Пятая башня

— Что-то ты побледнел, брат, — учтиво заметил Гарай. — Не стоит перенапрягаться ради столичных церемоний. Я вполне способен принять гостей без твоего участия.

— Не сомневаюсь в твоих способностях. Но пока я не впал в старческую немощь и ещё способен отличить кусок дерьма от слитка стали, тебе придётся довольствоваться ступенью ниже.

Раздражение Гарая читалось без труда. Он сидел в кресле вольно, как скоморох: опирался щекой на ладонь, небрежно закинув ногу на ногу, тогда как носок сапога его нервно подёргивался.

Воеводы, сотники и прочие старшие дружинники сидели по лавкам, угрюмые и настороженные, нося на лицах отпечаток давней привычки встречать несчастье прежде, чем оно успевало объявить о своём приходе.

В тяжёлые двери гридницы трижды ударили железом. Арса отдал распоряжение страже. Створы со скрипом распахнули, и первым переступил порог сухопарый мужчина. Он был огромен, едва ли не на голову выше Арса. Худой и страшно жилистый, точно вытесанный из старого горного кедра, он напомнил Гараю всем своим видом потешную водомерку.

Длинные волосы его цвета потемневшего серебра свободно спадали на узкие плечи и спину; густые усы тянулись ниже точёного подбородка. Одет незнакомец был в ярко-зелёный кафтан с широкими рукавами, длинными и касающимися пола.

Гарай привстал, с готовностью хватаясь за нож на поясе. Бросил взгляд на старшего брата. Тот кивнул, разделя его опасения. Это звучание крови… этот человек!

Гарай цыкнул и заставил себя принять прежний, подчёркнуто невозмутимый вид.

Следом за «водомеркой» вошли четверо носильщиков, с натугой тащивших два тяжёлых сундука. Сундуки выглядели богато, но чуждо: железные полосы и кованые накладки переплетались в незнакомые узоры, не похожие ни на столичную работу, ни на ремесло восточных кузнецов.

Высокий незнакомец остановился посреди гридницы. Поклон его был исполнен достоинства. Ни раболепия, ни заносчивости. Кем бы он ни был, цену хозяевам восточных рубежей он знал хорошо.

— Приветствуем вас, досточтимые служители Истока, — басовито обратился к гостям Арса. — Смиренно просим простить вынужденное ожидание. После недавней брани нам надлежало привести себя в подобающий вид, ибо не пристало являться пред духовными мужами в пыли и скверне ратного поля.

— Вы говорите с должным благоразумием, господин, — заметил незнакомец. — Однако для Церкви значение имеет не чистота одежд, а чистота духа.

Безупречную плавность речи незнакомца нарушал слабо уловимый чужеземный выговор.

— Воистину, — огрызнулся Гарай. — Назови же себя, посланец! Не томи.

— Меня именуют Когтем. Как вам, полагаю, успели доложить, я прибыл сюда по воле Пастыря из столицы. Церковь Истока шлёт вам глубокий поклон за великое дело, совершаемое вами на этом краю мира: за усмирение и освоение диких земель, и за тяжкую войну, что вы ведёте во славу Государя и истинной веры. Однако дело, ради которого я прибыл, требует разговора особого. Я просил бы вас, владыки Волчьей Пустоши, выслушать меня без лишних ушей.

— Ха, вот и столичный дух! — осклабился Гарай. — Войти в чужой дом и сразу начать указывать хозяевам, как им говорить и при ком.

По гриднице прокатился глухой ропот.

Коготь не поднял взгляда.

— Просто некоторые вести лучше слушать без свидетелей. Особенно когда речь идёт о… «химерических» интересах.

Последние слова Коготь произнёс с подчёркнутым нажимом.

Улыбка исчезла с лица Гарая, точно её срезали ножом. Он покосился на брата.

Арса сохранял прежнюю неподвижность; во всём его облике читалась деланная усталость от предстоящего разговора.

