Герои не боятся крови

Вырулив со двора, Саша проехал полквартала и притормозил. Переключившись на «нейтралку», некоторое время катился с работающим мотором. Машина остановилась. Саша, заглушив мотор, опустил голову на руль, уткнулся лбом в сигнал. Машина сигналила, он не слышал. Ему хотелось вырвать руль с корнем, выбежать с ним на людную улицу и насаживать на этот руль всех, сука, на голову тронутых!

Он выскочил из машины. Оставив дверь распахнутой, кинулся туда, где предлагались надежные средства для блокировки лишних переживаний.

- Бутылку виски, любую.

Продавщица продовольственного магазина лениво, точно перекормленная кошка, оглянулась на полку, заставленную пузырями антимозговых зелий.

- Виски нет, но есть ром, - гнусаво изрекла она.

- Давай ром.

Здесь же, у прилавка, с хрустом скрутив пробку, Саша влил в себя треть бутылки. Пока продавщица отсчитывала сдачу, он сосредоточенно ждал спасительного удара по мозгам. Первая алкогольная волна приглушила отчаянье. Вторая, настигшая Сашу за дверью магазина, отшибла сомнения по поводу того, правильно ли были определены виновные в гибели брата. Третью волну Саша уже не фиксировал. Он просто поплыл на ее гребне, включив на всю мощь разудалый шансон в исполнении Сени Туапсинского.

Если ты не фраер, где твои наколки?

Дохлыми понтами меня не впечатлить.

Если ты не фуцен, отойдем в сторонку,

За базар ты должен кровью заплатить…

Их слишком много расплодилось - недоносков и инвалидов всех мастей. В прежние времена их вычищал естественный отбор. Но изобрели прививки, появились антибиотики, и нежизнеспособные дети стали выживать. Они, именно, выживали, оставаясь хронически нестабильными - и физически, и психически. В глазах любящих родителей нестабильные деточки выглядели как деточки неординарные. Такие сыночки и дочурки были более чувствительны и заслуживали гораздо большей любви, чем непробиваемые крепыши. В конце концов, «неординарных» стало так много, что под них пришлось перестроить нормы поведения в школах и детсадах. Толкаться нельзя. Бороться – ни в коем разе. Быть слабым – не стыдно. Быть плаксой – не позор. Стыдно смеяться над слабым. Нехорошо дразнить плаксу.

Даже банальная простуда могла их убить. Особенные детки по нескольку раз в год по-настоящему умирали, барахтаясь в температурных кошмарах. Родители не понимали, что «особые» качества их болезненных чад произрастали из вирусных и бактериальных интоксикаций. По сути, «неординарные» были обладателями токсичных мозгов. Взрослея, они притягивались друг к другу и, осознавая себя большинством, начинали творить собственную токсичную культуру, замешанную на психопатических идеях. Главное, что объединяло «неординарных» – это привычка к бредовым состояниям и стойкое нежелание от них избавляться. Наоборот, всеми возможными способами «неординарные» старались усилить, обострить эти состояния.

В стране недостроенного коммунизма токсичные люди были обречены. Некогда, еще при царях, у них была своя социальная ниша. Из талантливых шизоидов получались отменные святые. Бесталанные, но трудолюбивые, укрывались в монастырях. Абсолютно неадекватные свободно бродяжничали по Руси под видом «блаженных» и «юродивых». При воинствующих атеистах социализацией безнадежных психопатов занялись врачи и санитары психиатрических больниц. Монахи и потенциальные пророки, изгнанные из скитов и монастырей, массово хлынули в нишу творческих профессий. Ниша неимоверно разрослась, вобрав в себя миллионы новых писак, лицедеев, мазил, плясунов. В результате, не выдержав такого наплыва дармоедов, социалистическая экономика рухнула. Социализировать оказалось не на что. «Неординарными» занялись утилизаторы.

Саша продолжал слушать концерт Сени Туапсинского, типичного выразителя и вдохновителя утилизаторов. Он даже подпевал ему на понравившихся припевах. «По коксовым дорожкам вдоль маковых полей пойдем со мною, крошка, пойдем со мной скорей». «Забей косяк, и будет все ништяк!» Песни Туапсинского чудесным образом ускорили события. Саша едва успел затормозить, чтоб не врезаться в тыльную сторону ресторана «Причал». Прежде чем выйти из машины, он вновь приложился к бутылке. Алкогольный шторм набирал в нем силу.

