Пятая башня

— Терпеть не могу повторять, — ледяным тоном продолжает он. — Поэтому уясни раз и навсегда. Если я говорю тебе что-то сделать — ты делаешь. Если запрещаю — не делаешь. Без самодеятельности. Вопросы задаёшь потом, когда я разрешу. Ты меня услышала?

В голове у меня бушует торнадо. Что, если мои опасения вовсе не беспочвенны, и Векша использовал знаки подчинения без моего ведома? Что, если я хочу его не потому, что сама сделала этот выбор, а потому, что он заставил меня хотеть? Как я могу спросить его об этом? Ответит ли он честно? Если и ответит... выдержу ли я правду?

Хуже всего, что его поведение только подтверждает мои опасения.

— Услышала, — сама дивлюсь тому, как сдержанно звучит мой голос. — Но, как бы… разве это не глупо? Что, если то, что ты требуешь, окажется во вред мне или нам обоим? Я не могу отключить голову и совесть только потому, что ты так решил.

Векша нагло перехватывает меня за подбородок. Одной рукой с силой сжимает мне щёки, пальцы до боли вдавливаются в мякоть у самых уголков рта, не давая челюстям сомкнуться.

— Я проявлял к тебе терпение, какого не дарил ни одной женщине. Был мягок. Что тобой движет — бабья дурь или что-то другое, — мне надоело гадать. Но если ты продолжишь мне перечить, мне проще будет задушить тебя голыми руками, чем снова пытаться спасти от последствий.

Пытаюсь вырваться, хлопаю его по руке, срываю пальцы. Тщетно. Всё равно что пытаться сдвинуть голыми руками железный прут. Как же унизительно и больно. Но это, как ни странно, сейчас не главная трагедия.

Мне уже случалось видеть Векшу таким. На дереве, когда я перебрала с буерашником. Да вот только я была слишком пьяна и не придала его словам должного значения. С тех пор подобных эксцессов больше не происходило. Единственной его реакцией была помешанная обида, когда я не согласилась тайком утащить припасы и сбежать. Ни следа агрессии или намёка на то, что он был готов меня задушить. Векша просто дулся, как ребенок, которому не дали конфету. Тогда ему даже в голову не приходило свернуть мне шею. А сейчас…

Сейчас, извольте радоваться. И самое обидное — я ведь даже понятия не имею, чем это заслужила. Хотя, какая разница? Такое поведение не имеет оправданий.

— Не вынуждай… — его пальцы сильнее сдавливают мои щёки, заставляя запрокинуть голову. — Не заставляй меня делать тебе больно.

Из недр сознания выползает страх, неумолимо затапливая последние уцелевшие обрывки мыслей. Я знала, что Векша способен на жестокость, и что его биография полна неприглядных страниц. Но когда он был рядом, эта правда как будто отступала. Было ли это объективным восприятием или просто желанием закрыть глаза на очевидное?

Нить, удерживающая мой рассудок, перетирается.

Везде угроза. Усталость въелась в кости — я и забыла, что значит не ждать гибели. Потеряла не только дом, но и ориентиры внутри себя. И сейчас исчезает последняя опора. Последняя, мать её. Меня швыряет о камни, перемалывает с обвалом, хороня заживо.

— Да… — выдавливаю тихо, — наверное, этим всё и должно было закончиться.

Больше не пытаюсь сбросить его хватку, не вырываюсь и не ищу выхода. Мне вдруг становится всё равно. Лишь поднимаю руку и робко касаюсь его виска. Словно проверяю, настоящий ли он. Тот ли это мужчина, к которому я прижималась во сне? Тот ли, чьё тепло принимала за защиту? Пальцы мои скользят по остриженным волосам с бессмысленной нежностью, точно при расставании.

