Пятая башня

Таня не ответила, но её взгляд был красноречивее любых слов. Сознание собственной беспомощности мучило её сильнее, чем непролазное болото. И это чувство Хонзе было слишком хорошо знакомо.

— В жизни бывают эпизоды, когда сделать действительно ничего нельзя. Остаётся только принять это и двигаться дальше. Так что хватит, пойдём.

— Я просто… хочу домой.

— Знаю. Но ты и сама видишь, пока никак.

— Я потеряла… ключи. От квартиры. Выпали из кармана.

Хонза невольно вспомнил себя в первые месяцы пребывания в новом мире и безнадёжность, что следовала за ним по пятам, пока он наблюдал, как одна за другой безжалостно исчезают вещи, напоминавшие ему о доме. Чемодан-дипломат, очки, одежда. Всё это, казалось, хранило в себе частицы утраченного прошлого.

— Нашла из-за чего переживать. Не бойся, местные кикиморы не кинутся грабить твою квартиру в твоё отсутствие. Всё, побереги голос. Слушать невозможно.

Векша в свою очередь был занят болью и упорной борьбой со сном. Оттого полукровок сделался невыносим вдвойне, если не втройне. Ему втемяшилось в голову, что, пока они остаются на болоте, спать он не имел права. Из-за этого рассудок его заметно плыл, и от какой-нибудь опасной глупости его удерживали, пожалуй, только сильные раны.

— Так ты себе только хуже сделаешь, — с несвойственной строгостью убеждал его Ярмола.

— А тебя, цуцик, никто не спрашивал, — рявкал Векша. — Занимайся своими делами. Нюхай свои лечебные корешки да суй их себе, куда ты их там совал.

— Не зли нас, сволочь, — вступался Овод.

— А ты вообще заткнись, — свирепел Векша. — Это из-за тебя мы здесь оказались!

— Вас со мной никто не волок. Сами пошли.

— Поглядел бы я, как ты один здесь пошёл, ага! Проклятье… когда же это закончится? Когда она перестанет выть?!

— Выть? — навострил ухо Хонза. — Ты о ком?

Векша мотнул головой.

— Хватит языками чесать.

Движения Векши стали пугающе быстрыми и дёргаными. Полукровок то и дело норовил припасть к земле, словно собирался продолжить путь на четырёх конечностях. Однажды он и вовсе застыл среди корней. Когда Таня наконец его растолкала, Векша пробормотал:

— Слишком часто стал… обращаться.

Больше из него вытянуть не удалось.

В ту же ночь, когда Хонза дежурил, Векша вдруг поднялся и, не сказав ни слова, ушёл во тьму. Хонза даже не успел его окликнуть. Прошло какое-то время. Вдали раздался жуткий звериный крик, и над болотом вспорхнули птицы. Хонза поднялся, подкинул в огонь сухих веток, заставив пламя вспыхнуть ярче. Долго всматривался в темноту, но больше ничего не происходило.

Векша вернулся до наступления рассвета. Однако Хонза так и не заметил, как тот появился. Просто в какой-то миг Хонза обернулся и увидел, что полукровок сидел над спящей Таней. Нависал, сомнамбулически покачивая головой. Ритмично кивал и поворачивал лицо, будто с трудом фокусируя взгляд. В движениях полукровка было что-то настолько чуждое человеческой привычке, что Хонза невольно приготовился стрелять.

Векша, казалось, уловил его намерение и вскинул голову. Хонзу прошиб холодный пот. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, и Хонза с неприятной ясностью понял: существо, сидевшее над девушкой, не было Векшей. Во всяком случае, не тем Векшей, которого он знал.

— Ляг, страдалец, — нашёл в себе силы выдавить из себя Хонза. — Тебе необходим сон.

Полукровок ещё некоторое время смотрел на него, склонив голову набок, как зверь или, скорее, как рептилия, не различающая смысла человеческой речи, но улавливающая в ней интонацию угрозы. Наконец выпрямился, будто припоминая механику человеческого прямохождения. Отойдя от костра, Векша лениво взобрался по стволу и исчез в темноте, среди раскидистых ветвей древнего болотного кипариса.

