Пятая башня

Задумываюсь, пытаясь вспомнить. Карл Бенц, кажется? Не успеваю дать ответ.

— Кюньо? — спрашивает в пространство Хонза, не отвлекаясь от своего дела. — Если рассматривать самоходный экипаж…

Качаю головой. Нет, я имею в виду автомобиль в современном смысле, но мысли путаются, и в разговор я не встреваю. Растерянно кошусь на Векшу. Значит, то, что я тогда сказала, он воспринял всерьёз? Решил, раз мне не хочется на край света, он уйдёт со мной в другой мир?

Мне следует умилиться. Решение всё-таки сильное и достойное скупой слезы. Но почему-то вместо этого отвлекаюсь на зудящее волнение: окажись Векша в современном мире, его повяжут полицейские в первый же день. Перевоспитать его наскоком не выйдет. Разве что надеть ошейник с током, чтобы бил его всякий раз, когда он пытается что-нибудь стащить или кого-нибудь поджечь. Хотя нет, плохая мысль. Зная Векшу, ему ещё такое понравится.

Мда, плохо дело! Слабых мест у него так просто не нащупать. Ещё пристегнёт меня к батарее и спокойно уйдёт, если я слишком увлекусь нравоучениями.

Ярмола с тоской глядит на меня, обнимая колени.

— Признаюсь, я был бы рад, сумей вы вернуться домой, к родным. И всё же… как же грустно знать, что тогда мы больше не встретимся.

Протягиваю Ярмоле клочок бересты, на котором быстро пишу несколько слов. Он зачитывает:

— «Может, уйдём все»?

Мой взгляд останавливается на Оводе, и последнее слово звучит, будто обращено именно к нему. Овод демонстративно отворачивается.

Но я оказываюсь настойчивее.

— «Можете первое время пожить у меня в…» — Ярмола запинается, пытаясь разобрать слово, — «квартире», — читает он следующую мою записку.

Векша, всё это время задумчиво перебирающий мой локон за ухом и осторожно кружащий его между больными пальцами, вдруг больно дёргает меня за волосы. Шиплю и резко оборачиваюсь, впиваясь в него злющим взглядом.

— Ещё чего, — отстранённо отзывается Векша, глядя на мои волосы. — Не нужны нам в нашем «квахтилу» всякие. Ищите себе другое место, лодыри.

Удивлённо вскидываю брови. В нашей квартире? Когда это моя квартира успевает стать «нашей»? Он ещё ни одного платежа по ипотеке за неё не внёс! Да и чем ему платить? Сокровищами из Галлу-Дар? Я бы на это посмотрела.

— «Боюсь тебя огорчить, но тебе придётся искать хорошую работу», — читает следующую записку Ярмола, с трудом сдерживая усмешку.

Пока Векша пытается придумать отговорку, почему «нормальная работа» ему не так уж необходима, встревает Овод:

— Нет. За Ярмолу сказать не могу. Но зачем мне чужой мир, когда и в своём дел хватает?

Пишу следующие слова, хотя места на огрызке бересты почти не остаётся. Всё превращается в сплошной сумбур. Но Ярмоле всё-таки удаётся разобрать:

— «Там безопаснее. Нет упырей. И лекарское дело хорошо развито. Зубы лечить дорого, но…»

Овод чешет за ухом, шикает от боли.

— Тогда тем более. Что мне там делать, если работы для меня не будет?

— Согласен, — грустно улыбается Ярмола. — Вашему миру, стало быть, лекари не так нужны, как нашему. Я принесу больше пользы, если останусь здесь.

Пытаюсь сказать что-то ещё, но Овод продолжает, желая окончательно растоптать мои попытки их переубедить:

— После того как мы закончим в сокровищнице, я хотел бы навестить родных. Узнать, живы ли мои родители, младшие брат и сестра.

Сказанное им переворачивает мою картину мира. Он ведь никогда раньше не говорил о семье, а я боялась лезть с личными расспросами. Ну конечно! Нам ведь почти ничего друг о друге не известно, хотя кажется, будто за эти месяцы мы прожили целую жизнь, сплетённую так тесно, что уже трудно представить дальнейший путь порознь. Ведь ничто так не сближает людей, как выживание, да?

Опускаю взгляд на карту и продолжаю водить по ней маркером, надеясь отвлечься от горестных раздумий. Глупо было фантазировать, что Овод может уйти с нами. Да и как бы это выглядело, попадись он на глаза матери Ильи? Я-то какой стресс испытала, а его родные…

Маркер замирает в воздухе. Как давно я перестала вспоминать Илью? Как давно была так сильно занята выживанием и тоской по родным, что совсем забыла?..