Как глупо было думать, что я смогу по-настоящему назвать его своим. Тот, кто несёт боль и угрозу, никогда не становится чьим-то по-настоящему. Он ведь как стихия, которую невозможно удержать или присвоить. От такой силы остаётся только уворачиваться, учиться пережидать и запоминать, как выживать рядом с ней. Он — как солнце: чуть тепла — и ты счастлив, чуть больше — и ты в огне. Или как дождь? Да, дождь питает поля, но потоп лишает всего, оставляя без крова.

Ясно. Его избыток для меня смертелен.

Нервно усмехаюсь.

— А ведь ты даже деревяшки для меня не вырезал. Ни одной. Забавно, наверное. Мне обидней за эти деревяшки, чем за то, что мне сейчас… больно.

Сквозь слёзы лицо Векши расплывается тёмным пятном. Не могу разглядеть, изменилось ли его выражение. Могу только чувствовать, как ладонь его смещается, как большой палец проходит по мокрой щеке, стирая слезу. Движение выходит неуклюжим. Словно Векша сам не понимает, что ему делать дальше.

— Ну и? — нарочито строго вопрошаю. — Давай. Делай больно. Я потерплю. Только поско…

Его губы накрывают мои. Поцелуй выходит напористым и нелепо злым. Но злость тает во рту, смешиваясь с его вкусом, до боли знакомым, от которого почему-то внутри разливается покой. Свободной рукой Векша стягивает ткань с моего плеча. Рубаха с неприятным треском натягивается и сползает, открывая кожу. Векша прижимается губами к моему плечу, прикусывает.

Следом — ещё один поцелуй. На этот раз влажный и долгий. Жёсткость в нём всё ещё ощущается, но она уже не служит стержнем; крошится, как корка, обнажая упрямую нежность, которую он никак не может задушить.

Не вижу его лица. Векша утыкается лбом мне в плечо. Его внезапная бережность терзает сильнее, чем любая грубость. Выносить эту муку дальше просто не остаётся сил. Прижимаюсь к нему плотнее, вплетаюсь в его объятья, умоляя без слов. Ткань между нами крадёт его прикосновения, и я не чувствую его по-настоящему.

Припадаю губами к его виску и шепчу:

— Ну же…

Голос рвётся, как пересохшая, натянутая до предела струна. И как я же мечтаю, чтобы он смог разобрать в этом срыве всё: и горечь, и просьбу, и робкую нежность, и признание, которое я не решаюсь произнести громче. Разве нужно вырывать то, что я и так держала на раскрытой ладони?

Его руки скользят по ткани, стягивая её вверх, собирая у горла. Векша безжалостно кусает меня за грудь. Боль вспыхивает под кожей яркой точкой. Прогибаюсь, жадно глотая воздух.

— Раздевайся, — требует он, сжимая меня за бёдра.

Подчиняюсь, опускаясь на колени. Трава врезается в ладони, царапает колени. Стоит тёплой слюне упасть мне между ног, как я вздрагиваю, пытаясь отстраниться. Но его пальцы касаются меня, и я замираю вновь. Давлю стон, опуская голову, пряча лицо в волосах. Лопатки сводит напряжением.

— Хватит, я больше не могу… — сбито шепчу, дрожа от нетерпения, — начинай, ну?

Векша останавливается. Трава режет ладони, пока я сжимаю её в кулаках: пусть лучше сгорю от унижения, лишь бы он продолжил. Такое ожидание разъедает сильнее самого грязного слова.

— Тогда проси.

— Издеваешься?..

— Проси как следует. Или я оставлю тебя вот так и уйду.

— Ты не… даже не вздумай, сволочь!

Векша отстраняется.

— Ну, ты свой выбор сделала.

Пытаюсь зарядить ему ногой как следует, но он ловко ловит меня за щиколотку и принимается дразнить пальцами по голой пятке. Быстро отпускает, встаёт и отворачивается. Отворачивается всерьёз, будто ничего и не случилось. Поверить не могу!

— Нет, стой… да стой же!

