Пустота

А Кате было всё равно. Для неё Мишино исполнение звучало райской музыкой, и когда их голоса слились в бридже и последнем припеве, Катя испытала невиданное прежде блаженство.

— Класс, — выпалила она, едва дотянула свою ноту — музыканты ещё даже коду сыграть не успели. Ваня нахмурился, а Макс хотел что-то возразить, но Катя уже тараторила: — Мне всё нравится. Сможешь и десятого, и шестнадцатого с нами выступить?

— Надо глянуть в ежедневнике, но, кажется, да.

— Супер! Тогда увидимся на репетиции во вторник.

Едва Миша ушёл, Макс повернулся к Кате:

— У тя опять ухо болит, что ли?

— Что?.. Почему? С чего ты взял? — рассеянно откликнулась она.

— Он те песню испортил, а ты нахваливаешь.

— Испортил? В каком месте он её испортил? — накинулась на друга Катя.

— Да во всех, — сказал Ваня, крутя в руках палочку.

— Ничего не испортил! Для первого раза очень хорошо!

Трое музыкантов переглянулись и больше ничего не сказали. Поняли, видно, что с влюблённой по уши женщиной спорить бесполезно.

Декабрьские концерты прошли на ура. Нововведение с дуэтами публика приветствовала громоподобными раскатами радостных воплей, и даже Лёва не смог испортить никому настроение. «Берег» поставили предпоследней песней, и Катя всю душу вложила в исполнение. Странно только, как Миша не понял, что её страстные призывы, её мольбы обращены именно к нему, а ни к какому не к лирическому герою?.. Правда, когда после концерта у него на шее повисла какая-то девица, Катя начала догадываться, в чём дело.

Последний концерт года, шестнадцатого декабря, отыграли феерично. Катя выкладывалась так, словно от её выступления зависела как минимум жизнь всех собравшихся. Даже мерзкий Лёва проникся и исполнил свою партию в «How dare you» с полной отдачей.

Погас свет и зазвучало в записи инструментальное вступление к «Берегу» — фортепиано и виолончель, как Катя и хотела, его сделали летом без участия «Лавины» две солистки филармонии под чутким Лёшиным руководством. У Кати по коже поползли мурашки размером с улитку ахатину. Впервые за всю карьеру, то есть почти шесть лет, Катя чувствовала, как от волнения подкашиваются ноги. Когда на сцену вышли музыканты и заиграли свои партии, она на секунду зажмурила глаза, прижала руку к груди над чашками корсета, глубоко вдохнула и вышла из-за кулис.

Первый куплет и припев пришлось петь сидя на мониторе: ноги Катю не держали. Голос звучал как никогда проникновенно и эмоционально; закончив припев, Катя посмотрела в зал и увидела, что в первых рядах плачут не только девушки, но и несколько мужчин.

Мишу встретили на этом концерте лучше, чем на прошлом: тогда фанаты не ожидали его появления в знаменитой и всеми любимой песне, да к тому же он умудрился забыть строчку в припеве, так что его едва не освистали. Возмущение публики Катя приняла так близко к сердцу, будто людям не понравилась она сама. Теперь же, видимо, зрители уже готовы были к дуэту, так что отреагировали спокойнее.

На последнем припеве, который Катя и Миша исполняли вместе, она поднялась со своего монитора, подошла к Мише и положила руку ему на грудь, прямо посередине. Стояли они так близко, что пришлось немного отвернуть головы друг от друга, чтобы не задевать чужой микрофон. Катя пела так, что оставалось только удивляться, почему сразу же после завершения песни Миша не упал перед ней на колени и не предложил руку, сердце и всё остальное в придачу.

Никаких объяснений не случилось, разве что у Миши с его девушкой Олесей уже после концерта. Олеся рвалась разбираться с Катей, но та очень вовремя закрылась переодеваться в гримёрке, а когда вышла оттуда, праведный гнев Мишиной подруги уже поутих и парочка вышла на улицу дышать свежим воздухом и мириться.