— Все вон, — только и велел брат.

Воеводы и сотники недовольно загудели, однако один за другим поднялись из-за стола и вышли из гридницы, бросая на пришельцев свирепые взгляды.

В зале остались лишь четверо немых телохранителей, носивших печати подчинения. Безмолвные и неподвижные, они заняли места у стен, крепко сжимая древки бердышей.

Гарай выпрямился и встал, повернувшись к незнакомцу вполоборота и сцепив руки за спиной.

— То, как ты прибыл в этот острог, и то, как держишься под его кровом, говорит само за себя. Ты и не думал скрывать своё появление. Следовательно, это вызов. И брошен он прежде всего нашему отцу. Так скажи же, посланец. Зачем ты пришёл к нам за смертью?

— Я скажу вам правду. Но прежде прошу вас не принять её за дерзость, господин: я обманул вас. Ни Пастырь, ни Государь не имеют отношения к моему прибытию.

Гарай сузил глаза.

— Тогда кто же? Кто же прислал тебя сюда, альв? Ты ведь носитель старшей крови. Мы слышим её рокот и узнаём. Тебе нас не провести.

— Я служу той силе, что стоит выше Церкви. Выше её алтарей, её клятв и страха. Меня прислала к вам Хворь.

Холод пробежал у Гарая вдоль позвоночника, точно лезвие. Он хищно оскалился и выпустил когти.

Хворь! Имя, которое отец искал долгие годы. Имя, о котором предупреждал сыновей прежде, чем отправить их на восточный рубеж. И вот теперь оно прозвучало здесь, в дымной гриднице Южного Острога, из уст существа, пришедшего будто из дурного предания.

— Теперь, когда ложь отброшена, я могу говорить открыто, — продолжал Коготь. — Желаете ли вы услышать предложение Хвори, или мне покинуть ваш дом тем же путём, каким я в него вошёл?

Арес осведомился с холодной невозмутимостью:

— И чего же Хворь желает от нас?

— Хворь желает знать, готовы ли вы заключить с нею сделку.

— Сомневаюсь, что ей найдётся, чем прельстить нас. И всё же. Из одного любопытства мы готовы тебя выслушать.

— Благодарен, — ответил Коготь с безупречным достоинством. — Но прежде позвольте почтить вас дарами, приличествующими вашей силе и вашему положению.

Гарай огрызнулся, щуря взгляд:

— Учти, альв: чтобы выйти из этого зала живым, одних даров может оказаться недостаточно!

Подняв руку, Коготь плавным движением отвёл в сторону широкий рукав кафтана. Из-под ткани показалась кисть, менее всего напоминавшая человеческую. Длинные чёрные когти, изогнутые подобно хищным крючьям, блеснули в свете зажжённых фонарей.

Коготь приблизился к одному из сундуков и провёл когтем вдоль железного запора. Раздался режущий слух скрежет. Коготь опустил вглубь обе руки. Одна кисть оставалась человеческой: бледной, с длинными узловатыми пальцами книжника. Другая же походила на лапу чудовища с обугленной кожей, оканчивающейся загнутыми когтями, напоминавшими клювы хищных птиц.

Гарай переступил с ноги на ногу, скалясь от нетерпения.

В руках альва оказалась железная труба, размером в три четверти человеческого роста, укреплённая на прочном деревянном ложе.

— Огнестрел. Хотя некоторые мастера называют его гром-трубой. Внутрь ствола засыпается огненное зелье. Оно хранится в другом сундуке. Затем забивается пыж, а поверх кладётся свинцовый шар. После этого колесо приводится в движение: кремень высекает искру, зелье вспыхивает… и в стволе рождается гром.

Коготь поднял трубу.