Стыд жжёт лицо. Прячу его за волосами, но от этого только хуже — теперь я не вижу его, а он, уверена, видит всё.

— Хорошо, ладно… — непослушные пальцы цепляются за траву, вырывают стебли, будто это может хоть немного вернуть контроль. — Я сделаю… Только не уходи.

Слишком слабо. Ему этого явно недостаточно.

— Пожалуйста…

Всё ещё мало. Я понимаю это по его молчанию. И мне приходится разжигать себя дальше, подбрасывая в огонь стыд за собственные слова, которые рождаются с колен, из-под спутанных волос. Разжигать злостью от осознания, что он вынуждает меня унижаться — и что какая-то часть меня находит в этом мучительное удовольствие.

Слова срываются с губ беспорядочным, захлёбывающимся потоком. Прошу прощения за своё бессилие и то, что не сумела вытащить его из ловушки на болоте. Признаюсь в чувствах, давно проросших в груди и опутавших каждое ребро. Сбиваясь и задыхаясь, говорю ему о своём страхе. О том, что, если в сокровищнице не окажется способа уйти в другой мир, он просто покинет меня, и это будет чертовски больно. Больней, чем если он уйдёт сейчас.

И уж если говорить откровенно, вокруг миллионы способов, которыми я могу умереть. И если мне суждено погибнуть от его рук, то, наверное, это далеко не самый ужасный вариант — возможно, мне стоит выбрать именно его. Ведь он, скорее всего, не станет меня мучить и сделает всё быстро, не причиняя лишних страданий.

— Я люблю тебя… так сильно люблю. И мне за это так стыдно. Я не должна. Мне нельзя. Как же мне стыдно перед Ильёй. Прошло так мало времени… как же я себя ненавижу.

Спутавшиеся у висков волосы липнут к мокрым щекам, размазывая слёзы.

Векша молчит. Опускается передо мной на колени, становясь вровень. Его ладонь ложится мне на затылок и притягивает меня к себе.

— Да… — выдыхает он наконец, — этого достаточно.

Эпизод 38. Протокол С-27/33

Регламент внешнего размещения трансферантов категории C

В случае утраты куратором возможности обеспечивать информационную изоляцию трансферанта ответственность за его дальнейшую интеграцию передаётся Отделу внешнего регулирования.

Протокол С-27/33 о внешнем размещении трансферанта Р-17

Гражданская идентификация: Илья Дмитриевич Алексеев

Категория: C

Статус: процедура интеграции завершена досрочно.

Илья: — Всё, прилетело. Вызов. Едем. [19:52]

Татьяна: — На связи. [19:53]

Лифт своё отпахал. Подниматься пришлось по лестнице. Повезло, что этаж был третий.

В тесной коробке подъезда рассеянный свет ощупывал матовые стены, выхватывая участки облезлого покрытия. Подвальная сырость перемешивалась с крепкими запахами из соседних квартир.

Следом шла Настя — второй член бригады, хотя по возрасту и опыту она всё ещё оставалась студенткой: кадровая брешь заставляла привлекать учащуюся молодёжь. Светоотражающие вставки на её зимней куртке, надетой поверх формы, сверкали в слабом свете.

Андрей Петрович, водитель, остался ждать в машине. Его помощь не требовалась.

Пока под ботинками сменялись ступени, Илья настойчиво возвращался мыслями к Тане.

К переработкам Илья привык. Пустая квартира и отсутствие близких делали свободные часы скорее обузой, чем радостью. Работа же давала ощущение нужности. Да и зарплата оставляла желать лучшего.

Но вот, будто по мановению волшебной палочки и безо всяких согласований, появилась Таня и объявила все его прежние правила недействительными. Не поддались её реформам лишь две закоренелые слабости Ильи: его тяга к табаку и неспособность отказаться от внеплановой работы.