Было около восьми вечера – самое время для активизации злачных мест. Однако, ресторан «Причал» таинственно молчал. В зарешеченных окнах кухни не мелькали повара. Не гремел ансамбль, в котором вылуплялся ныне известный всей стране певец. Не хлопала поминутно входная дверь, не мигала над брусчатой площадью узорчатая светодекорация.

- Вот и замечательно! - кровожадно ухмыльнулся Саша, подумав о возможных свидетелях предстоящей разборки. Он вышел из машины с гантелей в руке. – Будет вам, сука, Абыкабы!..

Утилизаторы были слеплены из особого вещества – из пролетарского мазута с примесью колхозного навоза. Во взрослую жизнь они выходили из тесных коммуналок, из заводских общежитий, из богом забытых деревень. С ними в детстве не «нюнькались», над ними не «кудахтали» мастистые доктора. Большая часть из них, подавив отвращение, вставала рядом с отцами за фабричные станки, садилась за рули, уходила в забои. Какая-то часть, не сумевшая побороть отвращение к физическому труду, растекалась по тюрьмам и уголовным притонам. И совсем немногие, наиболее изворотливые, встраивались в госаппарат на любые должности, игнорируемые «богатенькими сосунками» из потомственной партийной и интеллигентской элиты. Благодаря врожденной выносливости, парни из коммуналок делали там стремительные карьеры. Как только советский Паровоз дал крен, они, объединившись с уголовниками, успешно его опрокинули. Затем, занявшись поэтапной утилизацией сломанного локомотива, новые властители попутно утилизировали и наименее жизнеспособных его пассажиров.

Легко уходили бабульки и дедульки, разом потеряв сбережения и веру в светлую старость. Потерявших работу тружениц и трудяг утилизировали некачественной едой и дешевым спиртосодержащим пойлом. Для утилизации «неординарного» молодняка пришлось применять более изощренные схемы. В Кубанск прибыл досрочно освобожденный аферист, криминальный авторитет Коля Журман. Тут же, прямым приказом из Москвы, главным борцом с организованной преступностью по Кубанскому краю был назначен молодой полковник Леша Гажо. Журман и Гажо были друзьями детства – они некогда занимались самбо в одной спортивной школе. Следуя сценарию московских кураторов, бывшие друзья вновь «скентовались» и быстро сколотили мафиозную структуру, разом объединившую воров и ментов. Из Средней Азии беспрерывным потоком хлынул героин. Журман наладил работу нескольких лабораторий, превращавших чистый наркотик в десятикратно разбодяженное грязное шириво. Все местные урки – карманники, грабители, картежники, кидальщики – были временно поставлены под ружье для раскрутки нового бизнеса. Урки, в свою очередь, находили добровольцев из «золотой» молодежи - самых аморальных, самых лицемерных, - чтоб те помогали «сажать на иглу» своих богатеньких дружков.

- Саня, мы здесь!

Друзья Саши, оставив машины на обочине, двигались напрямую по освещенному газону, оформленному в японском стиле. Валера Краснюк – издали похожий на вздыбленного озлобленного медведя – прыгал через ручьи и каменные валуны. Колченогий Гарик ловко между ними петлял, качая корпусом подобно боксеру на ринге. Саша помахал им рукой.

- Саня, е-мое, в натуре, мои соболезнования!

Валера Краснюк – простецкая душа – искренне был взволнован. Он бросился обнимать Сашу так, словно тот потерял всю семью, а не презираемого им братца наркомана. Гарик, сняв кепку с жестких негроидных волос, наоборот, был сдержан и холоден, как и положено профессиональному воину перед сражением. Засунув кепку в карман, он из-под полы кожаного, с меховой подкладкой плаща вынул толстую каучуковую дубину.

- Что за расклад, Саня? – спросил Гарик.

- Расклад такой…

Рычащим голосом Саша озвучил обвинительный приговор. Много лет назад брат Серега ходил в «Причал» на репетиции. Здесь его приобщил к наркоте некто по кличке Мэнсон, руководитель и продюсер группы «Фигня». Этот русский парень во всем подражал тому самому бесноватому американскому певцу Мэрилин Мэнсону, который в своем псевдониме объединил имена глянцевой шлюхи, умершей от передоза, и серийного убийцы, казненного на электрическом стуле. Они тут с Серегой играли типа новую музыку, наряжались и красились как уроды. На самом деле, этот балаган лишь прикрывал торговлю ядовитыми кайфами. Команда, после того как Серега уехал в Москву, разбежалась. Мэнсон, отправив на тот свет несколько сотен торчков, разбогател и стал совладельцем «Причала». Естественно, продолжает торгавать наркотой. Серега ему задолжал, и когда пришел выклянчивать дозу, шестерки Мэнсона его избили и бросили умирать здесь неподалеку.

