Герои не боятся крови

В начале октября вместе с первыми заморозками неожиданно нагрянул мой папа. Потомственный южанин не имел зимней одежды. В кожаном плаще и широкополой шляпе, в узких осенних туфлях, Юрий Солодин скакал у ворот части, точно приблудившийся цирковой пудель. Командир роты, не раздумывая, подписал мне «увольнительную» на три дня.

В поселок ехали на ротном «уазике». Отец беспрерывно говорил. Он вновь и вновь, ерзая и похохатывая, описывал свои дорожные приключения: в поезде чемодан едва не забыл, чудом не околел на станции, дожидаясь рейсового автобуса.

- Я в дверь гостиницы полчаса стучал, они там все спали в шесть утра! - восторженно рассказывал отец, бегая взглядом по кабине «уазика». - Но гостиница теплая, номер просторный, я три бутылочки нашего кубанского коньячку привез!

На слове «нашего» голос отца неестественно взлетел. Я догадался, что первоначально «нашего коньячку» было гораздо больше. Отец, сняв шляпу и уткнувшись лысеющим лбом в мое плечо, слезливо бормотал:

- Боже, как я рад! Как я соскучился. Давай, сынок, рассказывай о себе! Как ты тут, родной, выживаешь в таких жутких условиях?

Я долго подбирался к теме аномального чувства. Помог коньяк, вместе с которым на стол в гостиничном номере из отцовского чемодана переместились колбасы, копченый цыпленок, сушеная тарань, адыгейский сыр, фрукты, орехи. Я растворился во вкусовых ощущениях. За окном в стремительно густеющих сумерках зажегся одинокий фонарь. Над пустынной площадью, обрамленной елями, вилась поземка. Стол, накрытый отцом, вернул меня в Кубанск.

- Я изменился, папа. Я не жалею, что пошел в армию. Я очень рад, что попал именно сюда, в эти жуткие, как ты выразился, условия.

Отец, перестав жевать, гримасой выразил недоумение. Я стал объяснять. Впервые в жизни я говорил с отцом как независимо мыслящая личность. Обычно, в доверительных философских беседах, Юрий Солодин что-то внушал своим сыновьям, а те лишь неловко сопротивлялись или безоговорочно соглашались. Впервые я почувствовал, что перерос своего учителя.

- Ведь меня никто не понял, когда я пошел в армию. Вы предлагали мне отсрочку, а я отказался. Почему я отказался, па?

- Не знаю, сынок.

- Ты с пеленок нам втолковывал, что для умного человека нет страшней беды, чем вынужденная остановка в развитии, пробуксовка, топтание на месте. Человек - он как комнатное растение: если упрется в потолок, то начнет деформироваться, расти вкривь и вкось, пока не превратится в психического инвалида.

- Я такое говорил?

- Да, говорил. Так вот, к восемнадцати годам я именно таким инвалидом и стал. Я не заметил, как это произошло. Вместо мозгов стал накачивать мышцы. Завел друзей – откровенных неандертальцев. Помнишь, мои проблемы с милицией? Короче, я забрел в тупик.

- Ты мог пойти учиться.

- Куда, па?

Насмешливо улыбаясь, я встал из-за стола. Созревшая во мне мудрость была отчасти пророческой, а потому ее следовало озвучивать стоя. Я медленно двинулся по комнате и столь же медленно жестикулировал, будто качал в руках нечто убийственно тяжелое.

- Университеты, институты! Сплошная профанация! Наш Серега учится в Москве, ну и что? Лично я не заметил, что он совершенствуется. Как там у него в последних песнях: «Нет никакой разницы между лицом и задницей». Или вот еще: «Давай имена поменяем на клички, высокие чувства занизим в кавычки». Да это же манифест клоунов! А я с детства, ты знаешь, ненавижу цирк!

- Ты хочешь сказать, армия – не цирк?

- Армия – вдвойне цирк! Но после школы меня так штормило, что я готов был отправиться куда угодно, хоть на Марс! А тут – повестка. Вроде как перст судьбы. Ну, я и решил попробовать… Что? Ты что-то сказал, па?

Сбившись с мысли, я мельком взглянул на отца. Юрий Солодин отрицательно мотал головой, потом взмахом руки попросил – мол, продолжай. Однако что-то было не так с его внешностью. Отца будто перекосило, как от съеденного целиком лимона. Гримаса была столь пугающе неестественной, что я поспешил отвернуться.

