию. Правда, эта конкретная гимназия, несмотря на название, была с физико-математическим уклоном, а не с гуманитарным, ну да ладно.

Первого сентября Катя хмуро отстояла линейку со своим новым классом и так же хмуро вошла в здание школы. На первый взгляд одноклассники показались ей неприятными и заносчивыми. На второй — тоже. Шумная и сугубо положительная учительница с причёской, которую Катина мать обычно называла «взрыв на макаронной фабрике», фасовала детей, пытаясь сделать так, чтобы хотя бы в первый учебный день никто никого не убил. Катя, обогнув очередь на рассаживание, в которой толклись страждущие со сколиозами, близорукостями и прочим, просочилась в класс и пошла по дальнему от двери проходу, выискивая, куда бы сесть, чтобы не отсвечивать.

Первые три парты с обеих сторон уже были заняты шушукающимися девочками с идеальными проборами и тугими косичками, а также парой-тройкой мальчиков самого занудного вида. За четвёртой партой у окна сидела девочка, которой на вид было лет четырнадцать, — к ней Катя сунуться не рискнула, а по центру улюлюкали двое, судя по всему, закадычных друзей, один из которых тут же поставил Кате подножку. Девочка увернулась и сделала ещё пару шагов.

Пятой парты в центральном ряду почему-то не было, а у окна сидел встрёпанный полноватый мальчишка. Катя замедлила шаг и присмотрелась к нему: рубашка застёгнута сикось-накось, форменный бордовый пиджак, очевидно, с иголочки, но одна пуговица уже оторвана, ногти обгрызены до мяса. Разглядев всё это, Катя тут же кинула портфель на стул рядом с мальчиком.

— Не занято у тебя? — для проформы уточнила она. Парнишка не ответил, потом, видно, шевеление рядом всё-таки привлекло его внимание, и он вытянул из правого уха наушник:

— Чё?

Она повторила вопрос.

— Не-а. Садись, если очень надо.

Из наушника неслось что-то агрессивное. Кате прислушалась:

— Это что у тебя играет?

— Rammstein1, — несколько свысока ответил он. Девочка улыбнулась:

— Я и слышу! «Engel»2 же, да?

Мальчишка даже как-то отстранился, не без опасения осмотрел Катю с головы до ног и обратно, а потом с изрядной долей недоверия в голосе спросил:

— А ты чё, такое слушаешь?

Это была дружба с первого «чё».

Когда Катя много лет спустя обдумывала, стали бы они с Максом дружить, если бы не схожие музыкальные вкусы, то неизменно приходила к одному и тому же выводу: да, стали бы. Возможно, поначалу они бы держались вместе просто потому, что никто больше не горел желанием с ними общаться: с Катей — потому что даже десятилетки безошибочно распознали в ней выходца из неблагополучной семьи и воротили носы, а с Максом… Тут было сложнее, но Катя полагала, что её другу и самому никто был особо не нужен, ну или одноклассников отпугивал его «золотой» характер.

Во всяком случае, к середине пятого класса Катя с Максом уже проводили вместе не только перемены, но и несколько вечеров в неделю после школы, а к концу учебного года вообще стали не разлей вода. Родители, а точнее, мама и отчим Макса нарадоваться на эту дружбу не могли: их сын, которому вечно было ничего не надо, тянулся за гораздо более волевой подругой. Катя была старательной и ответственной, если бралась, то делала на совесть, и с ней Макс не болтался по каким-нибудь заброшкам в сомнительной компании, а сидел у себя в комнате и показывал очередной диск из коллекции, а то и бренчал на выпрошенной на день рождения гитаре. На лето Макс с Катей расставались едва ли не с истерикой: его увозили в деревню, а ей предстояло проводить дома гораздо больше времени, чем хотелось бы. И тогда родители Макса предложили ему взять подругу с собой. Возражений со стороны Катиной матери, которая спала и видела сплавить дочь куда-нибудь, чтобы под ногами не путалась, ожидаемо не последовало.

Деревня, в которой жили бабушка и дедушка Макса по маме, располагалась в Бежаницком районе Псковской области, и ехать туда было часов восемь. Отчим Макса, Илья Геннадич, вёл машину спокойно, никуда не торопился, обгонять никого не рвался, потому и добрались без происшествий.