Глядя вверх, в темноту, где растворился полукровок, Хонза подумал, что не зря срезал несколько «щупалец» альвума и унёс их с собой: позднее он собирался извлечь из них ядовитую жилу. Больше эта предосторожность не казалась ему излишней.

Хонза попытался убедить себя, что Тане опасность не грозила. В конце концов, чудовищные раны полукровок получил только потому, что, не щадя себя, пытался её спасти.

И всё же Хонза не мог отделаться от мысли: ослепляющая любовь ранит не одного слепца, но и того, к кому этот слепец тянется.

***

Из болот мы выползаем на второй день, ближе к полудню. Земля под ногами перестаёт быть влажным матрасом, твердеет.

— Прекрасный пример диалектики природы, развития через противоречия, — гундит Хонза, оглядывая себя и нас, с ног до головы облепленных грязью. — Вошли в болото людьми, а вышли некой переходной формой между homo sapiens и организмом, куда лучше приспособленным к обитанию в болотной среде.

Ворчу вполголоса:

— Ага. Гегель, наверное, счёл бы это достойной иллюстрацией.

Хонза как-то странно на меня косится. Складывается ощущение, временами он забывает, что мы с ним из одного мира и я вполне способна понимать его изречения, которые он привык произносить с расчётом на всеобщее недоумение.

Но ответить чех не успевает. В разговор встревает Векша, всё ещё опирающийся на меня сбоку:

— Не знаю, кто таков ваш этот Гегель, но в жопу его эти… развития. Три дня в болоте чупахтались. Лучше бы уж в город пошли и в темницу уселись.

Тело моё под ним дрожит, как надтреснутый костыль. Моя физическая подготовка, и без того условная, оказалась не рассчитана на благородные попытки тащить через болото кого-то ещё, кроме себя. Не помогай нам остальные, мы бы с Векшей так и сгинули в обнимку под первой же корягой, без всякого флёра романтики.

Взбираемся на сухую гриву — узкий горб земли, поросший жёсткой травой, уходящий в берёзы и редкие ели. За леском открывается озеро, затянутое рваными клочьями тумана. Когда мы приближаемся, вижу торчащий из воды кривой сучок. Но вот «сучок» расправляет крылья, и я узнаю цаплю. Цапля делает несколько тяжёлых взмахов крыльями и поднимается над озером, растворяясь во мгле.

На сырых лугах проступают массивные валуны, покрытые жёлтым лишайником и мхом, наполовину втянутые в землю. Дальше берег меняется: трава и осока уступают место серому известняку, слоистым уступом, обрывающимся над водой. Из трещин его сочится тёплый пар, выдавая близость Галлу-Дар. Туда и направляемся.

У основания скалы плещется вода. Начинаем карабкаться по каменным полкам, цепляясь за выступы и корни. Белёсый слоистый камень с рыжими потёками отдаёт теплом.

Добравшись до каменного входа, пригибаемся и заходим. Изнури тянет земляным жаром и горьковатым грибным вкусом. Под потолком в трещинах висят летучие мыши. От наших шагов несколько срываются со свода.

Ход поднимается, и в трещинах камня начинают попадаться светящиеся грибы. Сначала их можно принять за россыпь светляков: мелкие зеленовато-золотые точки, застрявшие в известняке. Но чем глубже мы идём, тем больше их становится. Грибы собираются гроздьями вдоль тёплых трещин, тянутся по стенам, свисают с потолка прозрачными нитями. Свет от них пятнает камень, выхватывая рыжие потёки, белые минеральные жилки и сухую крошку под ногами. Кажется, будто пещера заросла звёздами.

Не скажу, что красота эта выглядит надёжно, но после болот наши стандарты комфорта, увы, сильно просели.

Вся группа без лишних слов принимается устраивать стоянку. Последние силы уходят на то, чтобы не рухнуть лицом в мышиный помёт. Сперва проверяем пещеру: не всю, только ближайший ход. Достаточно далеко, чтобы убедиться, что оттуда прямо сейчас не выползает ничего голодного, и достаточно близко, чтобы не потерять друг друга в светящихся грибах.

Все продолжают работать. Все, кроме Векши. Горе луковое! Ну зачем? Зачем же он полез раздирать ядро альвума голыми руками?