- Такой вот расклад! И я хочу, сука, этого Мэнсона, на хер, удавить!

- Удавим! – угрюмо пообещал Валера, надевая кожаные перчатки с вшитыми свинцовыми пластинами.

- Саня, только это… - Гарик дубиной указал на гантель в руке Саши. – Пожалуйста, давай без этого. Последний раз ты едва в морг не отправил чувака.

Саша, секунду подумав, бросил гантель на землю. Друзья решительно двинулись к входной двери ресторана. Все трое были обуты в одинаковые широконосые ботинки, ласково именуемые "утюжками". Подковы "утюжков" издавали холодное клацанье, напоминавшее звуки хирургических инструментов. Пугающе выглядели и черные длиннополые плащи с накладными погонами, неотличимые от формы садистов третьего рейха. И походка у друзей была такая, что с первого взгляда становилось ясно – вышли ребята не на прогулку, а с конкретной целью кого-то порвать. Точно так когда-то разгуливали по Риму вандалы, движимые здоровой инстинктивной ненавистью к изнеженным и извращенным горожанам.

При подходе к «Причалу» выяснилась причина его тишины: левая часть мраморного фасада, освещенная двумя фиолетовыми фонарями, была затянута объявлением – «Аренда помещений». На правой части, между двух громадных окон, висел рекламный щит тех, кто уже успел заселиться в помещения бывшего ресторана. На щите грубыми мазками была намалевана фактурная обнаженная девушка. Сидя на корточках, она стыдливо прикрывалась электрогитарой, на коробе которой нарочито кривыми буквами было написано - «Рок-клуб «Транс».

В окнах за тяжелыми синими шторами брезжил свет, дверь в вестибюль была приоткрыта. Узкой полосой вытекал из нее сигаретный дым и волнообразными струями устремлялся вверх, в темную крону ветвистой сосны. Судя по голосам – чрезмерно крикливым и смешливым, - курильщики в вестибюле пребывали под кайфом. Скорее всего, это был гашишный торч, известный тем, что растормаживал бессознательные страхи и вытеснял их наружу посредством истеричного веселья.

Все происходящее далее Саша фиксировал рваными фрагментами.

Вот он врывается в помещение, заполненное дюжиной неадекватных выродков. Тот, кого он первым сметает кулаком на пол, похож на таракана - весь в джинсовом рванье, специально потертом и порезанном, чтоб наглядно уподобится вредному насекомому. Вестибулярный аппарат обдолбленного таракана реагирует с опозданием: парень падает неловко, раскорячив руки, гремя мослами о кафельный пол. Лежа на боку, странно вывернув патлатую с синим чубом голову, он смотрит на Сашу так, будто тот явился из преисподней – этакий темный ангел-обломщик, карающий за греховное поведение. Перепрыгнув через него, Саша выставленными вперед локтями таранит еще двух облезлых торчков. Слева и справа от него вершат кару Валера и Гарик, натренированными движениями укладывая на пол всех подряд – и мальчиков, и девочек. Последние визжат особенно громко…

Провал в памяти.

Саша двумя руками душит Мэнсона. Он не помнит, каким образом добрался до музыканта - кажется, Мэнсон прятался в барабанах ударной установки. Бывший зал ресторана рокеры переоборудовали под дискотеку с концертной площадкой, барной стойкой и десятком столиков вдоль стен. Судя по небольшому количеству людей, у них была репетиция, и вот репетиция продолжилась, но уже с другой музыкой.

- Тебе чего? – хрипит Мэнсон.

Он лежит на спине, на полу, а Саша сидит сверху, зажав коленями, как тисками, щуплый торс музыканта. Мэнсон тонкими пальцами, сплошь увешанными оловянными перстнями, пытается ослабить хватку Саши. Его напомаженный алый рот при каждом затрудненном вдохе распахивается так, что видны черные пломбы в коренных зубах. Саша, освободив правую руку, стаскивает с Мэнсона длинноволосый черный парик и начинает им активно елозить по крашеной физиономии. Возможно, Саша вознамерился вернуть парню его первозданный облик. Вот уже стерты нарисованные на бровях языки пламени, стерта черная рыба на лбу. Лучше б ты, тварь, косил под Сеню Туапсинского!