— Вместе с дымом и пламенем вылетает смерть. Она бьёт дальше любой стрелы и пробивает кольчугу навылет. Даже лесного бога способна свалить одним ударом. С этим оружием ваша война изменится в одночасье. Вы станете покорять эти земли быстрее и с куда меньшей кровью. Подобного оружия ещё нет нигде. Даже в столице о нём не ведают. Огнестрел был создан Церковью втайне… по воле Хвори.

Гарай ощетинился:

— И чем же мы заслужили честь первыми испытать это оружие на деле?

— Если вы примете сделку, Хворь станет снабжать вас им в любом количестве. Мы пришлём мастеров, которые обучат ваших людей и наладят изготовление огнестрела.

— И что хочет Хворь взамен? — подал голос Арса. — Не думаю, что госпожа твоя раздаёт подобные дары потехи ради.

— Не так уж много. И, полагаю, ничего противного вашей природе. Вы выступите против отца. Обвините его в измене Государю. А если потребуется — поднимете против него оружие. Взамен Хворь признаёт за вами все земли, завоёванные за эти тридцать лет. Вы будете править ими без оглядки на столицу: вводить собственные законы, собирать подати, открывать нужные вам торговые дороги. Здесь родится ваше государство. Княжество или царство, как вам будет угодно. Разумеется, при условии, что на этих землях должна главенствовать Вера Истока, и никакая иная.

Гарай раскатисто расхохотался. Дождавшись, пока он утихнет, Арса продолжил:

— И какая же выгода в этом самой Хвори?

— Равновесие сил. Ваш отец стремится собрать всё под одной рукой. Но Хворь считает несправедливым, когда плоды чужого труда достаются тому, кто не платил за них собственной кровью.

Последние слова повисли в дымном воздухе гридницы, как искусно брошенный крюк.

— Это всё? — Арса сцепил руки в замок.

Коготь вновь склонил голову.

— Мы готовы поделиться с вами знаниями, способными подчинить вам ваши тела. Нам известно, что вы были созданы вашим отцом противоестественным путём. Да, у вас были матери, однако зачаты вы были не так, как обыкновенные люди. Вас породил особый ритуал. И мы знаем, что означает подобная кровь. Знаем и то, какую цену вы за неё платите. Хворь предлагает вам не только оружие. Мы дадим вам средства и тайные знания, которые позволят продолжить ваш род по-настоящему. Вы сможете зачать собственных детей. Больше не придётся брать чужих младенцев и растить их как своих наследников. Вы станете полными хозяевами собственной судьбы.

Братья переглянулись, и в их долгом взгляде было всё: годы молчания, тщательно скрываемый стыд, застарелая ненависть и бездонная, мучительная жажда настоящего продолжения собственной крови, которую ни один из них не смел назвать вслух.

Гарай молчал, скалясь, подобно шакалу, почуявшему добычу.

Оба брата уже понимали, какое решение примут.

Коготь продолжал:

— Хворь не намерена становиться судьёй в ваших будущих спорах. Не сумеете разделить владения миром, значит, разделите их мечом. И если однажды брат обратит оружие против брата, Хворь останется безучастной, предоставив самой войне решить, кто достоин власти.

Эпизод 35. Путевая игла

Волетворец пытался встать на ноги. Лицо его было серым, точно осыпанное золой. Плечо без руки сочилось кровью. Тела поверженных чудищ покоились вокруг суглинистыми комьями.

Спустившись с лабаза, Сорока сглотнул и осенил грудь обережным знаком.

— Поплачьте, сёстры-мученицы, над душами нашими, коли они во тьме раньше срока сгинут!

— Не оставьте их без плача вашего, святые! — подхватили сыновья.

Сорока мотнул головой.

— Эх, ну и жопа!

В делах вражбицких Сорока ничего не смыслил, но заприметил: как только твари полегли, волетворец осел, будто из него всю кровь вынули. Кончилась вражба — а коли это была не вражба, то Сорока и не знал, как такую напасть честно звать! — и вместе с ней ушла лютая сила, что кидала волетворца на тварей с быстротой ветра.