Стоило нам выбрать место для стоянки, как Векша забился в скальную нишу, свернулся там невозможным образом и тотчас заснул. Глядя на его торчащую ногу, локоть и край волос, остаётся только ломать голову, как он вообще туда втиснулся? У него что, кости складываются по желанию?

Но как бы мне ни хотелось ему помочь, понимаю: сделать ничего не могу. Я давно подозревала, что во сне его регенерация работает куда быстрее. Хорошо ещё, что перед этим он позволил Ярмоле хоть немного обработать его раны.

Вскоре я всё-таки сдаюсь и лезу к нему, чтобы проверить, дышит ли он. Пытаюсь напоить его и самой при этом не разрыдаться. Векша открывает глаза — чёрные, альва, — и сквозь марь сна несколько секунд смотрит на меня. Потом бормочет что-то неразборчивое и снова проваливается в сон. Наверное, что-нибудь вроде: «Тебе бы помыться». Во всяком случае, это было бы справедливо.

— Хонза, ты ведь не собираешься взаправду это пробовать? — тоскливо вопрошает Ярмола.

Чех держит грибы на палке в огне, деловито обжигая шляпки.

— Ну, они напоминают мне те, что я однажды ел в Галлу-Дар…

— Напоминают? То есть ты не знаешь наверняка? Хонза, стой же!

Хонза снимает с палки гриб, откусывает кусок и начинает обстоятельно жевать. Мы втроём замираем и таращимся на него так, будто он только что поцеловал жабу. Как ему вообще пришло в голову это в рот совать?

— Да, кажется, это они. Такие сладкие! — чех хмурится. — Или нет, не они? Ладно, посмотрим, чем обернётся. Что вы на меня так уставились? У нас, вообще-то, запасы на исходе. Рано или поздно придётся расширять рацион.

— Я думал наловить рыбы, — упрекает Овод.

— Прекрасная мысль. Налови. А я пока узнаю, стоит ли доверять этим грибам.

Когда с общими делами покончено, привожу в порядок и себя. Но чуда не случается. Векша не просыпается, чтобы оценить мои старания. Ни в этот день, ни на следующий, ни даже на день после-после.

Рана от его когтей на моём боку становится невыносимой вовсе. Три дня в болоте повлияли на заживление кардинально. Бок болит при движении и при ношении тяжестей, то есть всегда. При каждом шаге боль отдаёт под рёбра, добираясь до сердца.

Опасаясь осложнений, мне всё-таки приходится обратиться за помощью к Ярмоле. Правда, сначала я беру с него слово, что о ране он больше никому не скажет.

***

Овод видел, как Таня гневливо отшибла змеюку палкой и, будто ничего не случилось, снова уселась на берег мыть посудку после общей трапезы. Змеюка упорхнула в молчаливой истерике аж за версту и, поди, расшиблась там в лепёшку.

Хонза сидел на каменном выступе возле костерка. Алхимик чинил обувь. Кожаный ремешок стягивал его седые волосы, не давая падать на лицо. Время от времени Хонза бормотал себе под нос что-то вроде:

— …jako když hrách na stěnu hází.

Вокруг него крутились местные зверьки: мелкие, размером с кошку, но куда проворнее и наглее. Гибкие тела покрывала тёмная шерсть с зеленоватым отливом. Морды у зверьков были плоские и потешно-стариковские, с длинными белыми усами, торчащими в стороны, будто кто-то им их приклеил забавы ради. Пушистые дуги хвостов зверьки постоянно держали поднятыми.

Один из зверьков сидел на камне напротив Хонзы и делал вид, что раскрытая сумка с инструментами его вовсе не интересует. Второй тянулся тонкими пальцами к катушке ниток.

— Nech to být, potvoro! — Хонза щёлкнул пальцами.

Зверёк отскочил и оскорблённо распушил усы, становясь до неприличия похожим на Хонзу.

— Já tě vidím!