— Ты бы поосторожнее с эмоциями, — посоветовал Ваня, когда группа собралась у выхода. — Будешь продолжать в том же духе — придётся нам новую вокалистку искать. Мне казалось, эта девица с тебя вот-вот скальп снимет.

К удивлению музыкантов, Катя ничего не ответила. Макс, Дима и Ваня немного подождали, скажет ли она что-нибудь, и завели разговор о планах на праздники. Стоило им обменяться парой реплик, как Катя их огорошила:

— Я хочу предложить Мише у нас петь. На постоянной основе.

Музыканты остановились как вкопанные и уставились на неё. Ваня слишком спокойно спросил:

— Что, прости? — тоном, каким разговаривают с буйнопомешанными, а Дима растерянно прогудел:

— Дак у него своя группа.

— Я помню, спасибо, — огрызнулась Катя. — Но поют же некоторые в двух группах, даже гастролируют. Он обещал подумать, как бы это провернуть.

— Ты чё, ему уже чёт сказала? Нас не спросив? — вскинулся Макс. Катя посмотрела на него как на полного дурака:

— Ну разумеется. Я же должна была понять, как он к этому отнесётся. Вдруг бы сразу отказался — тогда и говорить не о чем.

— А как мы к этому относимся, ты понять не должна была, не?! — Гитарист почти кричал.

— Не ори на меня, — ледяным тоном ответила Катя. — Вы ко мне не очень-то прислушивались, когда я говорила, что никаких дуэтов не хочу.

— Так мы ж не привели к те парней и не сказали — всё, пой давай с ними. Мы вынесли идею на обсуждение!

— И потом давили на меня несколько месяцев, пока я не согласилась! — Катя тоже начала повышать голос.

— Так, ребят, всё, — вмешался Ваня. — Расходимся, пока не подрались.

Макс выбежал на улицу первым; дверь грохнула у него за спиной. Катя злобно посмотрела вслед. Дима попрощался и тоже вышел.

— Тебя подвезти? — спросил барабанщик.

— Давай, — после чересчур долгой паузы согласилась Катя.

Ваня минут десять укладывал в багажник установку, прежде чем наконец усадить Катю в прогретую машину и сесть за руль. Почти полдороги проехали молча, потом Ваня спросил:

— Хочешь, я останусь сегодня?

— Нет, — тут же ответила Катя. Он вздохнул:

— Тебя бесполезно сейчас вразумлять, да?

— Насчёт чего?

— Насчёт того, что ты в Мишку втюрилась.

— Бесполезно.

— Но ты хоть понимаешь, что так дела не делаются? Ты не можешь просто взять и пригласить в группу нового человека, не сказав нам об этом. Я уж не говорю — не посоветовавшись.

— Всё я могу. Например, ударника поменять. Забыл, кто группу основал?

— Нет, спасибо, хорошо помню.

— Или что почти все песни я пишу?

— Кать, да не кипятись ты. Никто твоих заслуг и не отрицает. Все гастроли тоже ты планируешь, интервью по большей части на тебе, дуэты ещё всякие и прочие коллабы. Но у нас ведь с самого начала было принято, что мы все вместе каждое важное решение обсуждаем, разве нет?

— В самом начале были мы с Максом, — отрезала она и отвернулась.

— Так ты же и Максу ничего не сказала.

Катя сделала вид, что не слышит.

Ваня остановил машину у самой Катиной парадной и хотел было выйти открыть дверцу, но Катя бросила ему:

— Не трудись.

— Увидимся на репе! — крикнул ей в спину Ваня. Она не ответила. Он подождал, пока в Катиных окнах зажжётся свет, и только тогда поехал домой.

Меньше чем через месяц Миша Валюшкин официально стал вокалистом «Лавины».