- Саня, не перестарайся! - кричит Валера, утюжа ногами поверженных врагов.

- Лежать! Я кому сказал, лежать! - орет Гарик и закрепляет приказы хлесткими шлепками дубины. – Саня, в натуре, остановись!

Провал.

Шальные заигрывания со смертью. Саша, следуя за машиной друзей, мчится по Набережной в сторону Центра и моментами представляет, что у него отнялось все тело. Вот под малым углом дорога уходит вправо, а чертовы руки не справляются с рулем, и ноги не могут притормозить и сбросить скорость. Саша прищуривает глаза, и встречные машины, разом превращенные в световые пятна, вдруг начинают истошно сигналить. Они резко шарахаются влево, одна за другой, избегая столкновения, но у них все меньше остается места для подобных маневров. Саша воображает: удар, тьма, посмертный тоннель, ангелы, бесы. Успеет ли он догнать Сергея? Что скажет ему на одном из перекрестков загробного мира?

- А вот что я тебе скажу, братик мой, - вслух кричит Саша. – Допрыгался ты, голубенький, доигрался!

Резким финтом Саша уводит машину со встречной полосы. Нет, он еще не созрел для посмертных разборок. К тому же он в них и не верит, симпатизируя более продвинутым гипотезам вечной жизни. Например, можно предположить, что человек вообще не рождается и не умирает. Он пребывает в виде информационного поля в неких координатах временного континуума. Континуум постоянно активируется, реализуясь в различных физических формах (наблюдаемая Вселенная – одна из этих форм). То, что мы считаем рождением, есть начало взаимодействия с другими полями. Это взаимодействие, в свою очередь, ограничено операционными целями более сложных программ. Проще говоря, человека как бы запускают, используя его информационный потенциал, а затем, по завершению операции, отправляют обратно в базу данных для последующих активаций. Ну, как бы так.

Саша ухмыляется. Расправа с Мэнсоном и игра в суицид приглушили в нем ярость и агрессию. Он настроен философично. С высоты обозрения того существа, который командует временным континуумом, люди не просто ничтожны, они - иллюзорны. Если Бог существует, то он, несомненно, индус. Остановившись у придорожного ларька, Саша просит в окошко у невидимой продавщицы бутылку майи.

- Чего-чего? – удивленно окликается женщина.

Провал.

Игра в раненого. Валера и Гарик в роли фронтовых санитаров. Пыхтят, но тащат Сашу по лестнице на четвертый этаж. Переночевать у родителей, пока мама в больнице. Так будет лучше. К Аннушке в таком виде – ни-ни!

- Саня, давай! Еще чуть-чуть. Что ж ты такой тяжелый, брат?

Мог, конечно, и сам дойти. Но тогда пришлось бы общаться с папой. Нельзя общаться с папой. Ни с кем нельзя общаться. Притвориться мертвым, мертвым!

- Саня, ты как?

А Саня уже никак. Он висит на плечах товарищей, низко склонив голову. Поза распятого не кресте. Казнен за чужие грехи. Гвоздь вколотили в душу. С креста никогда не снимут.

- Юрий Александрович, откройте, пожалуйста. Мы тут Саню привели, он чуток того.

- Что? Что случилось? – испуганно вопит Солодин-старший, распахивая дверь.

- Да ничего страшного. Перебрал Саня.

Перед окончательным провалом Саша вновь вспоминает о своей Аннушке. Четкая мысль, что «все-таки надо любимой позвонить и как-то ей все объяснить», мгновенно сменяется бредовой иллюзией, будто Аннушка рядом. Жизнь сложилась примерно так, как и грезилось в начале дня. На берегу океана, в ста метрах от кромки воды, блестит намытыми окнами их маленькая, уютная гостиница. День близится к закату. Немногочисленные гости, собравшись во дворе под кроной цветущего ковхая, кормят из рук прирученных желтохохлых какаду. Саша выходит из воды, держа в одной руке подводное ружье, в другой – увесистую связку рыбы. Аннушка, оставив гостей, радостно спешит ему навстречу. Впереди нее бежит крепкий загорелый малыш…

Глава 5.

