Пятая башня

— Госпожа, ты цела? — выдохнул один из копейщиков, приблизившись.

Таволга полоснула лезвием по воздуху, стряхивая с него сгустки беломути. Достала с пояса тряпицу и тщательно вытерло лезвие. Беломуть портила металл быстрее крови.

— Цела, благодарю. Упырь оказался куда расторопнее моей охраны, но это, как выяснилось, не смертельно.

Таволга вытащила из-под упыря торбу с травами, которые успела насобирать прежде, чем мертвец счёл уместным прервать её занятие. Усилием воли разгладив морщину меж бровей, Таволга недовольно покосилась на прогал, откуда проникали лучи заходящего солнца, окрашивающие болотную пойму в серо-лиловые оттенки.

— Что ж, господа, не стану более тревожить вашу осторожность. Возвращаемся.

Малый отряд, урезанный Таволгой ради скорого хода через Червлёные Болота, вышел до неприличия скромным и внушал навязчивое желание пересчитать его ещё раз. Старшинство среди наёмников держал Ругар: немолодой, но крепкий человек и, — что было важнее прочего, — до утешения спокойный и серьёзный. Шумных и суетливых Таволга не выносила. На заданиях, как и при дворе, от них обыкновенно бывало больше хлопот, нежели пользы.

Был среди каранийцев и низкорослый вражбит-веждариец, называвший себя Сивым. Веждариец носил боевой багор и никогда не поднимал на Таволгу глаз. Дар его был невелик, однако при нём состоял выученный змееяд, что было для Таволги немалым подспорьем.

Лагерь каранийцы устроили на приподнятой полосе земли, где держались кривые деревья. Лошадей с ними не было. Всякую поклажу наёмники несли на себе: оружие, пищу, мотки верёвки, свёрнутые плащи, кожаные мешки с трутом и солью. На плечах у каждого висело ровно столько, сколько он мог унести и при этом не утонуть от неверного шага. Болота щедрости в поклаже не прощали.

В яме тлел костёр. С наветренной стороны его прикрыли сырым дёрном, чтобы не выдавало пламя. Вокруг костра лежали срубленные жерди с натянутыми на них промасленными плащами-навесами. По краям гривы наёмники воткнули копья, наклонив острия наружу. Между древками и деревьями протянули верёвку с костяными подвесками и колокольцами. Не преграда, разумеется, но заденет кто в темноте — зазвенит. Живой ли, мёртвый ли, всё едино.

Таволга приблизилась к костру и подала серп немому слуге; тот принял оружие обеими руками, склонив голову, сел и принялся очищать лезвие пучком жёсткой травы.

— Мои люди тебя подвели, — приблизился Ругар. — С твоего позволения, госпожа, виноватые лишатся части платы. Другой кары до выхода из болот назначать не буду. Усталый человек завтра будет хуже мёртвого.

Таволга отогнала перчаткой мошкару.

— Разумно, — ответила она, не отводя взгляда от пламени костра. — Наказание должно исправлять промах, а не готовить новый. Поступай как знаешь, Ругар. Я ведь всего лишь женщина; мне ли спорить с опытным главой?

— Редкая честь — склонять голову не перед угрозой, а перед милосердием «всего лишь женщины».

— Прими эту честь с должной осторожностью. Терпеть не люблю тех, кто вынуждает меня доказывать, что нрав у меня куда шире, чем они рассчитывали.

Ругар без дальних слов склонил голову.

Для Вель отвели место между корнями болотного кипариса. Под неё настелили лапник, камыш и два сложенных плаща; возле головы положили мешок с запасной одеждой, у ног — нагретый камень, завёрнутый в тряпицу.

Вель не приходила в себя. Лежала на спине, и лицо её казалось чересчур маленьким среди грубых складок ткани. Под тонкой кожей шеи едва угадывался пульс.

— Ох, Вель, почему ты меня не послушала?

Отвар подействовал сильнее, чем следовало. Или ровно настолько, насколько было нужно. Вести через Червлёные Болота химеру, вышедшую из-под контроля, значило вручить богам лишний повод их погубить. Не милосердие, а глупость; милосердие вообще слишком часто прикрывало собой дурно обдуманные поступки.

Таволга зажгла свечной фонарь c поворотной заслонкой, какими обычно пользовались воры и контрабандисты. Пламя шелохнулось, пойманное мутными стенками. На висках Вель замерцала влага, будто она плакала во сне.