— Уходите! — закашлял волетворец. — Им нужен я. Эти твари… они как-то меня выследили. Я должен…

Волетворец повалился на колени и затрясся как в лихорадке.

Сорока зло сплюнул. Если твари и впрямь шли за волетворцем, оставаться здесь значило кликать беду, да погромче. В родное селение ходу не было. Там жена, две девки да малый мальчишка. Уж лучше самому в трясину лечь, чем такую радость к порогу волочь. Ни приведи Исток!

Сорока присел, перекинул руку волетворца себе через плечо. Тот повис на нём всей тяжестью, как битая туша.

— Ба, каков! Без руки, а тяжеленный, будто с тремя. Не иначе ум тяжелит.

Волетворец не ответил. Может, не слышал, а может, решил не спорить.

Они двинулись руслом ручья, сбивая запах и размывая след. Вода холодила ноги.

— Ещё немного, — повторял Сорока. — Скоро передохнёшь, господин-волетворец. Не княжий терем будет, ясное дело, да всё лучше, чем тут подыхать.

К вечеру показался Жабий Мосток — малый выселок, приткнувшийся к краю топей. С десяток низких срубов под потемневшей дранью, плетни, скотный загон, закопчённая сушильня, колодец-журавец да сараи, вросшие в грязь.

— Коли хочешь спрятать человека, прячь его меж людей! — пропыхтел Сорока. — Как ты, господин-волетворец? Живой аль помер, да только из учтивости с нами шагаешь?

— Живой…

В Жабьем Мостке жил Сорокин свояк Желько Трёхпалый, так прозванный с молодости за то, что раненый волк в капкане, почтённый им за сдохшего, отгрыз ему пальцы. Человек Желько был нелюдимый, зато надёжный. Лишних вопросов задавать не стал: смерил раненого смурым взглядом, отступил от двери и впустил всех внутрь.

Волетворца уложили на широкую лавку у печи. Трёхпалый приволок чистое полотно, тёплую воду и травяной настой; Сорока размотал пропитавшиеся кровью повязки, промыл рану на плече и перевязал заново. После волетворца накормили репной похлёбкой.

Спустя время волетворец лежал под лосиной шкурой, глядя в закопчённые матицы над головой. Видать, в саже ему знамения небесные являлись, не иначе!

— Не тати мы лесные, господин, — вздыхал Сорока. — Своя межа есть. До Гнилой Пади нам ходить дозволено: силок на зайца ставить, птицу брать, белку. А дальше уж боярская ловля. Туда не суёмся, вот те знак!

Глаза у волетворца были мутные от боли, но разум в них ещё держался крепко. Иной здоровый мужик так ясно не глядел, как этот — полумёртвый.

— Разве я вас в чём-то обвинял? — спрашивал волетворец.

Сорока потирал ладонью колено.

— Не обвинял, господин. Да ты человек высокого полёта, с такими нам осторожность держать надобно.

— За спасение волетворца вам воздастся. Можете не бояться.

— Ох, господин… лишь бы по-доброму воздалось! А то высокие люди иной раз так благодарят, что после три дня враскоряку ходишь!

Вскоре воротился старший сын.

— У погоста весть! Про боярина Гра’Морну. Прервал он паломничество. Охоту на трёхглавое чудище объявил!

Волетворец привстал, опираясь на единственную руку.

— Где он? — произнёс. — Где Гра’Морна?!

Сорока подался вперёд, намереваясь удержать его, да не посмел тронуть без нужды.

— Лежал бы ты, господин.

— Где, спрашиваю? Отвечай, не доводи!

Старший сын замялся.

— Слышал я, да только…

Волетворец приказал:

— Поведёте меня к нему, как в себя приду.

Сорока скрестил руки. Спорить с волетворцем было что против ветра плевать — самому же в лицо и вернулось бы.

Старший сын снова осенил себя обережным знаком.