Глава пятая. Олеся и Лёля

Появление нового певца неоднозначно восприняли даже члены группы — что уж говорить о поклонниках. Те, кто приветствовал появление Миши в «Лавине», оказались в абсолютном меньшинстве, а подавляющее большинство выказывало разные степени недовольства: от тихого ропота до развёрнутых кампаний в соцсетях. Один сибирский фан-клуб даже пригрозил бойкотировать концерт, если группа приедет с Мишей. И только Кате всё безоговорочно нравилось.

Она не замечала, как Миша спотыкается или откровенно врёт в песнях, как путает и забывает слова, как вздыхает, что в своей группе у него партии не в пример проще. И как не нравится его присутствие музыкантам — тоже. Значение имело только то, что она постоянно была с ним рядом — репетировала, выступала, советовалась насчёт новых песен, ездила на репточку и с неё, на концертные площадки и обратно. Катя прекрасно знала, что Миша несвободен, но это нисколько её не смущало: пока ей достаточно было его присутствия на расстоянии вытянутой руки. Впрочем, она подозревала, что это вскоре изменится. Так и случилось.

На летнем фестивале в Крыму «Лавина» закрывала программу второго дня — это было одно из самых престижных выступлений всего мероприятия. Сет группы поставили на половину десятого вечера, но, как водится, вовремя никто не начал, и «Лавина» появилась на сцене только в одиннадцатом часу.

Публики было очень много: фестиваль собрал почти тридцать тысяч зрителей. Конечно, не все они были сейчас перед сценой, но человеческое море впечатляло. Сразу за ним, в отдалении, бормотало и другое море — Чёрное. Растрёпанные облака целомудренно прикрывали луну.

Сет подобрали поспокойнее, что при репертуаре «Лавины» было непросто. Музыканты разумно рассудили, что после целого дня выступлений публика уже подустала и наверняка не откажется расслабиться, спеть любимые песни хором и покачаться в такт в медленном танце. Самые агрессивные из выбранных композиций исполняли в акустике.

Выступление понравилось публике настолько, что она даже забыла освистывать Мишу перед каждой песней, как это неизменно происходило с самого января. Недовольное «бу-у-у!» слышалось только в начале сета, а потом зрители увлеклись программой и дружно подпевали. На медленных песнях Катя видела тут и там кружащиеся в танце пары.

«Берег» на этот раз поставили последним: сочли его идеальным завершением вечера. Когда сцена погрузилась в темноту после предыдущей песни, а публика на все лады запросила ещё, Катя взглянула вдаль. Луна сорвала последние клочья облаков, и по морю пролегла искрящаяся, словно ртуть, дорожка. «Ну прямо Айвазовский», — подумала вдруг Катя и почувствовала, как её захлёстывает всеобъемлющее желание, скорее даже требование, быть кому-то нужной. Дыра внутри разрослась до такого гаргантюанского размера, что её срочно нужно было заткнуть, иначе она грозила поглотить всё Катино существо.

Катя еле дотерпела до третьего припева, а когда он наконец зазвучал — подбежала к Мише и вцепилась ему в руку с силой многолетнего отчаяния. И краем глаза заметила, как нахмурился Макс. Едва вокальные линии кончились, Катя встала на цыпочки и поцеловала Мишу в губы.

Ваня сбился с ритма и, судя по всему, сломал палочку. Дима сделал слайд, которого в «Береге» отродясь не было, но прозвучало неожиданно уместно. Макс закашлялся так, что шахтёры бы посочувствовали. А публика взревела. У этого крика была такая ударная волна, что Катю чуть не сбило с ног, и она сильнее схватилась за Мишу.

Он ей отвечал. Катя надеялась на это, но не рассчитывала. Впрочем, не успела она приникнуть к нему теснее, как он мягко отстранил её, обнял за талию и, улыбаясь зрителям, поклонился, увлекая Катю с собой в этот поклон.