Рядом устроился волетворец. Ярмоле повезло больше Хонзы: его болотные травы и корешки зверьков не интересовали. Блестящие пряжки, нитки и инструменты явно казались им куда более достойной добычей. Волетворец же сортировал то, что успел нарвать на болоте и возле берега: одно подвешивал на жердях, другое раскладывал по холщовым мешочкам. Когда Таня вернулась, он принялся показывать ей свои припасы.

— Сабельник болотный. Корень у него ценнее, но сейчас и зелень сгодится. Для припарок, когда…

Таня без особого воодушевления принимала стебельки и соцветия, вертела их в пальцах, нюхала и только молча кивала. Говорить она пока не могла.

Овод разделывал рыбу, которую наловил с помощью скопы, подчинённой знаком. Мокрая птица сидела неподалёку на камне, ловя на лету сырые куски, которые Овод ей бросал. Таня то и дело отвлекалась от трав, поглядывая на птицу с настороженным любопытством.

Овод подкинул очередной кусок и проследил, как скопа вскинула голову, щёлкнула клювом и проглотила добычу. Знак подчинения держался крепко: скопа не пыталась улететь, не бросалась на людей и не рвала рыбу из его рук. Вот только когти её зло скребли камень, а жёлтые глаза упрямо искали в вышине просвет.

Овод отвёл взгляд от птицы. Тревога не уходила, хоть он и потратил два дня, пуская скопу над озером, гривой и краем болота, заставляя её кружить всё шире и шире. Птица видела луга, валуны, воду, туман, провалы между деревьями. Но погони за ними не было. Никого не было. Если кто-то и шёл следом, то давно должен был выдать себя.

Овод сжал пальцы на рукояти ножа и заставил себя вернуться к рыбе. Лезвие пошло вдоль хребта, отделяя мясо от костей.

Чего же он ждал? Кого надеялся увидеть? Кто в здравом уме полез бы за ними через болото? Стало быть, он сглупил. Никакой погони не было. Опасность, от которой он гнал их в топь, оказалась мороком, рождённым привычкой ждать удара из-за спины. Гори оно всё синим пламенем!

Скопа щёлкнула клювом, требуя ещё. Овод бросил ей кусок, не глядя.

Знаки подчинения Овод не любил. Первой птицей, которую он подчинил в юношестве, был ястреб-тетеревятник. Да только Овод не тогда не знал, что у зверей и птиц имелся свой закон. Обернувшись ястребом, Овод внезапно стал добычей наглых ворон, на чью территорию он по неосторожности залетел. Крылатые мрази гнали его с карканьем, били с боков, сбивая с пути и вынуждая терпеть бессилие. Таков вышел урок смирения от напора стаи. Под конец на израненного Овода налетел ещё и коршун. Блистательное начало вражбицкого ремесла, как выразилась тогда Хворь.

Подобного унижения Оводу хватало и в человечьем обличье. С людьми хоть столковаться было можно. Со зверьём и птицами — нет. С той поры Овод наотрез отказывался прибегать к подчинению: из упрямства, памяти о боли и нежелания снова оказаться добычей тупых птиц.

Таволга смотрела на подчинение иначе. Когда она впервые сумела примерить на себя крылья, радости её не было предела. Равнодушие Овода её тогда сильно задело: Таволга назвала его скучным и всё пыталась понять, как можно не восхищаться полётом. Овод же не понимал другого: как можно восхищаться, если нельзя ни на миг ослабить сторожкость?

Верно, Таволге вечно было с ним скучно. Что ж, оставалось надеяться, что теперь, где бы она ни находилась, веселья ей хватало по горло.

Овод наморщил лоб. Единственным и главным запретом, наложенным Хворью на учеников, было подчинение неодушевлённого: стихий, растений, насекомых и рыб. Всего, что было лишено должного вместилища для разума. Переплетение сознанием с такими тварями или явлениями могло — с великой вероятностью должно было, — обернуться для вражбита утеканием рассудка.

Но именно переступив этот запрет, Овод сумел выжить в пещере с ядром альвума. Прежде чем Векша с диким воплем вырвался из кокона и свалился им на голову, Овод разомкнул на себе и на Тане хватку альвума с помощью знака подчинения.