Таня с не меньшим усердием вживалась в правила их новой реальности. Переносила встречи, перекраивала планы, ждала его после ночных дежурств. Старалась не расспрашивать о работе и упрямо прятала разочарование, когда очередная совместная поездка отменялась. Даже её претензии к табачному запаху, пропитавшему его одежду и волосы, постепенно сошли на нет.

Попадос. Илья слишком хорошо знал этот сценарий: два прошлых романа обеспечили ему достаточно практики. Если девушка перестала скандалить, можешь не обольщаться — ты ей просто-напросто больше не нужен. Жди финала, когда она окончательно остынет и исчезнет, без всяких там громких сцен и хлопанья дверьми.

Но Таня не сдавалась, — дольше предыдущих девушек, что уже тянуло на рекорд, — пока он, придурок, в ответ кормил её историями про выгорание, бессонные сутки и трупы, которые ему снились. И вдобавок ко всему — козырял перед ней зарплатой, которой даже на приличный букет не всегда хватало.

Расчёт вёлся не на одну ставку, а на сотрудника, который фактически работал за двоих, чтобы дотянуть зарплату до так называемого норматива. При этом официальные суммы указывали до вычета налогов и обязательных платежей. Бухгалтера развлекались как могли.

О собственном жилье при таких доходах нечего было и думать. Переехать же к Тане, в квартиру, за которую она сама выплачивала ипотеку, Илья считал свинством. Таня и без того вкладывалась в их отношения больше, чем он, и становиться ещё и иждивенцем на её территории было для Ильи немыслимо вовсе.

— Да ты так скоро инфаркт заработаешь, — с неподдельной тоской высказалась однажды Таня. — Может, лучше уж в аптеку на должность консультанта, м?

Илья действительно всё чаще задумывался о том, чтобы сменить работу. Но понимал, что быстро ничего не изменится. Придётся осваивать новую профессию и начинать с самого низа. Он даже всерьёз прикидывал, не устроиться ли учеником сантехника в местный ЖЭК. Поначалу эта мысль казалась дикой: дипломированный фельдшер — и, вот те раз! — сантехник. Однако со временем в ней обнаружилось нечто привлекательное. У труб хотя бы не случалось панических атак, и они не умирали у тебя на руках.

Словно в насмешку над всеми его расчётами жизнь внезапно решила подкинуть Илье счастливый билет — предложение о работе, способное разом решить чуть ли не все проблемы, над которыми он ломал голову. Не то чтобы Илья верил в подобные подарки, но предложение выглядело до неприличия заманчиво. Работа в Москве, зарплата, о которой на скорой можно было разве что шутить в курилке, и служебная квартира с перспективой переезда насовсем. Никаких ночных дежурств, бесконечных подработок и унизительных подсчётов до следующей получки.

Однако деньги были даже не главным. Вместе с должностью ему обещали то, ради чего Илья, пожалуй, согласился бы выслушать предложение и без квартиры, и без московской зарплаты. Ответы. Настоящие — не обрывки чужих воспоминаний, не противоречивые документы и не очередную версию матери о том, почему первые годы его жизни словно вырезали из семейной истории…

Ещё месяц назад Илья решил бы, что за такое везение можно ухватиться обеими руками и молиться, чтобы никто не передумал.

Вот только было одно «но».

— Скорая помощь! Вызывали?

На площадке их с Настей ожидала приоткрытая тамбурная дверь. Илья зашёл в тамбур, приблизился к входной двери в квартиру и, жестом задержав Настю, прислушался. В квартире стояла тревожная тишина, нарушаемая приглушённым голосом из телевизора. Тянуло удушливой смесью спиртного, табака, аммиака и разлагающихся пищевых отходов. Мусор здесь, судя по всему, не выносили очень давно.

Ответа не последовало.

— Эй, хозяева! — Илья заглянул в щель, оценивая коридор. — Скорая!

Из глубины квартиры отозвалось гнусавое:

— Велком!