- Ну, так вот, - продолжил я. – Мне повезло, я попал туда, куда надо!..

Остановившись у окна, я ладонями обхватил край подоконника. Я вплотную приблизил лицо к стеклу, направив взгляд поверх освещенной площади и нескольких жилых кварталов, смутно маячивших сквозь сумерки морозного вечера. Там, за грядой сопок, пребывала она – ЗОНА! Прежде чем доверить отцу свое запредельное чувство к Ларисе, я должен был высветить причины, по которым, как мне казалось, оно возникло.

- Что должен был увидеть принц Ситхартра, чтоб впоследствии переродиться в Будду? Я хорошо запомнил твои уроки, папа. Чтоб прозреть, надо встретиться с мертвецом. Здесь, в армии, я на него и наткнулся! Мало того, я его охраняю!

Продолжая вглядываться в темноту, я красочно описал тюремные порядки. Паханы и шныри, воры и стукачи, мужики и опущенные. Всякий, сюда входящий, забудь, что ты человек. Зона – территория древних страхов. Чтоб внушать уважение, чувствуй себя людоедом. Сильного – опасайся, слабого - унижай. Избавляйся от жалости как от заразы. Не верь, что убийство – порок. Обмани, чтоб не быть обманутым. Забери, пока не забрали другие. Учись наслаждаться жестокостью в отсутствие прочих наслаждений.

- Я вначале опешил! У меня был мировоззренческий ступор! Я не мог понять – как такое возможно? Есть Кремль, парламент, Большой театр, концертные залы, библиотеки, телевидение, интернет, ученые конференции. Много чего такого есть, что доказывает нашу цивилизованность, пусть даже отчасти деланную и шутовскую. Зачем же, думал я, у себя под боком - внутри себя, под собой - создавать и содержать подобные парки динозавров? Их в стране – несколько тысяч. Текучесть – страшная. Полмиллиона постоянно пребывает за решеткой! Пять миллионов обслуживают текучку – ловят, судят, охраняют. Представь масштабы этой структуры и последствия ее работы! Казалось бы, общество обязано покончить с этими курсами теоретического и практического каннибализма. Но что-то мешает обществу.

- Ну, это как…

Взмахом руки я попросил отца помолчать. Меня не интересовали легковесные суждения кабинетного мыслителя. Как бреньканье балалайки, они могли лишь разладить симфонический строй моего интеллекта.

- Подожди, па, я еще не закончил. Мне недавно открылось, почему Зона неподвластна обществу. Тут четко проглядывается аналогия: организм и его ДНК. Макака как угодно может относиться к собственному уродству, но ей не дано ковыряться в геноме, где четко прописано, что быть макаке ушастой и краснозадой миллионы лет, пока не исчезнет. Я не ставлю вопроса, кем прописано. Просто, на данном этапе моего индивидуального развития, я понял: ДНК человеческого общества – это не храм, не монастырь, не детский сад, не школа, не университет. Данные учреждения - это лишь немощные попытки раскодировать основу. Подлинная душа человечества извечно репродуцируется в других общественных структурах. На сегодняшний день – это Зона, тюрьма, банда, секта, террористическая организация. Это секретные организации, которые охотятся на банды и террористов. Это тайные политические сообщества, финансовые и промышленные корпорации, поедающие друг друга. В них воспроизводится дух окультуренного людоедства, и никто, никогда не сумеет этот дух победить. Короче, мы, планетарное общество гомо сапинсов, навсегда обречены быть скрытыми каннибалами. Вот что я понял, находясь здесь, папа!

- Ого! – глухо воскликнул отец.

Кислая гримаса так и не сошла с его лица. Более того, она поползла ниже, перекосив шею и плечи Юрия Солодина. Теперь он сидел за столом, наклонившись вбок, прячась за пустой бутылкой. Взгляд сверху открыл мне бледную плешь на темени отца, издали похожую на лишай. Затем я вдруг заметил, что мой папа словно вдвое уменьшился, превратившись в старенького подростка. Папа-подросток был чем-то сильно напуган.

- К чему ты это все говоришь, сынок? – тихо промямлил Юрий Солодин.

- К тому, что я прозрел, папа! Меня теперь не штормит. Оказывается, чтоб полноценно развиваться, надо видеть не макияж мира, а его реальную изнанку. Короче, я вышел из тупика! И, знаешь, чем аукнулось мое новое состояние?