Рука трясётся. Кладу маркер, не закрыв колпачком. Но быстро подавить приступ паники и отвращения не выходит: они расползаются под кожей жаркой волной, и мне остаётся только терпеть, пока она схлынет.

Рядом шевелится Векша. От его близости и осознания, что я успела так быстро к нему привыкнуть, меня накрывает новая волна. Она оказывается куда сильнее прежней: утаскивает на глубину, сдавливает изнутри так, что хочется сжаться в комок в ожидании…

Выстрел оказывается фатальным. Об этом мне сообщает яркая надпись на половину экрана телевизора.

— Да пошло всё! — швыряю беспроводной джойстик на диван.

Илья помалкивает, но на его лице расплывается довольная улыбка. Он не сводит взгляда от экрана, с кат-сцены, в которой его персонаж, после убийства моего в игре, трагично встаёт и смотрит на небо.

Зло встаю и шлёпаю босиком на кухню, не став даже отыскивать разбросанные в темноте тапочки.

— Эй, ты куда? Концовку пропустишь! — летит мне вслед.

— Мог бы и подыграть!

— Зачем же мне тебе подыгрывать? Я тебя слишком для этого уважаю.

— Как Смирновой подыгрывать, так ты первый!

— Когда это я ей подыгрывал?

— В прошлый раз у Кирилла когда собирались. В настолку.

— Ну, Лена такая эмоциональная, ей попробуй не подыграй…

— Ну вот иди и сиди у своей Лены! Раз её эмоции тебе дороже моих.

Распахиваю на кухне дверцу шкафа и достаю стеклянную бутыль с сиропом мохито. Пока намешиваю лимонад, следом из коридора на кухню вползает «победитель». Слышу, как он включает вытяжку.

— Даже не смей, — угрожаю ему липкой ложкой.

Илья откладывает пачку сигарет на стол. Складывает пальцами пистолет и, прищурив один глаз, делает «бах» в мою сторону.

— Да ладно тебе. Это же всего лишь игра.

— Вот именно! — громко кидаю ложку в раковину, она неприятно звенит. — Игра! Хоть в игре мне можно будет весело?

Илья делано оскорбляется. Ему бы в артисты, а не в медики.

— А так тебе со мной не весело? Вот и вся любовь, я понял.

Его весёлость выводит меня из себя окончательно.

— Да, знаешь, очень весело. Весело, что мне вечно приходится инициировать не то что встречи, а даже текстовые разговоры. Весело планировать свидания, исходя из твоего графика, а потом в последний момент всё равно двигать планы. Весело, что ты вечной уставший и…

Осекаюсь, увидев, как изменилось его выражение лица.

— Ну уж извини, — Илья избавляется от шутливости. — У меня работа такая. И ты не права. Я пишу тебе в любую свободную минуту.

— Знаю…

— Я предлагал съехаться. Ты сама сказала, что тебе пока так удобней.

— Наверное, всё-таки неудобно… не знаю.

Смотрю на стакан с лимонадом, но мне его уже не хочется. И вылить жалко.

— Тебе со мной так плохо? — вопрос Ильи застаёт меня врасплох.

— Нет. Ты чем вообще слушаешь?

— Ну, звучит будто плохо.

— Плохо, что ты вместо того, чтобы подойди и просто обнять меня, начинаешь переходить в атаку! Или мало тебе того, что в игре моего персонажа замочил, а? Решил меня и в жизни своей «нелюбовью» добить?

Илья подходит, заключает меня в объятья. Ревностно обвиваю его руками, утыкаюсь носом в плечо. От Ильи пахнет сигаретами и дезодорантом с морским ароматом или как-то там.

Стоим молчим какое-то время под шум вытяжки.

— Пойдём переигрывать? — спрашивает Илья, рассеянно накручивая на палец прядь моих волос. Обрежу я их после похорон, но сейчас они ещё достают до лопаток.

— Не нужны мне твои подачки.

— Тебе не угодишь…

— Могу перевезти свои вещи к тебе на выходных?

— Давай в среду. На выходных мне нужно съездить в Тулу. С меня пряник, только не злись.

— Фу, только не твои эти пряники, умоляю. Они такие приторные и начинка ещё эта твоя, буэ…

— Вообще-то клюквенная — топ.