— Ещё говорят, мол, города, Ягрема и Неревец… Мор их взял! Мёртвые в них просыпаются. Встают, по улицам ходят, живых рвут. Всё заколотить велено: ворота, дворы и пристани. Кто внутри — тот внутри. Кто снаружи остался — тех обратно не пущают.

Сорока цыкнул:

— Щедра нынче беда, не поскупилась.

Волетворец опустился на лопатки, закрыл глаза.

— Как? — выдохнул он. — Оба города? Нет. Не может быть. Я велел только Неревец… что же происходит? Будь всё проклято! Слушайте. Ночь отдохну, а завтра выведете меня к Гра’Морне. Стало быть, он для меня — единственный верный ориентир. Поможете отыскать его людей и будете при мне проводниками, пока нужда не отпустит. За службу без воздаяния не останетесь. Даю слово волетворца. Серебром отплачу; а пожелаете, и вовсе место в столице вам сыщу.

Сорока схватился за живот. Не ждал он платы, ох не ждал! Не потому что гордый — гордыня дело сытых. Просто Сорока знал: таким, как он, чаще давали не плату, а побор да окрик. Иногда ещё и сапогом под рёбра, коли мало кланялся. А тут — слово волетворца, тьфу ты, пропасть! Опасное богатство. Такое в кошель не спрячешь и под половицу не зароешь.

Сорока поклонился, как перед сошедшим божественным благословением и погибелью разом.

— Как скажешь, господин. Не смею перечить. Выведу к Гра’Морне и при вас пойду, сколько надобно. За слово твоё низко кланяюсь. Вот только… Награды не потребую. Лесные мы люди, малые. Государю и Церкви не супротивные. Дальше бы жить позволили, и на том милость великая.

***

Факелы Ярмола мастерил в спешке, дёргая сухой прошлогодний рогоз и примешивая к нему мох. После обвязывал всё лоскутами от собственной рубахи. Вражбицкое пламя жадно пожирало сырьё, порождая холодный свет.

Вместе с алхимиком они выбрались на первый попавшийся пригорок. Хонза рассредоточил факелы по его краям. Вражбицкий огонь поднялся неровным кругом, выхватив из тьмы их лица, воду и мёртвые стебли зарослей.

Хонза повернулся к чёрной пустоши, крикнул:

— Э-ге-ге-ей! Кто жив — отзовись!

Ответа не последовало. Где-то в стороне чавкнула вода, словно топь во сне перевернулась с боку на бок. Хонза выждал и крикнул снова, в другую сторону. Потом в третью, в четвёртую. Так они и стояли: четыре крика по кругу, долгая тишина. Снова четыре крика.

Ярмола и опомниться не успел, как меж чёрных стволов начало сереть небо. Подкрадывался рассвет.

— Ох, Жница Божья! — Ярмола сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Что ж за кара-то такая?!

Кара! Конечно, это была она! За то, что было сделано вчера в тёплом чаду скоморошьего табора! Но ведь всё было по доброй воле. Никто никого не обидел. Всем было хорошо. Где же грех таился?

Ярмола помотал головой, отгоняя мошкару. Теперь, когда они заблудились, сладкие воспоминания прошедшей ночи не казались ему столь невинными. Монастырское воспитание, загнанное на время вглубь, снова поднимало голову, гремя: «Грех… это был грех!»

Ох, горе-то какое! Ну и куда ведёт подобная распущенная свобода мысли? Сегодня он находит оправдание блуду, а завтра, не приведи Исток, начнёт сомневаться в пользе поста или в необходимости исповеди! А там недалеко и до самой страшной дерзости: решить, словно законы Истока — не вечная истина, а всего лишь выдумка людей, и мир держится не на строгом порядке, а на каких-то иных, вольных и зыбких началах!

Но если одну за другой расшатывать основы, на которых стоишь, недолго и вовсе сорваться в бездну, ведь так?