Она не знала, что и думать, и спускалась со сцены с отчаянием пирата, идущего по доске за борт. Где-то сзади Макс топал так сердито, что, казалось, вот-вот обрушит ступени.

— Эт чё такое?! — набросился он на Катю, едва группа оказалась вне зоны слышимости поклонников и персонала сцены.

— Это для экспрессии, — спокойно ответил ему Миша. Макс перевёл на него взгляд:

— Для какой ещё экспрессии?

— Ну песня-то про любовь. Крым, летняя ночь, медляк — вот мы с Катей и решили немножко подогреть аудиторию.

— Подожди, вы чё — заранее договорились?

— Ну да, — пожал плечами Миша. — Я и Олеську предупредил, чтоб не бесилась. Она, конечно, от одной просьбы уже взъерепенилась, но хоть не будет думать, что я гуляю. — Он выразительно посмотрел на Катю.

— Лёлька бы меня за такое предупреждение с говном сожрала, — грустно сказал Макс, закручивая волосы в узел. — Не говоря уж о поцелуях с другими бабами.

До самолёта было ещё часа три; «Лавина» прибыла в аэропорт, и музыканты разбрелись кто куда. С этого года они наконец-то ездили на выступления со своими звукорежиссёром и техником, так что было кому посторожить инструменты.

Катя, вся душа которой была раздёргана событиями последнего часа, пошла в туалет. Едва она оттуда вышла, как сразу наткнулась на Мишу.

— Спасибо, — пролепетала она, не смея поднять на него глаза.

— В этот раз я тебя выручил, но больше на это не рассчитывай. Олеська меня и так прибьёт, когда видео посмотрит. Если ты ещё не догадалась, я приключений не ищу. Хочешь секса — тебе к Ваньке, этот точно не откажется.

— Да не секса я хочу, — сердито ответила она.

— А чего ж тогда? Замуж, что ли? Тут я тебе вообще не помощник.

— Не понял до сих пор, что ты мне нравишься?

— Да это бы и последний идиот понял.

Катя промолчала. Ей было очень неуютно: получается, Миша знал о её чувствах, но не считал нужным на них хоть как-то реагировать? Или как раз в отсутствии ответа его ответ и заключался?

— Я не хочу уходить из группы, но, если ты выкинешь ещё что-нибудь подобное, придётся, — сказал Миша. — Знаешь, мне спокойствие моё и Олеськино дороже.

— Понятно, — бесцветным голосом ответила Катя. — Больше лезть не буду. Извини.

Когда группа вернулась в Петербург, Миша вынужден был почти две недели кантоваться то у Макса с Лёлей, то у Вани, то у товарищей по «Копателям»: Олеся выставила его за дверь. Впрочем, двенадцать дней спустя он вымолил у неё прощение и вернулся домой. Катя восприняла это с внешним спокойствием. Хорошо хоть Макс, Дима и Ваня, похоже, поверили в постановочный поцелуй ради эпатажа.

Кате казалось, что пустота внутри ещё расширилась и занимает едва ли не всё тело. Порой она чувствовала головокружение и дурноту, словно стояла на краю пропасти, словно всё её существо летело в эту пустоту, как в чёрную дыру, схлопывалось и съёживалось, стремясь превратиться в точку.

Недели через три после злополучного фестиваля Катя стала замечать, что Макс как-то необычайно мрачен. Она пыталась узнать у него, что стряслось и все ли здоровы, но он молчал как партизан и только по-бычьи качал головой. А потом вдруг как-то предложил после репетиции:

— Поехали, подвезу.

— Да брось ты, такой крюк…

— Никакого крюка, — перебил он. — Я к родителям вернулся.

— В смысле?!

Макс опять мотнул головой, взял чехол с гитарой и пошёл на улицу. Катя догнала его и ещё раз спросила:

— Да что случилось-то?