— А зачем тебе ехать?

— Да так… По семейным делам.

Мне известно, что у Ильи натянутые отношения с отцом. Может, проблемы со здоровьем матери? Не дай бог.

— Что-то серьёзное?

— Нет, просто… Не забивай голову. Вернусь, расскажу.

— Прости, у тебя и так на работе стресс, с родителями что-то, а я тут разборки устраиваю. Точно ничего серьёзного?

Илья отстраняется, его взгляд скользит по моему лицу, задерживается на губах.

— Ничего, забей. Мне тоже мало времени, что мы проводим вместе. Надо как-то этот вопрос решать. Это важней.

Чувствую, как внутри всё сжимается в ожидании. Сейчас он наклонится, и мы начнём целоваться. Прокручиваю в голове, как неосторожно задену стакан с лимонадом локтем, он опрокинется, сладкая липкая лужа растечётся по столешнице и дальше на пол. Придётся идти за шваброй.

Илья щёлкает пальцами, отвлекая меня от «влажных фантазий».

— Ах да, чуть не забыл. Я тебе тут кое-чего прикупил.

Он уходит в коридор. Когда возвращается, в руках у него небольшой перцовый баллончик. Илья кладёт его на стол между нами, рядом с переставленным стаканом лимонада.

— Ты серьёзно? — выдаю я разочарованно. — Я не умею им пользоваться.

— Там нечего уметь. Одна кнопка. Просто носи с собой. Мне так будет спокойней.

Илья поднимает взгляд и, встретив моё кислое выражение лица, досадливо чешет голову. Спрашивает…

— Что не так? — голос Векши.

Он насторожённо косится на меня, прижимаясь плечом.

Перевожу на него заторможенный взгляд. Неожиданно задаюсь вопросом, нравятся ли Векше тульские пряники с клюквенной начинкой? И зачем всё-таки Илья ездил в родной город?

Жмурюсь от боли, прижимая к горлу пальцы. Зачем я тогда отказалась ехать на похороны? Зачем струсила? Я до сих пор корила себя за это малодушие. Ведь могла увидеть его родных, узнать, что произошло в те выходные, когда он ездил к матери. Но до этого момента я даже не вспоминала о той поездке. Да и какая теперь была разница?

Не сразу понимаю, что всё это время пропускаю разговор мимо ушей. Ярмола расспрашивает Овода о семье, тот неохотно отвечает.

Чтобы поскорее скрыть дрожь в руках, хватаю карту, на которой соединяла точки башен. Векша пытается меня задержать, что-то спрашивает, но я не слышу. Поднимаюсь и иду к Оводу. Протягиваю карту.

— Где? — побарывая боль в горле, произношу. — Живёт твоя семья?

Не могу больше выносить собственного молчания и множащихся за ним мыслей.

— Что, собралась в гости? — скептически вопрошает Овод.

Вражбит берёт карту, всматривается. Как по команде, лицо его меняет выражение.

— Что ты сделала? — строго спрашивает он, точно свысока удивившись.

Растерянно молчу, не до конца понимая претензию.

— Как ты это… соединила? — Овод требовательно выставляет ладонь. — Дай мне эту штуку.

Приняв маркер, вражбит принимается поспешно заканчивать за меня «соединение» башен, подправляя мою первоначальную задумку.

— Это ведь… — изумлённо выдыхает Ярмола, уставившись на полученный символ.

Символ представляет собой круг с лучами, обращёнными внутрь, к рогатому кругу поменьше.

— «Разум» в оковах «солнца», — свидетельствует Овод.

Скрещиваю руки на груди. Чего-чего? Оборачиваюсь и смотрю вопрошающе на Векшу. Тот успел принять напряжённый вид. То ли из-за того, что я его проигнорировала, то ли из-за слов вражбита.

— Составляющие знака подчинения, — понизив голос, поясняет Векша.

Наши взгляды сталкиваются, и вдруг я вспоминаю, как он дважды использовал на мне этот знак. Странные были ощущения. Полёт сквозь тьму, рывок, будто тебя хватает альволовка и пытается сплести в кокон.

В первый раз мне удалось вырваться. Полагаю, свою роль сыграла злость. Я была в бешенстве после того, как он отхлестал меня по заду. Во второй раз всё вышло иначе. Тогда я была уверена, что меня сожрёт огромная гидра, и нырнуть в такой кокон было совсем что стремление спрятаться от переполняющих чувств…

Меня пронзает неприятная догадка. В ушах звучат строки баллады, что некогда разыгрывали скоморохи: «Своей правдой ты вела меня за собой, возрождая во мне…»

Как же там было дальше?