Ярмола сунул пальцы за ворот и нащупал серебряную цепочку. Знак волетворца с золотой нитью постыдно жёг кожу. Знак не избранности, нет. Знак гордыни, с которого всё началось!

Ярмола вспомнил день, когда принял золотую нить. Вспомнил, как под покорностью, которой его учили годами, горьким соком наливалась жажда возвышения. И растравливало её отчаянная потребность перестать быть тем, кого он презирал и ненавидел.

— Гордость. Гордость поганая!

Теперь всё стало ясно. Не болото было виновато. Не тьма. Его грех привёл их в западню. Его слабость, распущенность и тщеславие!

Ярмола рванул цепочку. Она не поддалась, больно впившись в шею, точно ошейник. Тогда Ярмола дёрнул ещё раз, изо всей силы. Цепочка лопнула.

— Не мне такое носить.

Его пальцы разжались не сразу. Последняя, жалкая часть душевной искры всё ещё цеплялась за подвеску, как утопающий за гнилую кочку. Но Ярмола свирепо подавил и её. Замахнулся и швырнул подвеску волетворца с золотой нитью прочь.

В темноте раздался плеск.

Ярмола стоял, сапно дыша. Грудь его ходила ходуном, мокрая рубаха липла к телу. Шея саднила в том месте, где порванная цепочка оставила красную полосу. Но вместе с болью по шее растекалось странное облегчение. Будто он отсёк от себя гнилой нарост.

— Исток Единый! Грехи друзей моих на душу мою возложи. Только даруй им жизнь. Позволь им выжить, умоляю, позволь.

Ярмола вспомнил, как однажды поступил Овод. Не раздумывая, Ярмола впился в руку зубами. На коже сразу выступила кровь. Ярмола зажмурился. Эрхва в его крови. Векша должен был её учуять!

Хонза, ушедший немного вперёд, обернулся. Вражбицкий огонь выхватил из тьмы его встревоженное лицо и мокрые пряди у висков.

— Что там у тебя, молодой? — негромко окликнул алхимик.

Ярмола вздрогнул, будто пойманный за воровством. Но ответить не успел. В стороне, где брезжил рассвет, подло зашуршало.

Оба прислушались. То был не плеск рыбы или пузыря в трясине. За стеной зарослей и чёрных, торчащих из воды коряг, кто-то двигался.

Хонза поднял факел. Пламя затрепетало, вытянулось синеватым языком, но свет всё равно не уходил дальше нескольких шагов.

— Кто там? — позвал Хонза.

Камыши дрогнули, разошлись и снова сомкнулись. Чавкнула жижа. Послышалось сердитое дыхание (или Ярмоле только показалось)? Ведь он больше не мог отделить правды от того, что рождалось в голове.

Из тумана донёсся усталый, но до боли знакомый голос:

— Свои…

Векша! Стало быть, уцелели? Все трое?

Ярмола рванулся навстречу, но вдруг из-за камышей выступила фигура. Свет факела скользнул по её лицу, и Хонза с Ярмолой застыли как вкопанные.

Перед ними возник Векша. И всё же будто не Векша вовсе. Если бы из-под его руки не выглядывала Таня, на которую полукровок опирался, Хонза, пожалуй, с перепугу и впрямь ткнул бы Векше факелом в лицо!

Полукровок угадывал путь одним уцелевшим глазом. Второй глаз его затянуло мутной плёнкой; вокруг него кожа вздулась и пошла тёмными пятнами. Половина лица была опалена: щека облезла, губу перекосило, бровь сгорела начисто. Волосы с одного бока обуглились короткой жёсткой щетиной. Выше виска и вовсе зияла влажная проплешина.

***

Хонза рассматривал компас. Овод называл его иначе — «путевой иглой». Впрочем, путевая игла, вражбицкая игла, компас — различие было скорее словесным, нежели сущностным. Предмет оставался тем, чем был: прибором, указывающим направление, и от названия его природа не менялась.