Когда одиннадцатилетняя Катя впервые вышла из машины у ярко-синего дома с белоснежными наличниками, её оглушила тишина. Нет, конечно, звуков в деревне было предостаточно: где-то вдалеке мычали коровы, перекрикивались женщины, шелестели деревья, откуда-то летели задорные напевы вперемешку с помехами, лаяли собаки, кукарекали петухи, — но без гула машин и толп народу казалось, что шумового фона и вовсе нет. Бабушка Макса, Полина Ивановна, высокая и дородная, с одинаковой теплотой обняла и внука, и незнакомую тощую девочку.

— Чего за заморыша ты мне привезла? — добродушно спросила она у дочери.

— Это Максика одноклассница, Катюша. Хорошая девочка, но мама у неё… — Светлана Михайловна выразительно округлила глаза. Бабушка покивала, ни разу больше ничего про Катю ни у кого не спросила и сразу приняла девочку как родную.

Катя впервые попала в настоящую деревенскую избу: две комнаты, вязанные крючком ажурные салфеточки, старая швейная машинка ПМЗ, кряжистая мебель с тяжеловесными резными завитушками, скрипучие полы с тряпичными половиками, а главное — огромная русская печь. Забираться на неё надо было с деревянной лавки, и крошечная Катя долго не могла взять эту высоту, но когда наконец взяла, лежанка на печи стала её любимым местом в доме.

— Косточки-то греть надо, — улыбалась Полина Ивановна.

Аппетит гостьи неизменно радовал хозяйку: Катя, дома кормившаяся тем, что могла найти и на что хватало карманных или стащенных втихую у матери денег, подчистую сметала всё, что клали ей на тарелку. Томлёные щи, квашеная капуста, домашний творог с домашней же сметаной — такой густой, что из неё тяжело было вытащить ложку, — каши и прочие деревенские разносолы Катя поглощала с завидным энтузиазмом. Да ещё неизменно добавки просила.

— Ну вот, хоть щёчки появились, — приговаривала бабушка Макса, глядя на гостью. Внук относился к плодам кулинарного труда Полины Ивановны с гораздо меньшим энтузиазмом, а в некоторые дни и вовсе предпочитал питаться одними бутербродами или тарелкой пустых макарон.

Понравилось Полине Ивановне и стремление Кати помогать по хозяйству. Она быстро научила девочку ухаживать за грядками, кормить кур, доить корову по имени Волга, низенькую и длинную, как такса, и тереть одежду на стиральной доске.

— В следующем году опять приезжай, — сказала Полина Ивановна, расцеловывая Катю на прощание в середине августа.

И Катя приехала. Потом ещё и ещё. И только много лет спустя поняла, во-первых, какую ответственность по доброй воле взвалили на себя родные Макса, привечая чужого ребёнка, а во-вторых, какое доверие проявили, поселив двух пубертатных подростков вместе, ведь друзья так и спали в дальней комнате, где была не русская печь, а голландка, даже когда им исполнилось по четырнадцать. Правда, старые кровати с панцирной сеткой были страшно скрипучие, но кого это когда останавливало. Впрочем, ребята доверие оправдали, молодцы. Они вообще в вопросах пола были на удивление наивны, причём разбитной Макс — даже наивней Кати.

Самым первым выступлением, на которое Макс умудрился отпроситься у предков, был концерт группы «Король и Шут». Друзьям тогда было по четырнадцать — точнее, Максу было, а Кате исполнилось через три месяца. Она, в отличие от друга, вольна была ходить, куда и во сколько ей вздумается: мать увлеклась строительством счастливой жизни в отдельно взятой паре с очередным хахалем, а отца Катя не видела даже строчкой в свидетельстве о рождении, где на его месте чернело злобное тире.

В небывалом волнении, надев на себя всё самое чёрное и панковское, друзья встретились у метро и, на удивление, молчали в ожидании автобуса. Ехать надо было на Металлистов, прямого транспорта туда в те времена не ходило, и Катя с Максом боялись опоздать.

Был четверг, так что автобус приехал битком набитый усталыми, затрёпанными взрослыми, которые с явным недовольством косились на парочку разукрашенных чёрным карандашом подростков (Катя втихаря стащила карандаш у матери, сама накрасилась дома, Макс — уже на остановке, глядя в тёмное её боковое стекло, и получилось так себе), которые ещё и нервно, как скаковые лошади, переступали по чужим ногам гадами.

— Девочка, да стой ты спокойно! — не выдержала наконец дебелая тётка рядом с Катей. Та зыркнула на неё густо зачернёнными глазами, но топтаться перестала.

Макияж здорово выручил юных любителей панк-рока: охранник на входе подозрительно оглядел их, но решил, что впустить Катю с Максом внутрь всё-таки можно.