— Čiūčia liūlia, dukrytėla, — пропела Таволга, касаясь платком её лица. — mano mylimoji.

После встречи с Векшей девочка вернулась не вполне собой. Во всяком случае, не той послушной химерой, какой её можно было считать прежде. Встреча с особью собственного вида, должно быть, потрясла её куда сильнее, чем Таволга сочла возможным предположить. Досадная ошибка; впрочем, дети и химеры одинаково редко бывали склонны оправдывать разумные ожидания.

Приняв обличье альва, Вель злилась, плакала, требовала вернуть её к «отцу» и, что было вовсе неприлично, перестала признавать Таволгу наставницей, словно наставничество было шапкой, которую можно снять каприза ради.

— Ненавижу тебя, Таволга! — кричала Вель, угрожая ей когтями. — Ненавижу! Ненавижу! Я убью тебя, если ты не станешь меня слушаться!

— Превосходно, — при всей своей внешней невозмутимости, Таволга пылала гневом. — Ненависть, если её правильно держать, точит лучше благодарности. Я желала своей наставнице смерти многие годы и, как видишь, многому научилась.

Вель пробыла в обличье альва слишком долго. Теперь тело химеры брало своё.

О том, что произошло с Вель, Хозяину знать было нельзя. Просить его позаботиться о девочке значило положить её к его ногам и признаться: вещь испорчена. Вот только Хозяин испорченных вещей не любил. Между милостью и уничтожением у него не было ничего прочнее прихоти. Монета взлетала, падала, и чья-то участь считалась решённой.

Таволга прислушивалась к разговорам наёмников, размышляя о своём.

Дело было плохо. Овод снова поступил не так, как следовало бы поступить разумному человеку. Ему послали раненого волетворца — не из жалости, разумеется. Жалость была неприличным расходом сил и потому редко удостаивалась места в серьёзных замыслах. Волетворца послали, чтобы Овод догадался, что впереди города станут опасны, Церковь начнёт смотреть на чужаков с особым усердием. Овод должен был сделаться осторожнее. Должен был замедлиться!

Однако Овод, будь он проклят, повернул в Червлёные Болота. Чудаком был, чудаком и остался!

Таволга никогда не умела читать мысли Овода до конца. Они прожили рядом столько лет, что, казалось бы, он должен был стать понятен ей до последней дурной привычки. Но Овод и в день их разлуки хранил в себе угол, куда разуму её не было доступа. Беда Овода заключалась в том, что он дурно пользовался языком и почему-то полагал молчание достаточным способом быть понятым. В детстве Таволга мирилась с этим, училась угадывать по его взгляду и по тому, как он отворачивался. Но с годами стало ясно: читать чужое молчание — труд неблагодарный, а подчас и бессмысленный.

Впрочем, какой прок был думать об этом теперь и тратить силы? Следовало держаться настоящего. Не полукровок ли надоумил Овода свернуть в болота? Векша скорее дурак, чем предатель. Но дурак тем и страшен: никогда не знаешь, кто из него вылупится, если дать время.

Таволга подтянула плащ выше, укрывая Вель до подбородка. Горестно вздохнула. Она пыталась говорить об этом с Хозяином, но тот не желал слушать. Возможность, что полукровок переметнётся и заведёт их в ловушку, он будто не принимал в расчёт вовсе. Отчего-то Хозяин был уверен в нём, а значит, Таволга знала не все части головоломки. Потому она и не лезла с доводами. Хозяину и без того хватало забот. Он устраивал в городах упыриные моры, забавлялся трёхглавой химерой, отвлекал власти и народ, чтобы никто не мешал его охоте на Хворь, затаившуюся в сокровищнице.

Таволгу передёрнуло от омерзения. Хворь! За похищением грозового узла, за Камышовыми Свиньями, за появлением Овода — за всем этим должна была стоять альвка. Совпадения редко бывали столь услужливы.

Таволга выбралась из-под навеса и подошла к клетке. Клетка была невелика — для долгого содержания такая не годилась, — но крепкая: дорожная, сбитая из тёмных прутьев и тонких железных полос. Внутри томилась самка коршуна: тяжелее и злее самцов своего вида, с мощной грудью, крючковатым клювом и янтарными глазами, в которых не угасала дикая ненависть к надсмотрщице.

Птица раскрыла крылья, насколько позволяла теснота, и зашипела. Таволга качнула головой.

— Нет.

Больше она не уговаривала и не тратила силы на показное могущество. Сдавив птицу волей, с какой прежде удерживала цепь на руке упыря, Таволга прошипела:

— Тебе не вырваться.