- Чем?

- Я обрел новые чувства! Невероятные по размаху и мощности чувства! Точнее, оно одно, это чувство, но в нем столько слоев, столько оттенков! Ничего подобного на гражданке я не испытывал. Да, там были увлечения, западания, пристрастия. Короче, я из лужи в лужу нырял, а здесь – в океан окунулся…

- Стоп! - попросил отец, хватаясь за лоб. - Я, кажется, приплыл.

Я помог отцу добраться до постели. Юрий Солодин, тяжело сопя, разделся. Я был удивлен, что отец опьянел так быстро и сильно. Прошло чуть больше часа, как мы приехали в гостиницу и сели за стол. Я не успел даже расспросить, как там поживали мама, сестра, брат, Булыга, Игорь Максимович.

Я оделся, спустился в буфет. Гулкая гостиница была наполнена странными шумами.

- Ветер в трубах поет, - объяснила сонная буфетчица.

Я купил бутылку минеральной воды. Поднимаясь наверх, я попытался уловить в шумах отзвуки какой-нибудь мелодии. Мне помешали сдавленные рыдания отца. Я бросился в номер. Юрий Солодин плакал, накрыв голову подушкой.

- Па, что такое? - пролепетал я, стоя посередине темной комнаты.

Отец, скинув подушку на пол, взахлеб спешил признаться. Сережа, еще летом, приехал из Москвы на каникулы. Другой Сережа, совсем другой. Лица нет, кожа да кости. На руках шрамы. Шприцы, таблетки. Уговорили лечь в клинику. Думали, будет лучше. Булыга посоветовал. В лучшую клинику. Не стало лучше. Через неделю Сережа сорвался. Украл деньги. Потом стал бояться зеркал. Да-да! Из зеркала, что в прихожей висит, на Сережу выпрыгнуло чудовище. Как Сережа кричал! Как кричал! Под кровать прятался! Пришлось врачей вызывать.

- Как же ты прав, сынок! – рыдал отец. – Чертов балаган! Нет никакой разницы между лицом и задницей! Чертов балаган!..

Прошло пять лет. Я, двадцатитрехлетний управленец крупной строительной компании, лежал на широченном диване в элитном банном номере и старательно вспоминал. В моем армейском прошлом торчала парадоксальная заноза. Я был сержантом, служил во внутренних войсках. Что-то произошло со мной непонятное, странное…

- А вот и я!

Девушка «по вызову» вышла из парилки, прикрывая грудь дубовым веником. Она стояла в коридорчике, соединявшем комнату отдыха с бассейном и душевой. Опустив веник, девушка игриво качнулась.

- Извини, забыл твое имя.

- Лойла.

- Иди ко мне, Лойла.

Я скинул простынь с бедер.

- Ого! - воскликнула девушка.

После парилки Лойла порозовела. Они все розовели после парилки - студентки из бедствующих семей, дурочки окрестных деревень.

- Вначале ты меня обласкаешь, Лойла.

Я наблюдал за собственным отражением в зеркальном потолке. Я лежал на спине. Мои волосатые ноги были расставлены и согнуты в коленях. Руки я заложил под голову, чтоб выгодно очертить мускулистый торс и толстенные бицепсы. Между ног, компактно сложившись пополам, лицом вниз и на коленях, бесшумно работала Лойла. И если б не ее темные волосы, которые в зеркальном потолке ритмично колыхались, можно было принять розовое тело девушки за гигантский нарост в паху. Я угрюмо рассмеялся. Девушка оторвалась от работы, приподнялась, откинула с лица влажные волосы, вытерла ладонью натруженные губы.

- Что-то не так? - озабоченно спросила Лойла.

- Нет-нет, все чудесно! Продолжай!

Лойла продолжила. Продолжил и я - ковырять занозу в моем армейском прошлом.

Итак, я охранял Зону в таежном поселке Кужуч. Под влиянием Зоны, экстремальной среды обитания, я пережил экстремальное чувство к женщине. Я стал воспринимать реальность не так, как предписано человеку традициями, культурой, воспитанием. На некоторое время, благодаря чувству, я как бы вышел за пределы человеческого. Затем приехал отец и ошарашил новостью о болезни Сергея.