Большинство мужчин ищут «своих половинок», полагаясь на зрение, обоняние и тактильные ощущения (звуковая и вкусовая информация - вторичны). Меньшая часть мужчин влюбляется с бессознательной оглядкой на искусства и прочие визуально-смысловые ориентиры (так регулярно, по нескольку раз в год, происходило с моим братом). Мной, в моем чувстве к Анне, управляло нечто иное - пограничное, аномальное. Я шел к моей Аннушке пять лет.

Всё началось в армии, в таежном поселке Кужуч на Среднем Урале. Я, тогдашний новоиспеченный сержант внутренних войск, поднялся на пятиметровую высоту в нелепое деревянное сооружение, называемое караульной вышкой. Защищаясь от августовского солнца, я приложил к бровям сложенную ковшиком ладонь, чтоб оглядеть вверенное мне для охраны пространство. И тут, как сказали бы в древности, на меня сошел Морок.

Там, внутри зоны - в окнах административного здания на верхнем этаже - мелькала темноволосая девушка. Реальная картинка была именно таковой: здание, окна, а в них - незнакомая девушка. Еще, в пределах бокового зрения, присутствовали уродливые жилища зеков, линии проволочных заграждений, кирпичная стена по периметру, круглоголовые сопки вокруг зоны, черные птицы над ними. Но, одновременно, сквозь эти реальные объекты на меня вдруг накатили другие смыслы, абсолютно оторванные от реальности. Якобы, девушка была лишь отчасти девушкой. Людские постройки символизировали нечто нечеловеческое. Природа, да и вся планета в целом являлись лишь текучими формами грандиозного процесса, не ведавшего никаких границ (то есть, по сути, бесформенного). Девушка, в большей степени, была бессмертным существом, находящимся в данной точке Вселенной с определенной миссией.

Меня отвлек вышкарь – низкорослый и темнолицый представитель местной монголоидной расы. Стоя сбоку, он тихо насвистывал незамысловатую мелодию. Заметив, куда пялится сержант, восторженно пропел:

- Лариса это! Наша Ларисочка! Секретарша начальника! Его племянница!

- Какая племянница? – невпопад откликнулся я.

- Ну, это… - вышкарь подбирал толковое объяснение. – Ну, дочь она брата, брата начальника, а брат не здесь живет, далеко живет. Прислал дочку, после училища какого-то, уже два месяца здесь.

- Страшная?

- Кто страшная? – испугался вышкарь.

- Племянница начальника! Ларисочка ваша - она страшная?

- Ой-ей! – Вышкарь дернул ремень автомата, висевшего на плече, другой рукой хлопнул себя в ухо. – Красавица! Вот так! Красивей не бывает! Вся зона по ней сохнет! Все сохнут! Ты тоже засохнешь, никуда не денешься!

Вышкарь засмеялся. Девушка, остановившись в одном из окон, поливала стоявшие на подоконнике растения. Она была одета соответственно внутрилагерному дресс-коду - в черные брюки и белую сорочку. Расстояние скрадывало ее черты. Опытным взглядом я сумел лишь оценить фигуру. Фигура была первоклассной.

Сопротивляясь Мороку, я активировал рациональное мышление. Я допустил, что в пространстве, окружавшем девушку, находилась некая мощная энергия. Ларису сексуально желали одновременно около трех тысяч мужчин. Их каждодневно источаемые вожделения, материализуясь в какие-то там силовые поля, точечно направлялись на секретаршу, делая ее тем самым сверхжеланной. Таким образом, сами того не сознавая, солдаты и зеки превращали обыкновенную девчонку в непостижимое божество, которое, действительно, могло кого угодно заморочить и высушить.

Я продолжал наблюдать за Ларисой. Девушка, опустошив кувшин, поставила его на подоконник. Повернувшись в нашу сторону, она подняла руки, медленным движением поправила прическу. И тут, как мне померещилось, наши взгляды встретились. Разделявшая нас сотня метров вдруг захлопнулась, скукожилась, поставив нас с Ларисой, буквально, лицом к лицу, на расстояние вытянутой руки. Я вмиг разглядел цвет ее глаз – зеленовато-серый. Я четко уловил ее запах – сирень с яблочным привкусом. Кажется, при этом у меня испуганно остановилось сердце, и предательски ослабли ноги. Я вцепился в перила вышки. Я плотно, как от яркого света, зажмурился.

- Ничего себе!.. – беззвучно вскрикнул я.

Никогда прежде я не воспринимал женщину как Божество. Существа противоположного пола мне просто нравились, притягивали к себе, но этика компании, в которой я вертелся на гражданке, предписывала понравившихся девочек иметь, а не фантазировать по поводу их возможных достоинств. Высокие чувства изображались, но не переживались. Они были лишь декорациями стандартного поведения, обеспечивавшего быстрый доступ к женскому телу.