Илья толкнул дверь. Настя рассеянно шагнула следом и остановилась у него за плечом, не забегая вперёд, как учили.

Илья бросил взгляд по сторонам. На вид — стандартная обстановка: узорчатые обои, взбухший ламинат и старая мебель, заставленная барахлом. Главное — никаких препятствий. Было куда двигаться.

За коридором открывалась комната, в центре которой громоздился засаленный стол. За ним сидели пятеро. Слева — осунувшийся немолодой мужчина и женщина с осветлёнными, давно не мытыми волосами. Справа — ещё один мужчина, закрывший лицо ладонью, и женщина с тяжёлой чёлкой, неподвижно смотревшая в телевизор.

Во главе стола сидел тип, резко диссонирующий с окружающей обстановкой. Его крючконосое лицо, неестественная бледность и сгорбленная спина не давали никакой зацепки для определения возраста. Чёрные волосы его были гладко зачёсаны назад. Косуха, побрякушки из дешёвого металла и дурацкие шипы напомнили Илье больше реквизит, чем продуманный стиль.

Вдобавок ко всему на глазах у фрика были чёрные линзы, скрывающие белок и делающие его взгляд глуповатым, как у грызуна.

На столе, рядом с открытой банкой пива, лежала бутафорская рука. Неестественно вытянутые пальцы заканчивались загнутыми чёрными когтями.

Илья принялся разминать шею, уныло размышляя. Неужто очередной клоун с хоррор-квеста?

Квесты Илья терпеть не мог. Таня однажды затащила его с друзьями в какую-то подвальную «психушку», где по тёмным коридорам ползал загримированный мужик и хватал людей за ноги. Большего идиотизма Илья припомнить не мог. Все орали, толкались и почему-то называли это развлечением. Под конец Таня повредила в темноте ногу. Остаток вечера Илья просидел с ней в травмпункте.

Таня, как ни странно, была в восторге; сияя, она призналась, что готова падать хоть каждую неделю, если Илья будет так же трогательно таскать её на руках и хлопотать вокруг и впредь. Илье стало немного не по себе. Видать, он настолько погряз в собственных проблемах и так мало уделял ей времени, что даже обычный поход в травмпункт стал для Тани целым событием.

— Так, ещё раз, — повторил Илья настойчивее, возвращаясь мыслями к работе. — Кому вызывали?

Илья заметил ребёнка, сидящего у фрика на коленях. Мальчуган — на вид около шести лет, — был худ до прозрачности, с бледной кожей и гладко выбритой головой. Скорее всего, от педикулёза. Ребёнок смотрел иначе, чем остальные присутствующие. Его глаза выдавали страх.

Илья мысленно отметил, что информацию об этом месте нужно как можно быстрее передать диспетчеру. Пусть подключают полицию или органы опеки. Ребёнок был явно не в своей среде.

— Вы слышите? Что у вас здесь случилось?

Четверо взрослых так и остались сидеть истуканами. Словно не слышали слов Ильи вовсе. В свою очередь фрик, причмокнув, будто выуживая языком застрявший между зубами ошмёток, гнусаво обратился к ребёнку:

— Ну так ты врубаешься, мелкий? То туда метнись, то сюда заскочи, то принеси, то подай. Короче, натуральный шнырь на побегушках.

Илья так и не понял, кому предназначались эти слова. Но фрик вызывал у него только отвращение и какое-то смутное недоумение. И ещё он явно переигрывал. Будто пытался кого-то изображать, причём до смешного неумело.

Не мог же он в самом деле быть настолько карикатурным во всём?

— Система, — продолжал фрик, точно размышляя вслух. — Она вся прогнившая. Один мудила наверху придумал, другой дальше спустил, третий молча исполнил. И всё, братан, эта шарманка крутится. А ты бегаешь туда-сюда как последний лох и в итоге ещё крайним остаёшься.