Два дня мы пили коньяк и бестолково рефлексировали. Юрий Солодин уезжал, начисто выпотрошив мой мозг. Мне вдруг так сильно захотелось секса – простого животного соития, - что я уже не парился по поводу каких-то там запредельных ощущений. Автобус с отцом еще не скрылся за поворотом, как я уже мчался к дому начальника зоны. Мне повезло - Лариса как раз возвращалась из магазина с сумкой продуктов. В заснеженном темном переулке, преградив ей путь, я страстно и путано объяснился. Вывалил все - и про наблюдения с вышки, и про космическую коммуникацию, и про остановленное время в момент соприкосновения наших рук. Тут же полез целоваться. Лариса не сопротивлялась.

В тот самый момент чувство и развеялось! Свалившись с заоблачных вершин в заснеженный переулок, я обнаружил в своих объятиях обыкновенную земную женщину. Я долго целовал ее в засос, потом стал торопливо расстегивать пуговицы на ее дубленке. «Только не здесь!» - испугалась Лариса, и я поволок ее в гостиницу к остаткам отцовского коньяка. И больше не гудела магма под тонкой земной корой. Звезды потускли, уподобившись неряшливой россыпи конфетти. А ветер, дувший со стороны Зоны, ощутимо припахивал ингредиентами зэковской кухни.

- Все, Лойла. Хватит.

Девушка, чрезмерно увлекшись механической работой, меня не услышала. Стоя на коленях, она продолжала двигать головой – вверх-вниз, вверх-вниз, - напоминая неистового богомольца некоего дремучего культа. Ассоциация была настолько неприятной, что я непроизвольно дернулся, будто пытаясь выскользнуть из пасти мистического кровососа.

- Эй, я сказал, хватит!

- Что? Что не так? - удивилась Лойла.

Я сел, обмотался простыней, жестом попросил Лойлу уйти. Парадоксальным в армейской истории было не только чувство, но и обратная реакция на него. Сержант Солодин как будто преступно «засветился» своей претензией на сверхчеловеческое, за что немедленно был наказан преображением в обыкновенного балбеса, каковым он стопроцентно являлся на гражданке. Пропало желание размышлять о Зоне, анализировать связанные с ней социальные феномены. Думать, вообще, расхотелось. Мозги заполнил один интерес – трахаться, трахаться, трахаться.

До весны я терзал Ларису, пока она не сбежала от слепней и гнуса к себе на родину. Потом связался с женой кинолога, затем была медсестра части. Позже я переключился на подруг и сестер зеков. Женщины, приезжая на «свиданки», останавливались все в той же гостинице, и каждая вторая надеялась пронести в зону запрещенные вещи. Некоторым из них я помогал – наиболее симпатичным и сексуально озабоченным. После дембеля, вернувшись в Кубанск, начал с одноклассницы Оли, через неделю продолжил с соседкой Надей с первого этажа. Вскоре я уже и имен не запоминал. В ночных клубах снимал богатеньких глупышек, в барах и ресторанах – демократичных простушек, на улицах и в парках – доверчивых лохушек. Все чаще, экономя время, пользовался услугами продажных девочек.

- Эй, Лойла!

- Да.

Девушка выглянула из предбанника, крепя к ушам громадные стеклянные клипсы.

- Как ты думаешь, Лойла, люди ближе к животным, или к ангелам?

- Люди?

- Да, люди.

- Ну, смотря к каким животным.

Она меня рассмешила, проигнорировав слово «ангелы». Меньше всего ее клиенты ассоциировались с какими-то там небесными существами. Скорее всего, Лойла различала их лишь по степени сходства с теми или иными зверушками. Учителя и доктора казались ей милыми псами, спесивые чиновники – кабанами и бегемотами. Военные напоминали медведей, уголовники – удавов. И, несомненно, такое представление о человеке было гораздо более объективным, чем знаменитое суждение об «образе и подобии божьем».

В спортивном клубе «Самсон» - за месяц до встречи с Анной - я переходил от одного снаряда к другому: что-то сосредоточенно дергал, поднимал, таскал. Вокруг - с видом скульпторов, замысливших шедевры - пыхтели молодые и не очень молодые мужчины. Мы ваяли бицепсы, трицепсы, мышцы живота, груди, ягодиц. В какой-то момент меня будто переключали, перенастраивали на смешливый саркастический лад. Я видел: мы качаемся не для битв и рукопашных схваток, как это практиковалось веками. Последние десятилетия богатырские подвиги совершались преимущественно в постелях, а потому схожесть с эрегированным фаллосом повсеместно поощрялась и даже способствовала деловому успеху. Подходя к настенным зеркалам, мы надувались и напрягались, картинно меняя позы, чтоб лишний раз удостовериться: мы – фаллосы. Мы – очень активные и боеспособные фаллосы!