Не успеваю достать дрожащими руками неработающий сотовый, чтобы воспользоваться им как зеркальцем. Ярмола задумчиво трёт подбородок, продолжая спрашивать:

— Но зачем альвам выстраивать знак подчинения размером с материк?

Вспоминаю день, когда дала Векше котелком по голове. Тогда Овод расположил вокруг здания «точки» с кровью, активизировав их на Векше в центре, чтобы создать мощный знак подчинения. Стало быть, башни служили своего родом «точками» только в масштабе материка? Очередная жуть!

Овод дёргает уголком рта.

— Без понятия.

— Может, оно просто совпало? — не отстаёт Ярмола. — Ну… бывает ведь такое? Смотришь, смотришь, и вдруг видишь узор там, где его вовсе нет.

— Вот только он есть.

Замечаю, что вражбит скребёт ногтем одну из точек башен на карте, будто она значимей остальных. Когда он убирает палец, вижу, что башни на том месте нет. Но, если судить по рисунку, быть она там должна.

Роняю телефон. Векша, успевший подойти, подбирает его за меня и протягивает обратно. Чувствую, как он пристально смотрит мне в лицо, но взгляда не поднимаю. Только нервно сглатываю.

***

Через два дня, когда земля после грозы немного подсохла, было принято решение продолжить путь на северо-восток.

Туман к тому времени рассеялся, открыв светлое, невинное небо, на которое хотелось смотреть долго и без всякой тревоги, предаваясь спокойной и сытой мечтательности.

На краю ольшаника им повстречался пастух с гуртом свиней. Завидев чужаков, пастух сильно помрачнел. Подозвал пса коротким свистом, перехватил посох и стал поперёк тропы. Нетрудно было догадаться, что к незнакомцам в этих местах он не питал особой сердечности, а к незнакомцам столь подозрительного вида — и подавно.

— Клеймённые, стало быть? — пастух сплюнул в сторону, не отводя взгляда с Ярмолы и Векши. — Али рабы?

Накануне перед сном Хонза заметил, как Таня, дождавшись, пока полукровок впадёт в полудрёму, украдкой вывела маркером у него на лбу поросячью морду с пятачком.

— Ближе к последнему, — ответил пастуху Хонза. — Мы их пометили. Чтобы не разбежались, как твои свиньи.

Ярмола смутился, а Векша стиснул зубы так, что, судя по звуку, не иначе как отколол один. Хонза посмотрел на полукровка в упор, размышляя, что нет ничего страшнее человека, который обожает потешаться над другими, но совершенно не выносит, когда потешаются над ним.

Мало-помалу пастух всё же оттаял. Они сторговали у него поросёнка, — худого и визгливого, — и к полудню развели костёр на сухом взгорке. Векша счёл сделку неудачной. Среди гурта он успел присмотреть свинью куда внушительнее и теперь поглядывал на неё с таким укором, будто она лично его разочаровала, не явившись к вертелу добровольно.

Оставшиеся свиньи бродили понизу, рыли кочки и сердито похрюкивали; пастуший пёс лежал у огня, не спуская глаз с пришельцев.

Сперва пастух отвечал скупо, с явной неохотой, но постепенно разговорился и рассказал, что место, куда они направлялись, слыло проклятым. Никто из местных без крайней нужды туда не совался. Да и крайняя нужда, по его словам, должна была быть такой, чтоб человеку легче стало в омут головой, чем на ту дорогу ногой.

— То всё Гуляющая Башня, — ворчал пастух своим дремучим говором. — Кто её увидит, тот следующего оборота не дождётся.

Когда они распрощались с пастухом и двинулись дальше, Овод пояснил:

— Должно быть, он говорит о башне альвов.

Ярмола с живым интересом склонил голову:

— Почему же она гуляющая? Неужто сама по себе ходит? И как её тогда догнать?

— Скоро увидите.

— Нет, Векша! Мы не станем красть свинью, — донёсся из-за спины неокрепший голос Тани.

— Цыц, потом ещё спасибо мне скажешь.

Что именно Таня сказала после этого, Хонза так и не понял, но свинья, к счастью, уцелела.

Когда день перевалил за середину, земля начала сходиться в широкую складку. Открывалась ложбина, незаметная издали.