Концерт превзошёл все их ожидания. Любимые песни в живом исполнении оказались ещё круче, а звук — тяжелее. Кто-то облил Катю пивом, но она заметила это только дома — почуяла не только табачный, но и хлебный запах от одежды, которую стащила с себя и несла выветривать на балкон. Макс первые четыре песни стоял истуканом, а потом поддался общему безумству и заскакал, как пришпоренный. Катя мало что видела — не с её крошечным ростом было глядеть на сцену из толпы, не с её птичьим весом проталкиваться вперёд, — но впечатлений ей это нисколечко не испортило.

После концерта Катя и Макс — распаренные, как из бани, с вытаращенными глазами, выстреливающие впечатления так, что мысли не поспевали за словами, — вывалились из клуба и чудом добежали до позднего автобуса. Сели в самом конце салона и скоро примолкли: за полпути словесные водопады иссякли, придавленные величием полученного опыта. Катя повернулась что-то сказать — не о концерте, а о том, на какой остановке пересаживаться на маршрутку, — как вдруг лицо Макса оказалось очень близко, а в углу рта стало мокро.

Катя и осознать ничего не успела, а Макс уже смущённо отодвинулся. Он, похоже, и сам до конца не понял, в щёку целился или в губы. Не о таком первом поцелуе Кате мечталось, но что ж поделать: какой получился. Назад, чтобы перецеловать, не потребуешь. На следующее утро в школе Макс усердно делал вид, что ничего такого не произошло, и Катя с облегчением присоединилась к его спектаклю.

Катя ездила бы в деревню и дальше, благо Светлана Михайловна её приглашала, но на четвёртое её лето в Кружково случилось вот что. Макс, как обычно, привёз с собой гитару. Не то чтобы он занимался, но бренчать иногда бренчал — на радость бабушке и дедушке, которые невпопад, но от души пели старые песни под полтора аккорда, прилипшие-таки к их внуку, несмотря на всё его сопротивление. Тем летом, в две тысячи четвёртом, в деревне внезапно образовалась компания подростков — обычно приезжали только Катя с Максом и несколько ребятишек, которые, во-первых, были лет на пять младше, а во-вторых, жили на другом конце деревни: не «поверху», где Полина Ивановна, а «понизу». Новым же ребятам — Лёше, Сашке, Андрею и Сене — было от тринадцати до шестнадцати, и они сразу, как только приехали, пошли знакомиться со всей деревней.

Пока парни думали, что Катя и Макс родственники, всё было хорошо. Но стоило Максу наивно поправить Сашку, который назвал Катю Максовой сестрёнкой, как ситуация кардинально поменялась: теперь новые знакомые смотрели на разнополых друзей очень косо — видимо, разделяли мнение о том, что дружбы между мужчиной и женщиной не бывает даже в таком нежном возрасте. Макс стал проводить вечера, наигрывая какие-то подозрительные, блатного звучания аккорды на автобусной остановке, где собирались парни, и Катя замечала, что её общество друга тяготит. Полина Ивановна замечала это тоже — и несколько раз пыталась поговорить с внуком, который эти разговоры воспринимал исключительно в штыки и от которых становилось только хуже. В итоге Катя просто перестала ходить с Максом на вечерние посиделки, а потом и в целом держаться рядом с ним. Ей всё это было неприятно, но Катя считала, что раз она приезжает к его родственникам, а не наоборот, то и не имеет права выказывать какое-то недовольство. Поэтому, когда к концу каникул Макс почти перестал с ней разговаривать, она просто решила больше не навязывать ему своё общество и в деревню не ездить. Но стоило друзьям пойти первого сентября в школу, как всё волшебным образом вернулось на круги своя и Макс снова разговаривал с Катей как ни в чём не бывало. А она без малейшей обиды и с большим удовольствием общалась с ним.

На тех же последних совместных каникулах произошло и ещё кое-что: Макс здорово изменился. До восьмого класса включительно он был нескладным и полноватым, поэтому девочки им нисколько не интересовались. А вот когда Макс пришёл первого сентября вытянувшимся и без щенячьего жирка, да ещё с изрядно отросшими волосами, завязанными в небрежный хвост, женская часть класса внезапно прозрела и чуть не передралась за право разделить с ним его неизменную пятую парту. Катя, само собой, была в курсе метаморфоз друга, потому что почти всё лето они провели вместе в Псковской, а волосы Макс вообще отращивал полтора года как — странно, что ни школьники, ни учителя не обращали внимания. Катя шла на уроки с неприятным предчувствием, что придётся подыскивать себе новое место в классе, потому что друг и впрямь здорово похорошел за лето, а пора первых влюблённостей у одноклассников давно началась, да ещё и опыт с деревенской компанией настораживал. Но её ждал приятный сюрприз: когда Катя в числе последних втащилась в класс, куда её ноги не несли, то увидела, что Макс отгоняет от соседнего с собой стула одну королеву класса за другой.