В конце августа – за две недели до встречи с Анной – в фирме «Порядок» отмечался день города. В конференц-зале был наскоро организован шведский стол с минимальным набором закусок и сногсшибательным разнообразием элитного алкоголя. Руководители фирмы специально, время от времени, устраивали подобные «веселухи», чтоб пронаблюдать подчиненных в расслабленных состояниях. Булыга лично контролировал процедуру возвращения в первобытное естество, водя за собой по залу охранника с подносом бутылок. Пили за процветание города, за президента страны, за успехи фирмы, за здоровье начальства, за здоровье всех сотрудников, за мир во всем мире, за дружбу, за любовь, за то, чтоб бабки не кончались. Приглушили свет, врубили музыку, начали все плясать. И тут в зал с ликующим визгом ворвались стриптиз танцоры – пять мускулистых мальчиков в плавках и столько же фигуристых девочек в бикини. Смешавшись с толпой, они разнообразили наш праздник имитацией группового секса. Пародийно изображались минеты, гомосексуальные спариванья, изнасилованья, позы классические и экстремальные, шведские семьи и армянские паровозики. Я был в эпицентре этой «веселухи» - с хохотом кого-то лапал, тискал, зажимал. Я вновь себя ощущал крутым активным фаллосом.

В начале сентября – за неделю до встречи с Анной - у меня появилась нездоровая привычка постоянно мыть руки. Опосредованным виновником этого сдвига стал мой брат, приволокший домой подружку наркоманку. Как будто в насмешку над древним сакральным понятием, девушку звали Верой. Прежде чем проскользнуть в комнату Сергея, она в прихожей молча протянула мне для знакомства влажную холодную ладонь. Висевшая на ее костлявых бедрах джинсовая юбка наполовину при этом сползла, открыв полоску красных несвежих трусов. Стало ясно, насколько легко и часто Веру от этих трусов избавляли всевозможные грязные ублюдки, подобные моему брату. Мне показалось, я обменялся рукопожатием с ходячим вирусом СПИДа. Призрак апокалипсической пандемии уже бродил по миру, а великая сексуальная революция продолжалась, ускоряя мутации микроскопических убийц.

Одиннадцатое сентября началось суматошно. На одной из строек ветром свалило сорокаметровый кран. К счастью, обошлось без пострадавших, но возникли трения со страховой компанией, обвинившей фирму «Порядок» в нарушении правил эксплуатации. Мне пришлось вместе с Булыгой вначале разбираться с прорабом и крановщиком, затем - с бригадой монтажников, якобы что-то там неправильно установивших и прикрутивших. Срочно вызывали спецов, и те быстро установили, что правила эксплуатации не нарушались. Вновь встречались со страховщиками, и Булыга заставил меня бить бумажной папкой по голове их главного менеджера.

- Давай, Санек! Захерачь его еще разок! – орал Булыга. – Чтоб запомнил, падла!..

В офисе страховщиков на одном из рабочих столов работал телевизор. Шли новости, освещавшие, естественно, одну тему – годовщину Великого теракта. Цивилизованный мир скорбел, варвары – торжествовали. В тот момент, когда я заканчивал экзекуцию, как раз показали эпохальный кадр: самолет протаранил Башню. И тут я понял, что сочувствую варварам точно так, как всяким обреченным существам из Красной Книги. Сколько бы смертников не посылали моджахеды в наши города, все равно постмодернистская эпоха переварит и их. Скоро и мусульманские детки преобразятся в блудливых кроликов, начнут свергать авторитеты, нюхать и колоть наркоту, менять половую ориентацию и массово загибаться от СПИДа.

- О как надо! – с восторгом кричал Булыга, тыча пальцем в экран. – Вот как арабы трахнули америкосов, так и я вас, бля, трахну, если денег не заплатите! Ясно вам?

Главный менеджер сидел под столом, вытирая пальцами кровь с носа. Двое его помощников испуганно жались в углу. Булыга на выходе пнул ногой мусорную корзину, опрокинул на пол вешалку с куртками и кепками. Ожидавший нас на улице водитель распахнул перед Булыгой заднюю дверь золотистого «Ленд Крузера». Шеф, заползая на четвереньках в кабину внедорожника, продолжал весело куражиться:

- Все гондоны, все твари! Всем только бабки нужны! Хуеплеты! Пидоры поганые! Слишком много пидоров развелось. Согласен со мной, Санек?