***

Перед тем как отпустить птицу, Овод послал её в последний раз проверить окрестности.

Крылья тяжело загребали воздух, густевший перед грозой. Нужно было успеть до первых раскатов. Птица залетела дальше, чем рассчитывал Овод, и знак подчинения натянулся сильнее, чем он мог выдержать.

Пока существо в подчинении было рядом, вражбиту хватало малого усилия, чтобы удерживать связь. Но расстояние и время быстро брали своё. Тяжелели руки и ноги, будто наливались свинцом, из носа шла кровь. Внимание начинало путаться и рваться. Всё это Овод чувствовал на себе. Нехотя, всё ещё не желая признавать ошибки, он вернул птицу к пещере. Она опустилась у входа и стала ждать, пока хозяин наберётся сил.

Овод лежал на плаще, расстеленном поверх настила из упругих ветвей, и глядел в потолок пещеры, где по камню тускло мерцали грибки, напоминающие созвездие Плуга. Кости Овода ныли, рана на ухе горела.

Созвездие. В груди болезненно ворохнулось, перед глазами поплыли образы из детства. Тёмный двор. Огни. Небо, усыпанное звёздами. Овод играл в игру. С кем-то, от кого в памяти не осталось ни лица, ни имени. Только правило: не признавать чужих созвездий, чтобы складывать собственные.

— Ну и что ты там увидел? — чёрствый голос выволок его из забвения.

Векша сидел по ту сторону огня и негнущимися, обожжёнными пальцами ковырял плотный брикет из солёного мяса, жира и клюквы. Хонза называл эту дорожную заготовку пеммиканом.

Полукровок уходил за ветками и поленьями вместе со всеми. До грозы следовало запастись топливом. Сырость стояла такая, что воздух можно было выжать в пригоршню.

Стало быть, они вернулись? Но почему Векша сидел один?

Овод вовремя удержал себя, чтобы не покоситься на торбу Хонзы, где хранилась изъятая жила альвума. Пока Векша последние дни пребывал без сознания, Ярмола успел изготовить из неё то, что требовалось. Векша мог заметить его взгляд и позднее, с присущей ему недоброй обстоятельностью, попытаться выяснить, что лежало в торбе.

— Ничего, — садясь, ответил Овод.

Векша смотрел на него с недобрым ожиданием, будто сказанное было лишь началом, за которым непременно должно последовать нечто более существенное.

— Ты проверял севернее, за грядой? — вдруг спросил полукровок.

Овод нахмурился. Расстояние было слишком далёким.

— Зачем?

— Стало быть, нет?

— Почему север?

Векша подбросил в огонь тонкую ветку и некоторое время смотрел, как пламя берёт её с хрупким, сухим треском.

— Ну, преследуй я кого-нибудь дурного, вроде тебя, кто удирает через болота и мажет след жижей, я бы след в след не пошёл. Обошёл бы сторонкой. Ты бережёшь спину, ожидая удара оттуда. Оно понятно, да только… Только проку в таком ожидании — с мышкин хвост. Видать, ты привык иметь дело с безмозглыми упырями: те-то прямо прут, как скотина на плетень. С людьми по-другому. Пока ты озираешься назад, смыкаются клещи. С тех сторон, которые ты счёл безопасными.

Они помолчали.

Отпускать птицу Овод передумал. Стоило немного восстановить силы, и можно было отправить её на север. Да, удерживать связь на таком расстоянии будет мучительно трудно, но другого способа проверить гряду он не видел.

Пока Овод прикидывал, во что ему обойдётся новый полёт, Векша неожиданно продолжил:

— Твоей эрхвы на такую даль не хватит. Так что я этим займусь. А то, глядишь, ты в своём похвальном усердии ещё пуп надорвёшь.

Овод провёл тылом ладони под носом и ощутил на губах металлический привкус.

— И это мне предлагает помощь человек, который выглядит ненамного здоровее облезлой репы?

Векша без особенного интереса посмотрел на свои обожжённые пальцы, затем снова перевёл взгляд на Овода.

— Моя наружность вовсе не обязана докладывать, сколько во мне осталось сил. Ты только не мечтай, будто я вызвался из жалости или по сердечной нежности. Ты один знаешь, где запрятана сокровищница. Так что голова твоя ещё имеет цену.