Овод помнил это твёрдо. Как помнил и другое: на то, чтобы удерживать альвум и пробиться к ядру, ему бы не хватило сил. Вмешательство полукровка сыграло им на руку. Поэтому, не разорви Векша ему в темноте ухо, Овод теперь, пожалуй, даже согласился бы — чисто ради исключения и только если сильно приспичит — сесть с ним срать на одном поле.

Что бы ни творилось у Векши в голове и сколь бы непредсказуемым он ни оставался, польза от него всё же имелась. Если полукровок и вынашивал какую-нибудь дурную затею, в сокровищнице их так или иначе ждал Хранитель, о котором знал только Хонза. Значит, вздумай Векша сотворить нечто худое, от суда Хранителя ему будет не отвертеться.

Таня ойкнула, когда хвостатый зверёк взобрался к ней на колени. Овод отвлёкся от размышлений и покосился в их сторону. Ярмола пытался согнать зверька с Тани веточкой, но зверёк был явно не впечатлён его попыткой.

Овод представил, что обернись всё хоть на малость хуже, они сейчас кормили бы собой альвум. Грозовой узел остался бы где-нибудь в трясине, и никому не было бы дела ни до сокровищницы, ни до человечьего рода, ни до всех этих затерянных знаний, ради которых они, как выяснилось, так легко могли умереть.

От одной этой мысли Оводу сделалось так скверно, что он не выдержал, поднялся и пошёл к озеру, намереваясь смыть с рук кровь.

***

Векша очнулся дико голодным.

Один глаз его оставался слепым. Второй видел мир по-человечьи. Когти исчезли, но ожоги от яда альвума по-прежнему пятнали кожу.

Векша выглянул из укрытия. В пещере была только Таня. Она сидела на ворохе вещей, привалившись спиной к каменному выступу, усыпанному мерцающим созвездием грибковой поросли. Векша видел Таню сбоку и немного со спины; она его не замечала. По движениям её рук он понял, что она работала иглой.

Рядышком крутились несколько зверьков с пушистыми хвостами-дугами. Один сидел у локтя девушки и внимательно следил за ниткой, пытаясь постичь её назначение. Второй заглядывал в раскрытую сумку, цепляясь тонкими лапами за край деревянного тубуса.

Векша бесшумно сполз вниз, опустился на корточки. Провёл ладонью по коротко стриженному затылку и шее, пытаясь согнать с себя непривычное ощущение. Лицо без волос, попорченных ядом альвума, теперь казалось слишком открытым, и это раздражало.

Стоило Векше зашевелиться, как хвостатые зверьки порскнули наутёк. Но Таня была так занята иглой и ниткой, что не обратила на их бегство должного внимания.

Векша пожевал губами, мысленно дивясь, как только он мог злиться на неё перед болотом? Да ещё так, что зубы крошились. Ах да… Она его не слушалась. Зараза, вспомнил! Вздумала заявлять, будто он не имел права решать за неё. Одно дело мириться с её упрямством в постели, другое — когда в важный час она поступала по-своему, словно его слово ничего не значило. И этим ведь била в его самое больное место. В мужское достоинство, и без того хлипкое и вечно нуждающееся в подпорках. Векше прежде не приходилось отвечать ни за кого, кроме себя. А уж за женщину — и подавно. Вот ведь мороку себе на голову придумал. Нашёл время!

Но пуще всего Векшу бесило другое: судя по её взгляду, Таня даже не понимала, что делает. Просто продолжала жить по собственному мироустройству, ему неведомому.

Впрочем, после всего произошедшего эта обида казалась Векше такой вымученной и жалкой, что самому становилось тошно. Будто он всё это время таскал за пазухой дохлого хорька.

В памяти вспыхивали фрагменты, как Таня пыталась его разбудить. Касалась лба, протягивала чашу с водой. Но Векша был так слаб, что не мог шевелиться. Он то проваливался в сон без сновидений, то снова выныривал в водовороты боли.

Векша вспомнил, как в пещере с альвумом увидел Овода, выбирающегося из-под завала лоз и вытаскивающего следом Таню. Вспомнил и то, с каким упоением метнулся навстречу и полоснул когтями вражбита по морде. По правде сказать, Векша хотел изуродовать того как следует, чтобы Таня и взглянуть боялась. Но носастый урод, видно, каким-то наработанным чутьём успел в последний миг увернуться, и удар когтей срезал ему лишь ухо. Чтоб его волки драли, поганыша!