Я спустился с вышки. Вышкарь продолжил высвистывать лагерный фольклор. Помню, как не вполне уверено, словно после тяжелого нокаута, двигалось мое тело. Мне не хватало дыхания. Почему-то хотелось дергаться и нечленораздельно кричать, как это бывает с шаманами, опоенными наркотическими морсами. Но самым странным было паранормальное ощущение, будто между мной и Ларисой сама собой установилась некая коммуникация. Нас будто настроили на одну волну, превратили в дополнение и продолжение друг друга, но не здесь, в среде осмысленных вещей, а на других уровнях, обычному сознанию недоступных.

Я шагал по бетонной тропе караула, а у меня под ногами нарастал непонятный гул. В какой-то момент пришло осознание, что это гудят реки магмы под тонкой земной корой. Затем в дневном небе четко проявились звезды! Был еще ветер, несущий с собой запахи всех земель, над которыми он пролетал. В караульном помещении вместо тупых подчиненных я обнаружил людей, полных скрытых ума и величия. Даже толстая зеленая муха, бившаяся в стекло – недавнее для меня воплощение мерзости, - претендовала отныне на вдумчивое отношение. Я открыл форточку, осторожными пальцами направил насекомое в свободную счастливую жизнь.

Лариса жила в гражданском поселке, в двенадцати километрах от зоны. Что-то про нее я узнал из разговоров солдат и прапорщиков. Родилась и выросла в таежном поселке, окончила курсы бухгалтеров, поселилась в доме дяди, ни с кем из мужчин пока не встречалась. Все эти сведения, кроме последнего, были мне безразличны, как позолота храмов для истинного верующего. Ничего не значило лошадиное имя девушки, мимо глаз скользили ее нестильная одежда, тяжеловесная золотая бижутерия, несогласованный по тонам макияж.

К восьми часам утра белая «Волга» начальника зоны заезжала на стоянку, прямо напротив смотрового окна нашего контрольно-пропускного пункта. Я украдкой, прячась за занавеской, наблюдал, как моя Богиня выпархивала из машины, небрежно захлопывала дверь. Быстрыми отточенными движениями, уже на ходу, она что-то на себе поправляла и одергивала – воротник желтого плаща, синий шарфик, кожаный ремень на талии.

Дядя Ларисы, сухощавый коротышка с плоским и вечно недовольным лицом, быстрым шагом приближался к проходной. Я подавал солдату знак: сухо щелкала и со скрипом откатывалась входная дверь. Полковник и его племянница входили в зарешеченную камеру предварительного досмотра. Наступала пиковая фаза моей замороченности. Я совершал какие-то действия: принимал пропуска, делал записи в регистрационный журнал, сам включал вторую дверь. Я что-то отвечал полковнику, имевшему привычку задавать караулу один и тот же тупой вопрос: «Ну, как служба, ребята?» Я даже иногда шутил, иллюстрируя свою эрудицию подходящими стихами и фразами из классики. Короче, я умело маскировал то, что происходило со мной на самом деле.

А происходило со мной вот что: каждая секунда реального сближения с Ларисой наполнялась таким весомым значением, что весь временной поток во мне как бы утяжелялся и замедлялся. Время превращалось в субъективный фактор, подобный звуку, вкусу и цвету. Оно вообще тормозило и буксовало, когда Лариса, минуя специальное оконце, подавала пропуск между прутьев решетки, и я, принимая его, как бы нечаянно прикасался к ее пальцам. Невидимый ангел хлопком в ладоши объявлял стоп-кадр. Я смотрел на профиль Ларисы: высокий лоб, ровный нос, выпуклые блестящие губы. Загнутые ресницы верхнего века слегка опущены, как будто их хозяйка о чем-то задумалась. Каштановые волосы аккуратно зачесаны назад и ровно подрезаны на уровне лопаток. Я различал каждый миллиметр ее кожи, оттенки влажного блеска в уголке глаза, цветовую фактуру полупрозрачной ушной раковины. И, честное слово, мне ничего не хотелось из того, что раньше я проделывал с массой других девушек. Сама мысль о возможности каких-то там слюнявых засосов, возни в постели с раздеванием, с кувырканием, с ахами и мокрым хлюпаньем, - такая мысль казалась мне кощунством.