Илья решил не встревать. Ввязаться в разговор с возбужденным психом было легко. Закончить его — гораздо труднее.

— Вызовы эти ещё… — фрик изобразил мимикой крайнюю досаду. — Половина — шляпа полная. Один сам не понимает, чего хочет, другой уже всё просрал, а разгребать тебе. Им же срочно, блядь. Вот прямо сейчас. А что у тебя своих дел по горло — всем похер.

Фрик цепко уставился на Илью.

— Причём приезжаешь, а там вообще шляпа какая-то. И вот ты уже торчишь в чьей-то засранной хате, со скуки тараканов считаешь. Работа, хули. Ладно, чё я всё про себя да про себя?

Илья невозмутимо осматривал комнату в поисках шприцов, бутылок или предполагаемого оружия. Профессиональная паранойя — всегда предполагать худшее, — была полезным навыком при такой работе.

— Ну чё, как в Москву сгонял, Алексеев? Много там полезного нарыл?

Илья возвратил взгляд на фрика. Стоп. Откуда этот тип вообще знал, куда Илья ездил? О поездке в Москву не знал никто. Никто, кроме отца.

Неприятный холодок скользнул вдоль позвоночника…

На первой встрече с представителями московского исследовательского центра Илья ещё пытался убедить себя, что имеет дело всего лишь с какой-нибудь закрытой медицинской структурой, сотрудники которой слишком любят недомолвки, пропуска и слова вроде «конфиденциальность». Всё выглядело странно, но не настолько, чтобы сразу развернуться и уйти.

Проблема обнаружилась позже. Никто не собирался платить Илье столько за красивые глаза и диплом фельдшера. И уж тем более — за перекладывание бумажек в исследовательском центре.

Чем подробнее Илье объясняли будущие обязанности, тем стремительнее предложение переставало казаться выигрышным и всё больше походило на кабальные условия.

— Настя, спустись к Андрею Петровичу, — ровным служебным тоном попросил Илья. — Скажи… нужна помощь.

Настя бросила на него короткий взгляд, и Илья понял, что она правильно расшифровала намёк. Было нужно не оборудование. Была нужна именно «помощь».

— Хорошо, — студентка робко попятилась. — А ты?..

Илья не ответил, не сводя взгляда с ребёнка.

Фрик скривился, будто у него внезапно разболелся зуб, гнусаво проворчал:

— Алексеев, ты это… повежливее со мной давай. Ладно начальство — с ними всё ясно. Но когда всякие жалкие хуесосы начинают так себя вести… вот это реально бесит.

Настя направилась к выходу, стараясь не срываться на бег.

— Мальчика дадите осмотреть? — Илья старался говорить без резких интонаций. — А то вид у него какой-то… не слишком бодрый.

Организм отказался подчиняться рассудку, диктуя единственное решение: убираться отсюда, бежать за дверь и не возвращаться. Вот только на коленях у этого психа по-прежнему сидел маленький худой мальчик с обритой головой.

Фрик, почуяв фальшь, сорвал с лица ухмылку. Гнусаво гаркнул:

— Брысь.

Мальчик юркнул под стол, затерявшись среди ног сидящих взрослых.

— Не тем ты себе башку забиваешь, — фрик пристально уставился на Илью. — Ну а по факту, чё тебе в том оффере не зашло? А? Бабла мало накинули? Жадность фраера сгубила, понял.

Илья сжал в кармане газовый баллончик. За годы работы он наслушался всякого: кто-то представлялся агентом КГБ, кто-то объявлял себя реинкарнацией Сталина. Но иногда даже откровенный псих мог случайно попасть в больное место — и тогда сомнения заползали в голову против воли.

Однако сейчас всё было иначе. Этот урод знал его фамилию. Знал, что он недавно вернулся из Москвы. И ещё…

— Мне казалось, я ясно дал понять, что отказываюсь от предложенной работы, — Илья сделал над собой усилие, чтобы не сорваться с места.