Вражбицкая игла хранилась в плоском бронзовом футляре с откидной крышкой. Бронза давно потемнела, покрывшись глухим налётом времени. В центре был выдавлен знак — короткая черта с раздвоенным хвостом. Стоило Хонзе открыть футляр, как взору открывалась гладкая круглая пластина, расчерченная делениями, и тонкая чёрная стрелка, похожая на рыбью косточку. Стрелка покоилась на крошечном шипе и упрямо тянулась к северу, где, за пределами видимого, сгущались магнитные поля Змеиных Островов.

По древнему преданию, стрелку делали из костей летучих ящеров, обитавших на Змеиных Островах. Оттого она и стремилась к их гнездовьям. Изобрели же этот прибор веждарийцы, по самому укладу своей жизни слывшие искусными мореходами.

Ещё недавно у Хонзы была такая же игла, подарок Хвори. Но её утащили Камышовые Свиньи; искать пропажу и возвращать её было некогда, хотя вещица, несомненно, стоила немалого. Однако на этот раз им повезло: в приюте Векша, заключая Овода под стражу, успел украсть у него точно такую же вещицу. Выходило, что загребущие руки Векши приносили не одни лишь неприятности; иной раз из их проворства проистекала и самая что ни на есть осязаемая польза.

И вот Хонза шёл первым, поглядывая на путевую иглу.

Они сделали короткий привал, хотя по всем признакам следовало бы остановиться основательно.

Ярмола занялся раной Овода. В суматохе с альвумом Векша разорвал вражбиту ухо и оставил кровавый когтистый след, тянувшийся от виска к скуле. Стоило выпасть возможности, как эти двое, разумеется, не преминули снова сцепиться. К счастью, оба были настолько измотаны, что дело ограничилось исключительно лаем друг на друга с безопасного расстояния.

— Удивлён, что ты оттяпал только ухо, а не вспорол мне горло, — цедил сквозь стиснутые зубы Овод, испепеляя Векшу взглядом.

— Оглох, что ли? — отзывался полукровок. — Не хотел я! Ты сам подставился, баран.

Яд альвума изуродовал его лицо ожогом; срезанные волосы открыли неровные изгибы черепа, и всё в облике Векши теперь будто уличало его во лжи, твердя: «Хотел, ещё как хотел».

— Слышу, разговоры у вас уж больно бойкие пошли, — Хонза шумно высморкался. — Стало быть, силы появились. Двигаемся дальше.

Полукровок достиг апогея ужасного обличья и теперь напоминал нечто среднее между пучеглазой ящерицей и обгоревшей корягой. Однако подлинная чудотворность заключалась вовсе не в его завершённом уродстве, а в том, что неотлучно при нём находилась Таня.

Девушка не только помогала полукровку идти, позволяя опираться на себя; не только кормила его, поскольку руки Векши тоже были изуродованы ядом, и даже, когда он просил, почёсывала пальцем у него в ухе. Поразительнее всего было то, как девушка всё это время на него смотрела. На лице полукровка, казалось, не оставалось ничего, за что можно было бы уцепиться взглядом без внутреннего усилия. Но Таня смотрела на это уродство с таким благоговением, что Хонза усомнился, не помутился ли у девушки рассудок.

Впрочем, Хонза решил, что перемена в её поведении объясняется прежде всего пережитым потрясением и тем, что девушка на время лишилась голоса. Лозы альволовки сдавили ей горло и серьёзно его травмировали; некоторое время Тане предстояло щадить голос и ждать, пока спадёт отёк.

— Виновата, — сипло обратилась она к Хонзе. — Это я виновата.

— В чём именно? Хм, знаешь, не лучшее время ты выбрала для разговоров. Обсудим позже.

— Я ничего не сделала… ничего.

— Если ты о том, что произошло с Векшей, то при чём здесь ты? Нас всех схватили.