Он ответил не раньше, чем устроил гитару на заднем сиденье, открыл пассажирскую дверцу для Кати (именно в таком порядке: сначала инструмент, потом женщина), уселся сам, завёл мотор и положил руки на руль.

— Я от Лёльки ушёл.

«Я от зайца ушёл, я от волка ушёл, от тебя, медведь, не хитро уйти», — чуть не добавила Катя, но в последний момент сдержалась, не без оснований предположив: чрезвычайно остроумные отсылки — последнее, что сейчас нужно её старому другу.

А ведь они сто лет нормально не разговаривали, поняла вдруг Катя. Музыка одна да взаимные претензии — вот и всё, что от дружбы осталось. Ну хорошо, перезванивались ещё, в последние пару лет даже довольно регулярно, почти как до Лёли, но и тогда речь шла по большей части про музыку. Может, сейчас получится какие-то мосты навести?

— Что у вас произошло?

— Застукал её, — сказал Макс, не отрывая взгляда от дороги: выехали на набережную Обводного.

— В смысле… прям с мужчиной? — выдавила Катя. Всё это напоминало сцену из дурацкого анекдота.

— Не, с ребёнком.

У Кати глаза на лоб полезли.

— Ты о чём? Это же…

— Не тупи. С её ребёнком. Она его супом кормила как раз.

— У неё есть ребёнок? И ты только сейчас… Подожди, — перебила сама себя Катя. — Она же тебе говорила, что…

— Да, да. Плела, что я у неё первый был, ага.

— Получается, что как минимум разок, но с кем-то у неё до тебя было?

— Да какой там разок! Я однокласснице её написал. В друзьях у неё по номеру школы нашёл. Так та девчонка мне сказала, что у Лёльки прозвище было — знаешь, какое? Олька-одноночка.

Катя сдавленно охнула. Ей трудно было даже представить себе, что почувствовал Макс, узнав такое.

— Я тогда с репетиции отпросился, помнишь, на той неделе? Живот прихватило. Еле до дома доехал — чуть не обосрался. Отпираю дверь, а она не открывается. Я думал, может, заклинило чё, попробовал ещё раз — хрен там. Слышу — внутри шебуршание какое-то, как будто крыс спугнул. Тут и смекнул, что дверь-то изнутри на второй замок заперта, а его снаружи никак не отопрёшь. Начал звонить, стучать. А Лёлька всё не открывает.

Он вздохнул, включил поворотник и обогнул тащившуюся не в своём ряду фуру.

— Наконец отпирает, а у самой морда как у собаки нашкодившей. Ну, знаешь, как они... — Катя кивнула, но Макс этого не заметил, потому что пристально, чересчур пристально смотрел на дорогу. — И тут пацанёнок выбегает, большой уже, лет десять. И лицо у него как под копирку Лёлькино — никакого теста не надо. Я и срать забыл.

— А она что?

— Рыдать начала, типа щас всё объясню. Я ору, чтоб в жопу свои объяснения засунула. Вещи собрал, в машину закинул и к родителям. Она потом названивала, я трубку не брал, а вчера вообще заблочил её на хрен. Так она с чужого номера матери дозвонилась, мать ко мне — чё у вас там происходит, между собой разбирайтесь, я вам не испорченный телефон.

— Пришлось разговаривать? — Катя постаралась вложить в голос всё сочувствие, на какое была способна. Сама слышала, что получилось так себе, но хоть что-то.

— Ага. Ну как — разговаривать… Половину времени она рыдала, ещё почти половину — каялась. За оставшееся превозмогла-таки мне рассказать, как так вышло. В общем, Лёшке — это сын её — одиннадцать лет, родила она его в восемнадцать, сама не поняла от кого, и матери сбагрила. Та в своё время примерно так же поступила, да ещё два раза кряду, Лёльку-то с Ксеней бабка воспитывала. Так что мамаша поорала немножко и угомонилась. А Лёлька как ни в чём не бывало личную жизнь устраивать принялась, счастье, понимаешь ли, искать.