— Хрен с тобой. Проверяй, если хочешь. Только и ты тогда не воображай, будто я стал больше тебе доверять оттого, что ты теперь совершаешь нечто полезное. Добрые поступки не отменяют дурных. Равно как и дурные не уничтожают добрых.

Векша кивнул.

— Мораль на пальцах не высчитаешь, как говаривал пророк Ила.

Согласился полукровок без всякого удовольствия, скорее затем, чтобы показать: мысль была ему понятна, хотя и не по нраву.

Овод вспомнил слова Тани о том, что Векша пытался учить её высокому слогу. Но Векша продолжал, не давая перехватить тему разговора:

— Вот только, если твою мысль довести до конца, выходит, если человек оступился, от теперь до конца жизни пропащий. Ни веры ему больше, ни жалости. Ловко у тебя выходит, нечего сказать. Прощать никого не надо, заново думать не надо, сомневаться тоже ни к чему. Сиди себе правым, обиженным, будто тебя одного жизнь била.

— Ты путаешь прощение с доверием. Я могу не желать тебе зла. Могу даже признать, что сейчас ты поступаешь разумно. Но из этого не следует, что я обязан немедленно подставлять тебе горло. Обвинять меня в том, что я слишком охотно держусь за роль обиженного, когда я всего лишь хочу избежать возможных неприятностей, тоже весьма удобный способ, знаешь ли. Так внимание незаметно уходит от твоего поступка к моему недостатку великодушия. Впрочем, чего ещё ждать от человека, который лжёт даже о том, кто он такой?

Векша ощетинился, сделавшись привычно злобным.

— О чём же я лгу, по-твоему?

— Что ты беглый псарь. Я не берусь судить людей за их прошлое. Во всяком случае, не с высоты собственного безупречного жития. Но предпочитаю понимать пределы того, с кем имею дело.

Векша некоторое время смотрел на него неподвижно.

— Да уж! — он скривил рот в улыбку. — Хочется верить, что и с мальчишкой ты беседовал так же настойчиво. Иначе, признаться, почувствую себя несправедливо обласканным твоим вниманием.

— С мальчишкой? Ты о чём?

— Я о государевом байстрюке, которого ты взялся наставлять.

Овод удивлённо умолк. Векша прищурился, и на лице его появилось неприятное, понимающее выражение.

— Вот оно что. Не знал, стало быть? Любопытная штука. А ведь только что толковал, как важно «понимать пределы того, с кем имеешь дело».

— Говори без загадок, если способен.

— Да пожалуйста. Мальчишка был при княжеском дворе. С большими церковными людьми дело имел. А лицом — ну чистый Государь, хоть икону с него пиши. Потому и слухов за ним тянулось, как репья за овечьей шерстью. Даровитый лекарёк, призванный ко двору, вдруг оказывается здесь, в нашем кругу, словно лист, принесённый ветром. Не разумнее ли сперва спросить у него, что именно он среди нас забыл? И так ли случайно напросился к тебе в ученики?

Овод почувствовал, как внутри всё неприятно сжалось, но не позволил этому отразиться на лице.

— Откуда тебе об этом знать? Или ты хочешь сказать, что сам шастал при дворе?

Векша облизал пальцы и невозмутимо пожал плечами.

— Начни с того, кто тебе по зубам. С мальчишки, к примеру. Заодно, глядишь, присмотришься и к алхимику. Складное молчание, знаешь ли, иной раз похуже вранья бывает. Так что разберёшься с прочими, тогда и ко мне и возвращайся. Там, может, обо мне и потолкуем. Если охота не пропадёт.

Вернулись остальные, нагруженные внушительными охапками веток и поленьев.

Ярмола оживлённо болтал с Хонзой; ни гроза, ни сырость, ни недавние тревоги ничуть не мешали ему предаваться мечтаниям. На его лице темнел неровный рисунок, выведенный несмываемыми чернилами из Таниной палочки, которую она называла маркером. От скуки Векша разрисовал им лицо волетворца, пока тот спал. Утром выяснилось, что вывести маркер не так-то просто, и парнишке пришлось ходить с чёрными загнутыми усами и бородкой.

Таня заботливо пыталась оттереть его щёку слюнявым пальцем, попутно обвиняя Векшу в хулиганстве. Полукровок клялся, что не подозревал о несмываемости чернил. Иначе, как он сам выразился, непременно вывел бы волетворцу на щеке фаллос, направленный прямиком в рот.