— Идите на фиг, — услышала она уже на подходе. — Я как с Катюхой сидел, так и дальше сидеть буду.

Голос у него очень удачно переломался летом, и Максу не пришлось врать про затянувшуюся простуду, как делали некоторые одноклассники. Его йодли и фальцет слышали только Катя и население деревни Кружково, и все отнеслись к этому с большим пониманием.

Девицы — одна уже глаза красить начала, а вторая неуверенно покачивалась на семисантиметровых каблучках — уничтожили Катю взглядом, но рот открывать не решились. Видимо, запланировали боевые действия на более поздние сроки.

— Разогнал поклонниц? — поддела Катя друга — точнее, поддела бы, если б Макс реагировал на подначки чуть чаще, чем никогда. Плюхнувшись на стул рядом с другом, она испытала невероятное облегчение.

— Да в задницу пусть идут. Был стрёмный — хоть бы одна, кроме тя, на меня посмотрела.

— А кто тебе сказал, что я смотрю?

— Сам придумал. Надо ж как-то утешиться.

К первой дискотеке учебного года преображение Макса заметили уже не только одноклассницы, но и признанные красотки параллели. Вот только не учли, что новоиспечённый сердцеед оказался злопамятным и на все медляки упрямо приглашал Катю.

— Смотри аккуратнее, а то слухи пойдут, — сказала она другу, уже в четвёртый раз положив руку ему на плечо и кружась под «Behind blue eyes»3.

— А те не пофиг? Или не хочешь, чтоб на тя думали, что ты со мной гуляешь?

— Да мне всё равно, — покривила душой Катя, а сама поёжилась при воспоминании о маленьком автобусном происшествии полгода назад, но решила его не озвучивать, тем более что новых авансов Макс ей не делал.

Оставшиеся три года до выпускного девчонки в бессильной злобе наблюдали, как Макс с необычной для него аккуратностью сидит только с Катей и только с ней танцует на дискотеках. Катя только посмеивалась: уж кто-кто, а она прекрасно знала, что никакой романтики между ней и другом нет, а на зимних каникулах в девятом классе Макс завёл себе первую девушку — не из школы, какую-то дочь маминой подруги. К концу одиннадцатого класса этих девушек у него сменилось пять, причём ни одна не слушала ту же музыку, что и он, и на концерты друзья так и ходили вдвоём. Катя знала всех подружек Макса по именам и в лицо, а многих и лично.

А на выпускном он снова танцевал с Катей.

— Вот тебе вожжа-то под хвост попала с этими медляками, — сказала она. — Пригласил бы кого-нибудь ещё, вон Игнатьева скоро всё платье слюнями зальёт, глаз с тебя не сводит.

— На хрен пусть идут, — упрямо сказал Макс. Танцевали они не то чтобы на пионерском расстоянии, но весьма целомудренно, и только очень ревнивый взгляд мог увидеть в этом признаки чего-то романтического. Катя прекрасно знала, что друг сейчас в одном из немногих и недолгих периодов без девушки, и радовалась, что он не делает поползновений в её сторону. Она любила и ценила Макса, но исключительно как друга.

— Они-то, может, и идут, а я все эти годы всерьёз опасаюсь за свою жизнь.

— Это ты-то? Ага, конечно.

Катя, несмотря на то что была крошечной, вполне могла постоять за себя. Только один раз, когда к ним в класс перевели совсем уж безбашенного хулигана, Максу пришлось доходчиво объяснить новенькому, почему донимать Катю не стоит. Хулигана, к слову, в конце первой четверти перевели куда-то ещё, как переходящий приз.

— Ладно, хорошо. Но как минимум тогда, с Роговым…

Макс вдруг резко посерьёзнел. За семь лет Катя видела такое выражение у него на лице всего пару раз и теперь даже как-то напряглась.

— Пусть кто-нить тока попробует пальцем тя тронуть, — сказал он и подтянул Катю поближе, хотя и это всё ещё выглядело очень невинно. — Прибью на месте.