— И не придумала ничего лучше, чем наврать тебе про девственность?

— Ага. — Он поморщился, будто у него стрельнуло в ухе. — Грит, ей показалось, я джентльмен, вот и решила на благородство надавить.

— Но как же ты… — Катя замялась. — Ну, она рожавшая…

— Кесарево у неё было. Там, внизу, ничё не заметно.

— Тем более. Если кесарево, значит, шрам остался…

— Я те чё, хирург? — огрызнулся Макс. — Ну шрам и шрам — больно я понимаю, от чего. Она наплела про аппендицит чё-то, я и поверил.

— И что теперь? Почему, кстати, ты из квартиры съехал, а не она?

— Потому что рожу её видеть не могу. Тошнит — вот буквально: вижу её и блевать тянет. Хотел побыстрее свалить.

— Будете делить жильё?

— Не-а. Она за эти шесть лет ни дня не работала. Квартира моя. Как найдёт куда свалить, так и до свидания. И сам тоже жить там не буду, продам и поближе… — Макс замялся. — Ну, поближе к родителям чё-нить куплю.

Катя смотрела-смотрела на него, потом протянула руку и положила ему на плечо:

— Мне очень жаль. Правда. Мне твоя Лёля никогда не нравилась, но ты-то её любил, наверно, — вон сколько лет вместе прожили.

— Умеешь ты утешить.

— Не умею. Мне и самой неловко.

— Ну ты хоть это признаёшь. — Макс помолчал. — Знаешь, это и хорошо, на самом деле. Если б ещё ты щас причитать начала, я б, наверно, кончился. Мама круглыми сутками стенает: ну как же так, Максимка, вы ж так долго вместе были, ну что ж вы, да помиритесь ещё и поженитесь, мальчика усыновишь — вот это вот всё. Рехнуться можно.

— Если бы моя мать что-нибудь такое мне сказала, я была бы на седьмом небе, — вырвалось у Кати. Макс поставил машину — они уже приехали к её дому — и повернулся к подруге:

— А ты ведь мне никогда про свою семью ничё не рассказывала.

— А что рассказывать-то. Семьи нет — и говорить не о чем.

Катя хотела было поблагодарить друга, что подвёз, и выйти из машины, но он поймал её за руку:

— Опять от разговора убегаешь? Ну уж нет.

Он увязался за ней. Катя поставила чайник, выдала Максу тапки, которые держала неизвестно для кого — Ваня-то к ней уже сто лет не приезжал — и пригласила за стол.

— У тя только мать? Или отец тоже есть? — спросил друг, не дожидаясь чаю.

— Отец, конечно, есть. Чисто технически, — пожала плечами Катя. — Но мне о нём ничего не известно, даже имени не знаю. В свидетельстве прочерк, а отчество у меня как у матери — Дмитриевна. От кого она меня родила — не говорит. Мне, правда, не особо и интересно. Нет, бывает, конечно, любопытно: кто он был, какой. Я, видимо, на него похожа, потому что от матери — ничего.

— Может, она потому тя и не любит? — предположил Макс. — Может, там трагедия какая…

— А на мне не надо зло вымещать, даже если трагедия, — жёстко ответила Катя. — Если уж родила — будь добра хотя бы замечать, что у тебя ребёнок. Моя мать даже с этим не особо справлялась, не говоря уж о какой-то там любви, заботе. Сколько себя помню, она вечно хахалей в дом таскала — ничего, что дочь маленькая, подумаешь. Пусть к новому мужику привыкает. Хорошо хоть педофилов среди них не было.

Она сердито качнула головой и отпила чаю. Макс проговорил:

— Да уж, несладко те жилось. А я-то думал, это мне тяжело было с вечным туда не ходи, сюда не ходи, к десяти чтоб дома, да где ты опять был, чё от куртки куревом воняет — всякое такое, знаешь.