— Хотел бы я хоть раз в жизни увидеть океан! — вздохнул Ярмола, каким-то чудом умудряясь выглядеть воодушевлённым даже с разрисованным лицом. — Мне трудно вообразить воду, большую, как небо. Читал, она солёная, и пить её нельзя. Таня, ты ведь видела океан?

Таня кивнула.

— Эх, счастливица!

***

В туннелях завывает ветер, рождая сонм звуков, из-за которых мне трудно сосредоточиться на разговоре.

— Ох, беда-то какая! — Ярмола тоскливо следит за пушистым зверьком, скачущим по торбам. — Видно, не годен я на роль вражбита, как ни крути.

Овод подсушивает обувь, осторожно поворачивая её то одним, то другим боком к огню, чтобы ненароком не подпалить.

— Ничего, если с первого раза не выходит. Знак непростой. Пробуй ещё.

Знак подчинения, которому Овод учит Ярмолу, даётся тому с большим трудом. Целью Ярмола выбирает пушистого зверька, — которого Хонза успевает окрестить «smradlavá opice», — и теперь с усердием ученика-перфекциониста пытается добиться безупречного результата.

Вот только smradlavá opice — или, как мне удобнее её называть, «мартышка», — явно не собирается помогать юному дарованию в его стремлении. Мартышка срывает с себя путы подчинения, как паутинку.

Куда больше значения и уважения зверёк придаёт Хонзе. Чех выдрессировал мартышек ходить по струнке и без всякого вражбицкого знака, причём, кажется, почти не прикладывая к этому должных усилий.

— Если хорошенько пораскинуть мозгами, что угодно можно сделать и без этой вашей вражбы, — подаёт голос Хонза, проверяющий на сырость порох и оружие.

Помалкиваю, перебирая на коленях карты и крутя между пальцами закрытый маркер. Одна карта куплена Векшей, другая начерчена Оводом. Если соединить их вместе, можно вовсе запутаться. Но мне как-то удаётся лавировать.

Ещё раз смотрю на расположение Червлёных Болот. Они ровным, разглаженным поясом отделяют этот край материка от Ирийского княжества. Протопав через трясину, мы сэкономили на дороге по большаку, на проходе через город и дальше — через военный острог, стерегущий узкий путь по ущелью к этим туманным долинам.

Севернее начинается гористая местность. Там обитают какие-то местные племена, если мне не изменяет память. Дальше тянутся земли вражбийцев и Змеиные Острова, где, по словам Овода, до сих пор поклоняются старым богам, подозрительно похожим на альвов.

Так и вижу Векшу на троне из китовых костей, в короне из птичьих перьев, принимающего яства на резных подносах с видом, будто подобные почести причитались ему всегда. Да, в такую картину он вписывается пугающе легко. Остаётся радоваться, что судьба не выдала ему власть по праву рождения. Из Векши вышел бы злодей, которого пришлось бы останавливать всем миром.

Живо представляю, как Векша стоял бы на фоне пылающего города, с прилежанием плохого актёра разыгрывая показное раскаяние:

— Ой, это не я! Я не хотел! Вы меня, суки, сами вынудили!

Жуть какая.

Мотаю головой, сосредотачиваясь на картах. Значит, если мы пойдём дальше, то в конце концов уткнёмся в океан? И где-то на отрезке между океаном и болотами — отрезке, в реальном расстоянии весьма приличном, — находится потаённая сокровищница.

Перевожу взгляд на место, где изобразила башенку, — ту самую, возле которой я появилась в этом мире. Потом смотрю на другие такие же башенки: Овод и Хонза отметили мне их по отдельности. Каждый те, о которых знал.

— Хватит возиться! — ворчит Векша; он лежит на боку, прижавшись спиной к моей пояснице.

Не отвечаю. Меняю позу, встаю на четвереньки, расправляю под собой плащ и кладу на него карту. Сама не зная, что в итоге получится, начинаю соединять между собой башенки.

Овод, привлечённый моим сосредоточенным видом, косится в нашу сторону, но вопросов не задаёт. Не первый раз замечаю, что вражбит проявляет странный интерес к моим «бумажкам», однако почему-то избегает разговоров.

— Бездушная ты баба! — Векша садится и спросонья тычется носом мне в ухо. — Зачем спать не даёшь? Ладно эти болтают, но лягаться так, как лягаешься ты, это ещё постараться надо.

Мне приходится отвлечься от дела. Жестом и выражением лица показываю: если ему так хочется спать, пусть отодвинется и спит сколько влезет.