— Ну да, тебе невыгодно, чтоб со мной что-то случилось. Если б не я, ты бы и школу не окончил, — отшутилась она, разглядев в его глазах что-то новое — такое, что её испугало. И в этой шутке определённо была доля правды: бессчётное количество проверочных, контрольных и экзаменов Макс смог сдать только потому, что Катя долгими вечерами объясняла ему очередную тему (списывать просто так принципиально не давала), а на литературе он выплывал исключительно за счёт Катиных пересказов книг — она-то как раз все их читала вовремя. Более того, получала от них удовольствие. Макс, надо отдать ему должное, пересказам подруги честно внимал и пытался хоть что-то понять и запомнить, да и вообще к Катиным усилиям по его образованию относился с уважением и благодарностью.

— Кто б спорил, — не стал отрицать он.

А если б не Макс, который всю среднюю и старшую школу был рядом, Катя вряд ли выдержала бы в гимназии дольше пары лет.

Итак, в ноябре две тысячи десятого Макс на раздолбанной отцовской «девятке» (единственное имущество, что досталось его матери при разводе) вёз Катю домой после грандиозного концерта в «Ледовом». Кате почему-то вспомнилась пара, сидевшая рядом с ними: высоченный худой парень с гротескно кривыми ногами и его робкая подруга, явно на несколько лет и отношений младше, которая всё пыталась заглянуть ему в лицо. Парень забрал у девушки куртку и весь концерт любезно держал у себя на коленях, вот только место занял более удобное — ближе к сцене, так что девушке приходилось из-за него выглядывать. Катя подумала, что этой паре недолго осталось и что робкая девушка скоро наскучит кривоногому, — и так никогда и не узнала, что была полностью права.

Максу было прекрасно известно, что Катя ненавидит холод и постоянно мёрзнет, поэтому автомобильная «печка» работала на полную. Впрочем, даже когда машина прогрелась, вентилятор гнал больше бензиновой вони, чем тепла, и минут через двадцать Катя поморщилась и выключила его: в Максовой машине, как и в его жизни вообще, она давно чувствовала себя вольготно. И на очередное его мечтательное «Вот бы и нам так же!» и выпалила гораздо грубее, чем хотела:

— Да хватит уже!

Макс с испуга дёрнул руль, и машина вильнула, благо дорога была пустая. Не без опаски ждал он, что Катя скажет дальше. А она сказала:

— Пора своё писать!

— А ты умеешь?

— Ну надо же с чего-то начинать! Думаешь, все сразу шедевры пишут? Сочиняют муру какую-нибудь, пока не научатся!

Катя полгода как пошла заниматься вокалом. Макс чуть не с пятого класса её на это уговаривал, но на школьном прослушивании в хор учительница музыки Катю завернула, а дома девочка постоянно слышала от матери:

— Ни слуха, ни голоса!

А ведь Катя мечтала петь с тех самых пор, как впервые услышала титульную песню из «Красавицы и чудовища». И каждый раз, слыша эту песню, тихонько подпевала.

В школе она училась хорошо, но не потому, что усердно занималась или ей было интересно, а потому, что само липло. Поступила со своим аттестатом и баллами ЕГЭ без всяких сложностей и по трамвайному принципу на экономику, от которой с души воротило, но которая зато почти не отнимала времени. Тем временем оболтус Макс не поступил никуда, год отслужил, вернулся и ценой невероятных усилий обрёл место в автодорожном колледже. Друзья по-прежнему жили рядом, но виделись нечасто, в основном на концертах. Кстати, встречала Макса из армии, помимо матери и отчима, именно Катя, поскольку с очередной возлюбленной он расстался аккурат перед призывом. Дембель в обычной своей расслабленной манере выгрузился из поезда, снисходительно приобнял родителей и с гораздо большим энтузиазмом, неудивительным для молодого здорового мужчины, только что вернувшегося из армии, обхватил Катю. А она погладила его по непривычному ёжику и спросила:

— Ну как ты?

— Да нормально, — удивился он. В этом был весь Макс: ему везде было нормально, а париться он попросту не умел, даже в серьёзных случаях.

Тогда же, в ноябре 2010-го, по дороге с концерта, Катя спросила:

— Послезавтра у тебя?

— Давай. Как обычно?

«Как обычно» означало в три часа дня: Макс уже заканчивал занятия, на которых его учили кем-то там работать (он и сам не помнил, кем), Катя прогуливала последние полторы пары в своём экономическом, а мать и отчим Макса ещё были на работе. Пару часов друзья перебирали разные песни, которые им нравились, Макс наигрывал на гитаре, Катя напевала. Но в понедельник после концерта всё было по-новому: Катя впервые решилась запеть в полную силу.

— Хрена у тя голосина прорезался, — одобрил Макс, который от удивления даже играть перестал.