— Нет, не знаю. — Катя отвернулась. — Никогда такого не слышала, разве что хахаль очередной воспитывать пытался. Один, помню, даже лупил — хорошо, надолго не задержался. А нет, не один. Была ещё парочка, но те за ремень не хватались — так, подзатыльник-другой.

Она пожала плечами. Макс молчал, и Катя с облегчением решила, что разговор про семью закончен.

— С таким детством ты на удивление нормальная выросла, — сказал он вдруг.

— Спасибо на добром слове.

— А знаешь чё, Катюх… Может, нам с тобой попробовать?

— Что попробовать? — удивилась она.

— Ну… встречаться.

— Это тебе после моих душераздирающих рассказов в голову взбрело?

— Нет, почему. Честно говоря, давно об этом думаю.

— И зря. Мы с тобой раз попробовали уже — забыл?

— Так не встречались же. Я вроде склерозом пока не страдаю.

— Встречаться не встречались, а кое-что было. В автобусе, когда с «КиШа» ехали.

Макс уставился на неё с искренним изумлением:

— Да это ж разве «кое-что»! Так, недоразумение одно. Я тогда, кстати, чуть со стыда не помер: поцеловать красивую девчонку нормально — и то не сумел. На следующий день смотреть на тя боялся.

— Извини, но быть эрзацем твоей Лёли не хочу, — сменила тактику Катя. От того, что Макс мимоходом назвал её красивой, стало очень неловко и даже как-то не по себе, словно вместо человека, которого она семнадцать лет знала, перед ней вдруг оказался незнакомец.

— Да при чём тут она ваще! Никакой ты не эрзац. Я б к те давно подкатил, так она ж вцепилась как клещ, вправо-влево ни ногой. Уйти хотел — не пускала, в ноги кидалась, рыдала.

— Перестань, пожалуйста, — со всей возможной мягкостью попросила Катя. — Даже если бы это и впрямь была хорошая идея, у тебя только что закончились многолетние отношения. Сначала надо прийти в себя, а потом уже о новых думать.

Макс помолчал, а потом вдруг предложил:

— Давай хоть поцелуемся разок по-нормальному, а то так и будешь автобус этот вспоминать. Надо ж мне реабилитироваться как-то.

Катя хотела отказаться, но в груди кольнуло болью: она ведь совсем никому не нужна, а тут хоть какое-то человеческое тепло, пусть и от друга с разбитым сердцем. Ему утешение, ну и ей приятно. Наверное.

— Ну давай.

Макс и так сидел рядом, а тут привстал, подтянул табуретку ещё ближе. Остановился, долго смотрел Кате в глаза, потом погладил по щеке — ласково, как-то осторожно даже, она от него не ожидала. Это же Макс, грубиян и любитель подначек, которому зелено всё, что не фиолетово. И на пальцах, особенно вот на этой, левой, руке, у него непроходящие мозоли от струн. Мозоли, которых она сейчас почему-то не заметила… Он подался вперёд — Катя прикрыла глаза и почувствовала, что губы у Макса очень мягкие, что он обнимает её голову одной рукой, положив ладонь ей под затылок, что дыхание у него пахнет фруктовой жвачкой и что сама она тянется к нему, как пресловутый росток к солнцу.

Ничего хорошего из этого выйти не могло.

Она не стала отодвигаться и прерывать поцелуй, а когда это сделал Макс, сказала:

— Да, с четырнадцати лет ты явно кое-чему научился. — Это было очевидное преуменьшение, но Катя не хотела признаваться, даже себе самой, насколько ей понравилось. Макс насупился, шумно допил давно остывший чай и поднялся.

— Ты всё-таки подумай, — сказал он уже в прихожей, натягивая куртку. — Ну, насчёт того, чтоб нам с тобой встречаться.

Катя покачала головой, и он добавил:

— С Мишкой те всё равно ничё не светит, да и не пара он те.