Больше раненым видом меня не пронять. Да, порой Векша замирает, уставившись в пустоту, и будто прислушивается к тому, чего услышать нельзя. Но он и раньше был не совсем обычным. К тому же раны у него тяжёлые. Такие любого доведут до помрачения. Всё это, впрочем, не отменяет его вызывающей беспечности. Векша держится так, словно кожа, сходящая с него лоскутами, — пустяк, а не причина упасть и больше не вставать. Наверное, так и бывает, когда тело чинит себя быстрее, чем ты успеваешь испугаться. Хотя это ещё полбеды.

Поутру Ярмола вознамерился скормить Векше какую-то древесную кору, уверяя, что она обладает противовоспалительными и ранозаживляющими свойствами. Но Векша воротил нос и капризничал, точь-в-точь вредный подросток. Всё, что не входило в почтенную категорию мясных продуктов, его решительно не занимало.

Роль новоиспечённого больного Векша смаковал вовсю. Причём переигрывал так самозабвенно, что даже у меня закралось подозрение о мошенничестве. Если Векша рассчитывал, что я стану плясать под его дудку, умиляться образу страдальца и сквозь пальцы смотреть на новые выходки, то он горько ошибся. И дело было даже не в том, что всё тело у меня ломило от усталости и сна без приличного матраса или перины. За последние полтора дня Векша успел учинить столько бесчинств, что закрывать глаза на его поведение сделалось невозможно вовсе.

Сначала Векша разрисовал бедного Ярмолу несмываемым маркером. Потом хлопнул меня по заднице при всех, а когда я строго велела ему больше так не делать, вытаращился с таким неподдельным изумлением, будто я всё поняла совершенно неправильно, и он, дескать, вовсе не собирался меня унизить, напротив — хотел выразить восхищение.

Под конец Векша вздумал назло себе расчёсывать раны и отказываться от лекарств. Нет уж. Это был перебор по всем статьям.

Прежде чем перестать реагировать на его представления, я протянула ему записку:

— «Пока ты себя так ведёшь и отказываешься лечиться, я не буду к тебе подходить. Не собираюсь смотреть, как взрослый мужик страдает из-за того, что ему невкусно!»

Векша деловито исправил несколько грамматических ошибок и одну орфографическую, после чего с видом оскорблённого победителя ответил:

— Ладно, не подходи, — усмешка его однако вышла пустой.

Векша явно ожидал, что я начну спорить. Но я просто отошла. Тогда Векша перешёл к стадии провокации. Его любимой. Признаться, его возрастающая склонность к таким выходкам начинает тревожить меня всё сильнее. Есть у меня подозрение, что всё это простирается гораздо дальше хамского флирта. Но заглядывать глубже в наши отношения боюсь. Сейчас не до этого.

Когда я уселась разглядывать карты, Векша подошёл и лёг у меня за спиной, видимо, ожидая, что я начну нарезать от него по пещере круги, лишь бы оказаться подальше. Я невозмутимо продолжала сидеть, не оборачиваясь. Векша долго возился и ворочался — явно расстроенный, что его лишили догонялок, — но в конце концов всё-таки задремал.

И вот я имела неосторожность разбудить спящее «зло».

Векша поднимает враждебный взгляд исподлобья на Овода. Корчит рожу в духе: «Чего вылупился?», и снова отвлекается на меня. Вытаскивает у меня из-под коленки бересту. Пометки мне приходится делать на всём, что попадётся под руку, поэтому моё хобби подозрительно смахивает на сбор макулатуры, годной разве что на растопку.

— Ничего не разобрать. Стало быть, вот как выглядит твой родной язык? Хм. Ладно. Как сможешь говорить — начнём.

Хмурюсь, изображая недоумение: «Начнём что?»

— Можешь начинать учить меня своему языку, — барским тоном позволяет Векша. — Не собираюсь хлопать глазами, когда окажусь в твоём мире.

Овод замирает с рукой, занесённой над обувью. Ярмола вытягивается в лице, становясь похожим на аскетичный лик святого, сошедшего с иконы.

Хонза, не отвлекаясь от дел, озвучивает общее недоумение:

— Стало быть, собрался место жительства менять?

Я, тоже удивлённая, молчу. Чемоданы он собрал бодро. Правда, из вещей у него — одни трусы, так что восхититься его самопожертвованием в полной мере не получается.

Векша лениво потягивается:

— Ну, меня привлекли рассказы о железных телегах без лошадей. Ездить без лошадей! Какой мудрец или безумец это придумал?