— Да ясен хуй! Не начал бы ты выёбываться — я бы сейчас тут не торчал, как дебил! Ты даже не представляешь, как меня здесь всё бесит. Из-за тебя опять приходится корчить из себя хрен пойми кого. Да выключите уже эту тупорылую передачу!

Фрик запустил банкой в работающий телевизор, забрызгав пивом стену и мебель. Потом повернулся к столу, глубоко вдохнул, выдохнул и, немного успокоившись, постучал когтем по столешнице, пытаясь привлечь внимание одного из сотрапезников, застывших в скорбном молчании. Кряжистый мужчина с трудом оторвал голову от ладони, однако взгляд его по-прежнему оставался отсутствующим.

— Всё, пора закругляться, — фрик потёр бровь костяшками. — Эй? Как тебя там? Вовчик? Давай, мужик, подвигайся. Ну? Блядь… Ты уж не обессудь, Алексеев. Такая вот херня. Знаки подчинения в этом сраном мире через раз срабатывают — приходится постоянно носителя обновлять. Алё, ты меня вообще слышишь? Давай, жопой шевели!

Вовчик взял со стола нож. Безучастно уставился на лезвие, будто не понимая, что держит. Неуклюже выпрямился и, сомнамбулически пошатываясь, направился к Илье.

— Да ты издеваешься? — фрик капризно помотал головой, точно ребёнок, которому пихали в рот ложку с горьким лекарством. — Ещё медленнее можешь? Я так и знал, что в итоге самому придётся горбатиться…

Илья вынул руку из кармана — баллончик остался внутри, — и слегка развернулся корпусом, перенеся вес на заднюю ногу.

— Положите нож, — отчётливо распорядился Илья.

Никакой реакции. Взгляд Вовчика оставался остекленевшим, будто он находился в глубокой прострации и не воспринимал окружающую реальность.

— Повто…

Вовчик вскинул руку с ножом. Илья шагнул в сторону, уходя с линии удара, перехватывая запястье противника и резким движением выворачивая его наружу. Вовчик рванулся, пытаясь освободиться, но Илья быстро сместился ему за бок, прижимая предплечье к себе и заводя его руку за спину.

Нож упал на пол, прячась лезвием под кресло.

— Не двигаться, — бросил Илья, удерживая захват.

Фрик присвистнул, становясь с каждой секундой всё сосредоточенней.

— Опа-на! А ты, сука, не пальцем деланный. Только в бумажках ни слова не было, что ты кулаками махать умеешь. Ну и кто ты там? Дзюдоист? Каратист? Дощечку лбом разбить можешь?

— Если вы меня так развести пытаетесь, — Илья оттолкнул от себя сгорбленного Вовчика, — то у вас как-то не клеится. Вы в курсе, что за нападение на работника скорой статья такая, что до пенсии не отмоетесь?

— Алексеев… Ты долбоёб, что ли, или реально не врубаешься?

Фрик лениво оттолкнулся от стола и начал подниматься, подаваясь вперёд. Уголки рта его поползли в стороны. Кожа на щеках натянулась и разошлась, точно рваная простыня, обнажая пасть с рядом неровных зубов.

— Какие ещё разводняки? У нас всё по-честному.

По шее фрика прокатилась судорога. Мышцы на плечах взбугрились, вздуваясь кривыми узлами и перекашивая его фигуру.

— Тебе же вариант подогнали. Жирный, между прочим. Из трансферанта — сразу в кураторы. Кивнул бы и не рыпался. Но ты, Алексеев, решил принципы свои показать, гуманиста из себя построить. Ну и тупой же ты, конечно. Отказался, свалил обратно в свой Задрипинск. Только одного не просёк: у кого бабки и связи, тот музыку и заказывает. Против таких переть — всё равно что самому себе в ногу пальнуть. Лошара. Чё тут ещё скажешь?