Ниже по склону, между валунами, они увидали лосиху. Тёмная и длинноногая, с мокрой шерстью на загривке, она казалась частью травы и камней. Заметив людей, лосиха не бросилась прочь. Лишь повела ухом, посмотрела на них одним круглым глазом и медленно уплыла за деревья.

Вскоре из травы начали вставать папоротники. Сперва самые обыкновенные, по колено, затем всё выше и крупнее, с широкими влажными листьями, каким не полагалось расти в северной земле. Мхи на камнях становились ярче и мягче; в глубине их зелени проступало слабое, затаённое свечение.

Переступая с камня на камень, Хонза старался не подвернуть ногу. Вода бежала рядом, звенела под корнями, срывалась вниз тонкими невидимыми струйками, исчезала и вновь проступала.

— Эй, ты как? — Хонза оглянулся и уставился на Векшу. — Если нужен привал, так давай остановимся.

Полукровок, припавший к земле возле ручья, не шевельнулся. Он сидел, повернувшись к Хонзе слепым глазом. Наклон головы, напряжённые плечи, сгорбленная спина, пальцы, вцепившиеся в скользкие корни. Векша будто тянулся к воде, чтобы напиться, но застыл, весь обратившись в слух.

— Не поможет. Это всё равно что учиться ходить или выговаривать первые слова. Проклятье! Чувствую себя жалким младенцем.

— Ты сейчас о чём?

— Об этом месте. Я не могу быть уверенным в следующем шаге, пока не доверяю собственному телу…

Полукровок спохватился, запоздало поняв, что нечаянно сболтнул лишнего, выдав тем самым свою уязвимость. Вероятно, подобная откровенность была ему непривычна; оттого Векша разом испугался и рассердился.

— Не бери в голову.

— Насколько мне известно, — мягко продолжил Хонза, осторожно подбирая слова, чтобы снова не задеть больного места, — альвам легче ориентироваться под землёй, в Галлу-Дар. Странно, что у тебя выходит наоборот.

Векша помолчал, и Хонзе стало казаться, что тот пропустил его слова мимо ушей. Но он всё же ответил:

— Представь. Тебя увезли с родной земли, когда ты ещё лежал у матери на руках. И вот ты повзрослел, вернулся. Только люди вокруг говорят, а ты ни слова не понимаешь. Пища на вкус чужая, живот твой к такой не привык. Даже воздух… туго входит в грудь. Что ты почувствуешь?

— Почувствую себя чужим среди своих.

Векша как-то странно на него покосился, точно собирался сказать что-то ещё. Нервно мотнул головой и, не говоря больше ни слова, пошёл следом за остальными.

Хонза замыкал шествие. Перед внутренним взором снова вставала болотная ночь. Отголосок пережитого безумия всё ещё не рассеялся, он цеплялся за Векшу, оставляя за ним тревожный след. Однако полагаться на Таню в этом вопросе было бессмысленно. Девушка либо намеренно не замечала, что с Векшей что-то происходило, либо всё понимала, но предпочитала говорить об этом с полукровком наедине. Во всяком случае, Хонзе хотелось в это верить. Потому что если Таня и вправду ничего не замечала, заслоняясь от очевидного какой-то внутренней защитой, дело принимало куда более шаткий и недобрый оборот.

Вскоре ложбина оборвалась висячим садом. Другого сравнения Хонза подобрать увиденному не смог.

Начало сада венчала молельня. Вернее, сперва Хонза решил, что перед ними возникла именно молельня. На краю первого уступа стояли древние камни: огромные, грубо вытесанные, потемневшие от влаги и времени. Одни торчали прямо из земли, словно зубы великана; другие лежали поперёк тяжёлыми перекладинами. Вместе они образовывали неполное кольцо, разомкнутое в сторону спуска, и через этот разрыв открывался вид на нижние террасы сада.

Камни не казались поставленными человеческими руками. Слишком они были старыми, слишком тяжёлыми и слишком прочно сросшимися с местом.

— Весельчак! — сложив ладони рупором, позвал Овод. — Весельчак, ты здесь? Это я!

— Что ещё за Весельчак? — насторожился Векша.

— Старый друг.

Полукровок скрестил руки на груди, но поморщился и свесил их обратно.

— Не похож ты на человека, у которого водятся друзья… разве что выдуманные.

— Не суди по себе.

Овод разочарованно оглядывался по сторонам, становясь похожим на мальчишку, позвавшего товарища во двор и не дождавшегося ответа.