- Согласен, Федор Андреевич. До хрена пидоров!

- И губернатор пидор, и все менты наши пидоры, и депутаты пидоры, и их избиратели поголовно пидоры! - Булыга звякал бутылками в выдвижном баре. - Только мы, сука, классные парни! Ты согласен со мной, Бэкхем?

- Да, Федор Андреевич, - отвечал водитель Гриша, бывший футболист, принятый на работу за внешнее сходство с английским звездным игроком. - Только мы и классные.

- Тогда – рванули, на хер!..

И мы, именно, рванули - как на гонках, с юзгом из под колес, рискованно подрезав пару каких-то колымаг. Одна из колымаг осмелилась просигналить, и Булыга в ответ показал кулак. Гриша поставил Шафутинского, шеф потребовал Новикова. Зазвучал Новиков. Булыга вспомнил про молодого президента. По-полной досталось и президенту, который у Булыги был «питерским шустрилой», то есть тоже «конченым мудилом». Мы с Бекхемом, демонстрируя единодушие с хозяином, ржали и поддакивали. Булыга в приступе смеха стал хрюкать и верещать. В конце концов, он громко выпустил газы, чем довел наше показное веселье уже до истерики.

К концу рабочего дня я был «никакой». Ехал домой по городу в тупом тоскливом раздражении. Служить «шестеркой» откровенному придурку – та еще была участь. В то же время, за полчаса до встречи с Анной, я нисколько не сомневался, что ничего лучшего мне и не светило - ни в Кубанске, ни в России, ни во всем хреновом мире. Все люди когда-либо упирались в потолок личных и социальных возможностей. Стопроцентно выигрывал лишь тот, кто при этом не дергался бестолково, а принимал соответствующую позу и потихоньку с ней свыкался.

Загнав машину во двор, я хотел подняться в квартиру, но вовремя вспомнил о Сереже, который пару дней назад исчез с маминым обручальным кольцом. В любой момент брат мог явиться и спровоцировать меня и родителей на очередную семейную склоку.

За пять минут до встречи с Анной я вышел на перекресток Центральной и Чапаева. Разбухшие от недавнего дождя деревья были там и сям тронуты желтизной. Как всегда, лето кончилось неожиданно. Точно так неожиданно завершились (свернулись) все многообещающие проекты по улучшению человеческой породы – буддийский, даосский, античный, христианский. Великие гуманисты как-то незаметно переродились в либертенов маркиза де Сада, фашистов, либералов, постмодернистов. Еще корчился в бессильных творческих потугах ислам. Лихо начинали мы, русские, с нашим ярым коммунизмом, но вместо нового человека почему-то получили на выхлопе новую разновидность быдла.

Нет, в потолок возможностей постоянно упирались вовсе не мы - конкретные Саши, Майклы, Абрамы, Раджаны. То, элементарно, в каждом из нас, используя наши тела, истерично дергался «гомо сапиенс», несчастный имплицитный Адам, пытаясь пробить потолок и закрепиться на следующей эволюционной ступеньке. От беспросветного отчаянья он гнал нас в пустыни, леса, заставлял сидеть в бочках, висеть на крестах, замуровываться в кельях. Нашими руками он писал бесчисленные скрижали, строил храмы, музицировал, лепил скульптуры. Он толкал нас в космос, выгуливал по Луне, изобретал для нас интеллектуальные костыли – компьютеры, интернет. Вот только нам, конкретным Васям и Магомедам, все было по боку. Хоть из космоса, хоть из кельи мы бежали обратно в приматы, потому как не было на планете большего удовольствия, чем доминировать над существами противоположного пола и массово их осеменять. И я, Александр Солодин, уж точно был не из тех, кто собирался сопротивляться этой всесильной биологической предопределенности.

Невдалеке, у входа в книжный магазин, продрогшая на ветру блондинка продавала с лотка художественную макулатуру. Мордашка у продавщицы была так себе: нос кривоват, глаза бесцветные, пустые. Правда, волосы подкупали: их было гораздо больше, чем позволяла площадь недоразвитой головы. Никак не определялась величина груди под оранжевой курткой. Зато попка в туго облегающих брючках просилась наружу. Аппетитная попка.