Под конец суматохи, как в насмешку, лицом пострадал Векша. Сам вогнал себя в беду, дурак пустоголовый: вспылил и полез рвать ядро альвума когтями. Стоило ядру лопнуть, как оно, на посошок, плюнуло ему в лицо ядом.

Немного придя в себя, Векша начинал жалеть о своём поступке. Промахнись он и убей вражбита, то проблем было бы не обобраться… Впредь стоило сохранять хладнокровие.

Любопытно было, как обстояли дела у Таволги и той бешеной лисицы?

Несколько дней Векша не вспоминал о том, кем был на самом деле, уйдя в каждодневную борьбу за то, чтобы не сгинуть на болотах. Его резануло прозрением — хозяйская рука над ним больше не довлела. Но вместо того чтобы задышать полной грудью, Векша съёжился, как напуганный ребёнок. Его захлестнула паника, и захотелось, поджав хвост, броситься искать прежний привычный ориентир.

Игла мелькала в пальцах девушки, пока вдруг не сорвалась. Таня шикнула, уколовшись до крови.

Векша подкрался. Выглядела девушка умытой и отдохнувшей. Волосы её были аккуратно подхвачены цветной тесёмкой на затылке. Вокруг шеи лежал платок, который волетворец купил для неё ещё в городе.

Подозрительно опрятная. Неужели снова поганый сон? Не успел Векша решить, как проверить опасения, когда взгляд его зацепился за бурдюк с водой, и всю его осторожность точно ветром сдуло. Векша метнулся к бурдюку, как кот к мыши, сорвал пробку и припал к горлышку, захлёбываясь от жадности.

Таня порывисто обернулась. Безмятежная сосредоточенность исчезла с её лица, сменившись глубокой воронкой ужаса. Векша решил, что девушка вот-вот закричит и швырнёт ему в лицо вещью, которую она держала на коленях. Приглядевшись, он узнал свой кафтан.

— Хм, так ты не сон? — обливаясь водой по подбородку, Векша заставил себя отлипнуть от горлышка. — А то уже не разбираю.

Не дожидаясь ответа, Векша положил ладонь девушке на грудь поверх одежды и принялся мять, проверяя осязаемость морока и вместе с тем пределы собственной вседозволенности.

— Ладно, — будто нехотя признался. — Вроде настоящие.

Векша ждал, что Таня взбаламутится, попытается ударить его в очередной раз по голове, но девушка подозрительно окаменела. Потом вдруг бессильно выронила иглу и, не меняясь в лице, подалась ему навстречу. Привстала на колени и обняла. По её сбивчивому дыханию Векша понял, что она вот-вот расплачется, поэтому прижал ладонь к её спине, другой потянулся за кафтаном. Пригляделся к вещи и не смог подавить разочарования.

Прореху на кафтане Таня зашила старательно, но так криво и безжалостно, что это больше походило на злую насмешку, чем на попытку угодить. Вместо того, чтобы подложить заплату с изнанки, Таня варварски стянула края прорехи напрямую. Ещё и узлами наружу! Проклятье! Весь кафтан топорщился, будто ткань пыталась вырваться из-под нитки.

— Ты не шутишь? — спросил Векша с деланой суровостью, сунув ей под нос её же рукоделие. — Тебе что, пять лет?! Мать честная! Ни приданого, ни умения… Ладно, не горюй. Это я так. Сгоряча. Хоть жена из тебя и никудышная, да я ж не зверь! Из-за такой ерунды не брошу.

Таня сквозь слёзы прыснула смехом. Во взгляде её мелькнула благодарность. Не за обещание, а за то, как упрямо он пытался вернуть их прежнюю шутливую перебранку.

Векша опомнился, как по щелчку. Развязал платок на её шее и обозлённо уставился на след от удушения альвума. Помолчал, борясь с чувством петли на собственном горле. Наконец сжал платок и отшвырнул его в сторону, оставляя след на виду. Чтобы видеть и помнить, как он, дурак, оплошал, позволив какому-то сорняку взять над ним верх с таким позором.