— Да уж, столько лет прошло. Наверное, здесь его больше нет. И всё-таки я хотел бы проверить. Подождите, я быстро.

Овод и Векша ушли, оставив их ждать у камней. Таня развлекалась тем, что дула в дудочку. Ярмола с терпеливым усердием пытался научить её какой-то простой мелодии. Поэтому возвращение Векши возвестил прежде всего его громкий и чрезвычайно выразительный голос:

— Если ты сейчас же не заткнёшь свою дудку, я вобью её тебе в задницу так глубоко, что…

Векша запнулся. Перед ним сидела Таня. С дудочкой в руках и таким ошеломлённым лицом, что Хонзе стало её мучительно жаль. Видимо, полукровок решил, что виновником отвратительных звуков был Ярмола.

— Эм… я хотел сказать, — Векша нервно мотнул головой, застряв где-то между мальчишеской стыдливостью и прищемлённой горделивостью, — вон там птичка поёт. Хватит дудеть и прислушайся. Разве не славно поёт, а?

Таня решила не отставать и переобулась на лету с не меньшим изяществом. Пока Векша мямлил, она успела облачиться в достоинство оскорблённой ледяной дамы, мечущей взглядом молнии, и сделала это с таким мастерством, что ни дорожная грязь, ни усталость после долгого перехода нисколько не умалили царственности её образа. При деятельном поддакивании Ярмолы она обстоятельно и доходчиво объяснила Векше, что, к кому бы он ни обращался, говорить подобным образом с друзьями есть самое настоящее свинство.

Понаблюдать за тем, как Векша, извиваясь ужом, пытается выпутаться из собственного промаха, Хонзе не дали. Появился Овод. Вражбит покачал головой. Весельчака он так и не нашёл.

К тому времени низкое, мутноватое солнце за их спинами вдруг прорвало дальнюю пелену тумана. Луч скользнул между камнями, прошёл сквозь разомкнутое кольцо и ударил вниз, в глубину сада. На краткое мгновение влажный воздух вспыхнул, и далеко за горными уступами, на белёсом фоне проступило нечто неясное.

Поначалу Хонза принял это за обман зрения. За мираж. За вертикальную тень, вытянутую светом между слоями пара. Но тень постепенно темнела, сужалась, становилась всё отчётливее, пока из тумана не поднялся шпиль, рассекающий белую мглу с прямотой заточенного лезвия.

Хонза моргнул. Шпиль не исчез. Он уходил вверх гораздо выше, чем, казалось бы, позволяла глубина пространства. Башня, которой он принадлежал, должна была быть огромной. Настолько огромной, что её следовало бы заметить ещё от озера, с гривы, а может быть, даже из болот! Однако прежде там ничего не было.

Хонза прищурился. Зрение снова начинало его подводить.

— Это… то самое, о чём говорил пастух?

Овод кивнул:

— Да, башня альвов. Последняя из тех, что сумела сохранить свой первозданный облик. Хворь называла её Анзагар'Тор. В переводе на ирийский: пятое жало. Но между собой мы называли её просто пятой башней. Её можно увидеть, когда солнце стоит под нужным углом и свет проходит сквозь каменное кольцо. В другое время она исчезает.

Хонза наморщил лоб. Стало быть, миражом была не башня. Миражом было то, что её скрывало.

Тёплый воздух, поднимавшийся из глубин Галлу-Дар, дрожал над садом, и потому башня будто смещалась с места на место: казалась то ближе, то дальше, то левее, то выше или ниже. Словно её возвели не в одной-единственной точке мира, а привязали сразу к нескольким, и солнце лишь на короткое время указывало, где следует искать настоящую.

— Но те башни, что я встречал прежде, были похожи на человеческие постройки, — с сомнением заметил Хонза.

— На месте некоторых разрушенных башен позже возвели людские крепости, верно, — ответил Овод. — Просто эта осталась нетронутой.

— Что же было способно разрушить такие махины?

— Не знаю. Землетрясения, войны, нестабильность грозовых узлов… Причин достаточно.

Векша, ничуть не впечатлённый увиденным, зевнул:

— Её ж издалека видно. Какая тогда это тайная сокровищница?

— Тайна не в самой башне, а в пространстве вокруг неё, — продолжил Овод. — Стоит приблизиться, и начинаешь плутать. Ходишь кругами, будто место само не желает тебя пропускать. К тому же там непроходимые скалы. Поэтому мы пойдём под землёй.